Охотничий праздник

Пока я занимался этими наблюдениями, лодку мою понесло к уткам так близко, что оставалось только хорошо прицелиться и спустить курок. Из одного ствола я намеревался выстрелить по плавающим птицам, а другой заряд приберегал для стаи, когда она вспорхнет. Сказано — сделано, и в результате оказалось, что на воде плавало штук двадцать убитых уток. Но ни одна из них не попала в мои руки, так как в следующее мгновение внимание мое было привлечено таким обстоятельством, которое заставило меня совершенно забыть о красноголовых, диких и канифасовых утках. Еще раньше, приближаясь к этим птицам, я несколько раз с удивлением посматривал на странное поведение моей собаки. Она лежала в тени веток, забившись в переднюю часть лодки, но время от времени вскакивала, как-то по-особому взвизгивала, поглядывала вокруг рассеянным взором, и опять ложилась на свое прежнее место. Кроме того, время от времени ее начинало так сильно трясти, что даже зубы ее непроизвольно и неприятно щелкали. Занятый своими утками, я хотя и видел все это, но не придавал никакого значения, полагая, что собака не особенно привыкла к речным прогулкам. Но не успел я разрядить свой второй ствол, как собака до такой степени привлекла к себе мое внимание, что в продолжение доброй секунды я не мог думать ни о чем другом. При звуке выстрела животное вскочило на ноги и теперь с жалобным воем стояло всего в трех шагах от меня. Глаза его неподвижно остановились на мне с диким, неестественным выражением, из раскрытой пасти свесился воспаленный язык, и изобильная пена текла по губам. Тут только я понял, что собака неожиданно взбесилась!

Мне уже не раз случалось видеть бешеных собак, и признаки водобоязни были мне хорошо известны. Я ожидал неминуемой гибели и первое время находился в состоянии полного оцепенения.

Смерть, ужасная смерть смотрела на меня глазами этого животного! Потом инстинкт самосохранения заговорил во мне, и я, подняв ружье, взвел курок. Но, как видно, страх отшиб у меня память, и я совершенно забыл, что за минуту перед этим разрядил оба ствола, стреляя в уток. Собака находилась так близко от меня, что при малейшей попытке зарядить ружье она имела полную возможность броситься на меня и помешать этому намерению. Оставалось только повернуть ружье прикладом вверх и действовать им как дубиной в случае необходимости. Я осторожно сделал это и в то же время отступил назад к самому рулю. Но от этого мое положение мало улучшилось, ибо моя лодка была таких маленьких размеров, что достаточно было одного неосторожного движения, чтобы опрокинуть ее. А мне к тому же приходилось стоять и готовиться к битве с бешеной собакой! Да при этих условиях даже и искусный канатоходец, и тот бы не смог сохранить равновесие! А собака по-прежнему продолжала стоять, опираясь передними лапами на одну из скамеек и вытаращив на меня свои жуткие глаза. Я боялся пошевелиться, опасаясь, что какое-нибудь неосторожное движение с моей стороны даст повод для нападения. Первое время я было хотел покинуть лодку и броситься в воду; место было довольно мелкое, не глубже пяти футов, но зато дно было покрыто мягким илом, так что ноги мои, чего доброго, могли погрузиться еще на целый фут, так что здесь нечего было и думать о том, чтобы перейти вброд.

Не попробовать ли мне достигнуть берега вплавь? Но лодка отстояла от него на добрую полумилю, и едва ли кому-нибудь удалось бы в одежде проплыть подобное расстояние. А с другой стороны, я был почти уверен, что при первой попытке с моей стороны раздеться собака не преминет броситься и искусать меня. Но если бы мне даже и удалось снять одежду и броситься в воду, то что мешало собаке перескочить через борт лодки и напасть на меня в воде? Я содрогнулся при одной мысли об этом… Таким образом, пришлось отказаться от всяких попыток к бегству и неподвижно ждать решения своей участи; я боялся даже сильно дышать, чтобы этим не нарушить нашего временного перемирия. Так прошло несколько минут, которые показались мне вечностью. К довершению ужаса я заметил, что лодку быстро несло вперед, и она, выйдя из зарослей дикого сельдерея, направлялась в открытое море. А там как раз виднелся целый ряд скал, и было ясно, что лодка, предоставленная самой себе, через десять минут неминуемо должна была наскочить на эти скалы. Мне, таким образом, предстоял выбор: или прогнать собаку, которая мешала мне взяться за весла, или избежать битвы с нею и дать лодке разбиться вдребезги. В последнем случае меня ожидала верная смерть, тогда как борьба с собакой могла еще закончиться в мою пользу. Собака точно поняла мысли, которые с быстротой молнии пролетели в моей голове; животное переменило свое положение, соскочило со скамейки и с пугливым видом опять забилось в свой угол.

Первым моим движением было броситься к веслам, но потом я решил, что на всякий случай не мешает зарядить ружье. Это, конечно, было сопряжено со значительной потерей времени, так как шум прибоя уже явственно доносился до моих ушей. Я быстро зарядил оба ствола, взвел курки, ни на минуту не теряя из виду малейших движений собаки. Если бы болезнь не лишила свойственного ей ума, то она, конечно, поняла бы, к чему клонятся те движения, которые я проделывал, и прервала бы их немедленным нападением.

Хотя шум прибоя грозно напоминал о близкой опасности, но я не смел спешить и решился даже приложить приклад к плечу, чтобы прицелиться в собаку, тихонько наклонил ружье и, когда мне показалось, что дуло приняло надлежащее направление, быстро спустил курок.

За шумом прибоя выстрела почти не было слышно, но я увидел, что собака опрокинулась на бок и судорожно задвигала ногами; красное пятно между ребрами указывало на то место, куда попал заряд, и надо полагать, что рана была смертельной. Но для большей безопасности я вторично прицелился и разрядил на собаку второй ствол ружья. С этого момента движения ее прекратились, и она вытянулась на дне лодки во всю свою длину. Но и я тоже находился на волосок от смерти, так как лодка достигла уже пенистой полосы и вертелась на воде как перышко. К счастью, я умел отлично грести и с силой отчаяния налег на весла. Понемногу лодка начала мне повиноваться, и я, вздохнув свободно, направился к берегу. После такого страшного происшествия мне и в голову, конечно, не приходило разыскивать моих убитых уток, да и течение унесло их. Я благополучно добрался домой с твердым намерением никогда больше не отправляться на охоту с собакой, с которой я хорошо не знаком.

Глава XVII. ОХОТА НА ВИГОНЕЙ

На следующий день у нас сломался фургон, что значительно замедлило наше путешествие. При помощи проводников Джек так ловко исправил его, что он стал еще крепче, чем был прежде. Тем не менее мы потеряли много времени и в этот день проехали всего десять миль. На протяжении этого пути нам не встретилось ни одного животного, на которого стоило бы охотиться, и таким образом мы остались без темы для нашего вечернего разговора. К счастью, англичанин вызвался рассказать об охоте на вигоней, на которой он сам присутствовал, путешествуя по высоким плоскогорьям перуанских Андов.

«Когда Пизарро и его испанцы впервые проникли в гористые местности Перу, то они с удивлением узрели новых для них животных: ламу, гуанако и вигонь. У гуанако шерсть плохого качества, и мясо ее считается безвкусным, зато из прекрасной шерсти вигони делаются плащи, которые продаются потом по двадцать и даже тридцать фунтов стерлингов за штуку. В тех краях каждый считает своей обязанностью обзавестись подобным плащом или пончо; понятно, что только богачи могут носить плащи из чистой шерсти вигони, а индейцы, пастухи и углекопы довольствуются пончо из шерсти ламы. Ввиду большого спроса на вигоней, в Андах обитает много людей, занятых исключительно охотой па это животное. Но надо иметь в виду, что охота на вигоней никоим образом не может быть причислена к легким. Охотнику приходится отказаться от удобств цивилизованной жизни и постоянно пребывать в местностях, лежащих высоко над уровнем моря и отличающихся суровым климатом. Нередко приходится ночевать под открытым небом и в лучшем случае довольствоваться пещерой или хижиной, построенной собственноручно. В этих местах почти нет никакого топлива, и холодное время года здесь напоминает лапландскую зиму. В случае неудачной охоты приходится иногда знакомиться со всеми ужасами голода и питаться корнями и ягодами. Кроме того, охотника на каждом шагу ждут бездонные пропасти, ненадежные мосты, скользкие дорожки и предательские горные потоки. Словом, жизнь человека, занятого охотой на вигоней, полна трудов, неприятностей и опасностей.

Тем не менее, проезжая через Перу, я непременно хотел принять участие в охоте на вигоней. Покинув один из южноамериканских городов, расположенных у подножия Андов, я начал взбираться по склонам этих гор и после больших трудов достиг возвышенной и безлюдной местности, известной под названием Пуна. Когда я поднялся на высоту 14.000 футов над уровнем моря, то кругом меня исчезли последние следы хлебопашества, и виднелись только стада полудикого скота под охраной пастухов, имевших не менее дикий вид. Пуна считается любимым местопребыванием вигони, а потому и охотникам на этих животных приходится проводить большую часть своей жизни в этой негостеприимной местности. У меня было рекомендательное письмо к одному из таких охотников, а также я получил указания, где мне его найти. Переночевав в хижине одного пастуха, я на следующий день сделал еще миль десять по гористой местности и наконец-таки разыскал жилище нужного мне охотника. Он только что возвратился с охоты и был занят снятием шкур с убитых животных, у его ног сидело около десятка маленьких собак, похожих на лисиц. Я имел возможность немедленно познакомиться с их злобным нравом, так как, завидев меня, они бросились мне навстречу с яростным лаем и мешали моей лошади подвигаться вперед. После долгих ругательств и нещадных побоев хозяину удалось наконец успокоить своих собак и дать им понять, что я приехал сюда не для того, чтобы быть разорванным на части. После этого я слез с лошади и вошел или, вернее, вполз в хижину.

Она представляла из себя круглый навес, стена которого была сделана из камней и глины, балками, поддерживающими крышу, служили стволы американских алоэ, единственного древовидного растения, встречающегося в окрестностях Пуны. На балках лежал толстый слой сухой травы, которая, на случай ветра, была привязана толстыми канатами, скрученными из той же травы. Пара больших камней, лежащих на полу хижины, служила очагом, а дым выходил через небольшое отверстие, оставленное в крыше. Владелец хижины принадлежал к одному из тех горных племен, которые никогда не были окончательно подчинены испанцами, и только миссионерам удалось превратить этих диких индейцев в послушных католиков.

После скромного завтрака, приготовленного нами самими, мы с индейцем отправились на охоту. Дорога наша часто приводила к замерзшим и скользким тропинкам, проходившим по самому краю высоких утесов, нависших над пропастью. Вскоре внимание мое привлекли к себе какие-то двигавшиеся предметы. Присмотревшись хорошенько, я увидел целое стадо довольно крупных животных, покрытых рыжеватой шерстью. Они с ловкостью серн прыгали со скалы на скалу и стрелой проносились по самым узким и опасным тропинкам. Я полагал, что это вигони, но мой товарищ разочаровал меня, сказав, что это гуанако, и что на них пока не стоит тратить выстрела, так как он мог напугать вигоней, которые, по мнению индейца, должны были находиться где-нибудь поблизости.

Гуанако и вигони принадлежат к одному и тому же семейству, с той разницей, что вигони живут в равнинах, тогда как гуанако чувствуют себя хорошо только в скалистых местностях и плохо бегают по равнинам, что, конечно, зависит от их вывернутых копыт, удобных только для прыгания со скалы на скалу.

Вскоре мы вышли на ровную местность и увидели вдали пасущееся стадо вигоней. Эти красивые животные своей стройностью напоминали благородных оленей. Кто хоть раз в жизни видел вигоней, тот никогда не забудет красно-оранжевого цвета их шелковистой шерсти. Перед нами было штук двадцать этих животных, и все они мирно паслись, за исключением предводителя и патриарха стада, который заботился об общей безопасности и, высоко подняв голову, недоверчиво поворачивал ее во все стороны.

— Ну, сеньор, — сказал охотник, обращаясь ко мне, — если только нам удастся подстрелить предводителя, то все стадо будет в наших руках.

— Каким же это образом? — спросил я.

— Увидите потом, а пока имейте в виду, что стадо направляется к тому утесу, — ответил индеец, указывая на скалу, которая лежала отдельно на краю равнины. — Туда-то нам и надо теперь поспешить!

Мы осторожно пробрались к указанному месту, так что теперь утес лежал между нами и приближавшейся дичью. Нам удалось взобраться на самый утес, и его зазубренные края представляли из себя естественные бойницы, которыми нам оставалось воспользоваться надлежащим образом. Тем временем стадо успело подойти к нам на расстояние выстрела. Мой проводник шепнул мне, что я должен стрелять только после него и что мы оба должны целиться в предводителя. На этом индеец особенно настаивал, и я обещал следовать его совету.

Не предчувствуя опасности, стадо подходило к нам все ближе и ближе, и я невольно любовался предводителем, шедшим впереди, его огненными глазами и гордыми поворотами головы, когда он, поглядывая назад, приглашал стадо следовать за собой.

— Надо полагать, что его мучают паразиты, — тихонько сказал мой товарищ, — в таком случае он подойдет сюда, чтобы потереться о скалы.

И действительно, к нашей несказанной радости стадо рысью подвигалось по направлению к утесу. Но вдруг предводитель остановился, и хотя ветер нам благоприятствовал, животное почувствовало, должно быть, близкую опасность. Закинув голову назад, патриарх стада топнул ногой и испустил свист, похожий на звук, издаваемый оленем. В ту же минуту мой товарищ выстрелил из своего ружья, и предводитель стада, подпрыгнув вверх, упал на землю.

Полагая, что остальные животные обратятся в бегство, я собрался было стрелять в них, хотя они и находились еще далеко от меня. Но индеец не дал мне привести в исполнение это намерение и воскликнул:

— Стойте! Вскоре будет лучшая цель для ваших выстрелов. Посмотрите-ка туда. Ну, сеньор, теперь давайте, если вам угодно!

К моему великому удивлению, стадо и не думало убегать, но рысью приближалось к тому месту, где пал предводитель. Окружив его труп, животные подняли жалобный вой, и их грустный вид растрогал бы всякого, но не охотника, который, как известно, не знает сострадания. Нимало не задумываясь, я выстрелил из обоих стволов моего ружья, заряженного крупной дробью, и когда пороховой дым рассеялся, то около предводителя лежало еще несколько убитых и раненых. Но остальные по-прежнему оставались на месте, и нам с индейцем оставалось только поочередно стрелять и заряжать свои ружья, пока мы не покончили со всем стадом.

Индеец имел полное право сказать, что в этот день мы не потратили даром своего времени, и наша добыча могла быть оценена не менее как в сто долларов. Но мой спутник тут же заявил, что такие счастливые случаи крайне редки, и ему приходилось иногда бродить целыми неделями, не подстрелив ни одной вигони. За всю свою долгую охотничью жизнь ему всего два раза удалось убить целое стадо. Однажды, одев на себя шкуру вигони, мой индеец близко подошел к стаду и успел перебить значительную часть его, прежде чем оно обратилось в бегство.

Нам следовало вернуться теперь в хижину и взять лошадей для перевозки добычи. Чтобы держать в страхе волков и кондоров, мой товарищ применил очень простое средство, к которому прибегают также и охотники Севера: вынутые из животных пузыри были наполнены воздухом и привязаны около трупов к высоким жердям, так что ветер постоянно играл этими пузырями. Как ни хитер горный волк, но это пугало наводит на него страх, так же как и на кондора. Было уже совершенно темно, когда мы достигли хижины моего индейца. Жаркое из вигони оказалось очень вкусным; мы запили его несколькими глотками настоящей каталонской водки и, выкурив по сигаретке, легли спать, очень довольные охотой этого дня».

Глава XVIII. ОБЛАВА НА ВИГОНЕЙ

«Весь следующий день, — продолжал англичанин, — мы посвятили охоте на гуанако. После долгих трудов нам удалось убить многих этих животных. Они отличаются большой осторожностью и в горах всегда находятся на самых возвышенных местах, чтобы иметь возможность издали заметить приближение охотника. Кроме того, надо иметь в виду, что раненые гуанако стремительно взбираются на крутые скалы и отправляются умирать в места, совершенно недоступные для человека, поэтому охотник на гуанако должен быть хорошим стрелком, чтобы сразу убить это животное.

Во время этой охоты я узнал от моего приятеля-индейца, что его одноплеменники устраивают иногда целые облавы на вигоней. Само собой понятно, что во мне тотчас же проснулось желание присутствовать на подобной облаве. Оказалось, что через несколько дней мой индеец должен был отправиться на одну из таких облав, устраиваемых его племенем ежегодно.

Накануне назначенного дня мы прибыли в деревушку этого племени, которая состояла всего из нескольких хижин, разбросанных на дне глубокой пропасти Кордильеров. Благодаря такому положению, климат здесь был мягче, чем в районе Пуны, а потому жители деревни могли возделывать маис и сахарный тростник. Эти индейцы считались мирными, но признавали христианство только на словах, хотя церковь с крестом и составляла главное украшение их деревни. Священник был единственным белым, жившим в этой деревне, и сопровождавший меня индеец представил меня этому почтенному патеру, который отнесся ко мне дружески. К величайшему моему изумлению, это духовное лицо должно было принять участие и даже играть главную роль в предстоявшей облаве, он больше всех интересовался успехом этой охоты и, как я узнал это потом, имел к тому вполне основательные причины: прибыль от этой облавы составляла часть ежегодного дохода почтенного патера.

Накануне предстоявшей охоты священник всячески помогал своим прихожанам в их приготовлениях и щедро наделял их разными советами.

Я жил в доме патера, и он делил со мной трапезу, которая состояла в основном из жирных куриц, приправленных крепким испанским перцем.

На другой день перед выступлением охотников был отслужен молебен, после чего наш караван начал взбираться по крутым дорожкам, ведшим в Пуну. Наше шествие имело очень живописный вид, так как с нами было много лошадей, мулов и лам, среди которых теснились мужчины, женщины, дети и собаки. Казалось, будто деревню покинули все живые существа. Это последнее замечание вполне соответствовало действительности, ибо охота на вигоней продолжается не один день, а целые недели. Поэтому приходится брать с собой палатки, одеяла, кухонную посуду, и присутствие женщин на облаве оказывается таким же необходимым, как и присутствие мужчин. Они должны заботиться о порядке в лагере, варить пищу и, при случае, оказывать услуги на самой охоте.

Некоторые из мулов были нагружены предметами, назначения которых я никак не мог понять. Тут были груды тряпок, длинные и короткие канаты и пучки колье. Мне некогда было расспрашивать обо всем этом, так как мне стоило немало труда править моей лошадью по скользким и крутым тропинкам. Спустя некоторое время наше путешествие было прервано неожиданной остановкой.

— В чем дело? — спросил я.

— Гуаро, — спокойно ответили мне люди, находившиеся впереди меня.

Это название особого рода моста, по которому нам предстояло проходить. Мне никак не верилось, что можно переправляться по такому мосту, хотя патер и уверял меня, что часа через два мы все будем уже находиться по ту сторону пропасти, которая зияла перед нами.

Гуаро состоял только из толстого каната, протянутого над пропастью; при помощи блока по этому канату скользило выдолбленное бревно, имевшее форму корыта; привязанная к корыту веревка позволяла протягивать его то к тому, то к другому краю пропасти. Я никогда не забуду неприятного чувства, которое я испытывал, пока меня переправляли в этом корыте.

Сначала меня привязали к нему лицом кверху, а ногами велели обхватить главный канат, и в таком приятном положении я повис над бездной. После долгих подергиваний и вздрагиваний корыто благополучно достигло противоположного края, и я мог снова встать на ноги.

В награду за это неудобное путешествие я вволю нахохотался над толстым и пузатым патером, который имел необыкновенно забавный вид, когда его переправляли в том же корыте. Но почтенный священник нисколько за это не обиделся и уверял меня, что вполне привык к такого рода путешествиям, а потому и не испытывает ни малейшего страха.

Только к вечеру мы добрались до места нашей охоты, и потому она была отложена до следующего дня, а пока все занялись устройством лагеря. Лучшая палатка была разбита для патера, и он любезно пригласил меня ночевать у него. Вечер был холодный, да, кроме того, мы находились еще на значительной высоте, а потому следовало подумать о разведении огня для того, чтобы погреться и сварить ужин. Поблизости не было другого топлива, кроме навоза, и детям не стоило никакого труда набрать его в достаточном количестве, так как равнина, на которой мы остановились, служила пастбищем стадам лам и рогатого скота. Наутро, еще задолго до восхода солнца, часть индейцев направилась к соседним высотам в сопровождении женщин и детей, которые несли вышеупомянутые колья, веревки и связки тряпок. Час спустя туда же направились и настоящие охотники, то есть загонщики со своими собаками. Я охотно пристал бы к этому отряду, но патер заявил притязание на мое общество и обещал провести меня в такое место, откуда я могу прекрасно видеть все подробности интересовавшей меня облавы, а пока что мы сели на коней и отправились туда, где работали женщины и дети. Все они были заняты устройством ограды из кольев и канатов, на которые потом были повешены куски бумажной ткани. Они свешивались почти до земли и развевались по ветру. Эта ограда имела круглую форму и осталась открытой с той стороны, откуда ожидалась дичь.

Когда все приготовления были окончены, рабочие разделились на две части и вытянулись в две линии, начиная от входа в ограду, так что получилось нечто вроде исполинской воронки, имевшей в своем широком конце около двух миль. После того дети и женщины, не покидая своих мест, уселись на земле в ожидании той дичи, которую должны пригнать взрослые охотники. Они понемногу приблизились к ограде и тоже развернулись полукругом с тем расчетом, чтобы концы этого полукруга пришли в соприкосновение с краями той живой воронки, которая выстроилась у входа в ограду. Благодаря этому образовалось замкнутое помещение громадных размеров, внутри которого, обезумев от страха, металось стадо вигоней. Бедные животные не знали, в которую сторону им напра виться, так как впереди их ожидала ограда, а с боков и сзади они натыкались на охотников и их помощников, которые встречали животных громкими криками и заставляли их снова возвращаться к ограде. Мы с патером стояли на возвышенном месте и могли отлично видеть, что наша добыча состояла из нескольких стад вигоней. Это привело почтенного патера в прекрасное настроение, и он то и дело выкрикивал:

— Смотрите! Смотрите! Одно, два, три, четыре стада, и все большие!

Но вдруг голос патера изменился, и он воскликнул жалобным тоном:

— Jesus, Maria! Как сюда попали проклятые гуанако?!

Присмотревшись хорошенько, я действительно увидел среди вигоней стадо гуанако, но никак не мог понять, почему присутствие этих животных вызывало гнев и проклятия благочестивого патера.

— Ах, — сказал он, вздыхая, — эти гуанако испортят всю охоту, и она не даст никаких результатов!

Продолжая стонать и называя гуанако еретиками, патер объяснил мне, что эти безбожные животные не питают никакого уважения к канатам, перескакивают через ограду или прорывают ее и таким образом указывают путь к бегству и остальным животным. Вигоней было штук пятьдесят, и потеря подобной добычи была, конечно, весьма чувствительной для патера и для всего индейского племени. Но теперь уже не было возможности отделить гуанако от остальных животных, так как все они густой толпой понеслись ко входу в ограду и были загнаны в нее надвигавшимися охотниками. Все же удалось выгнать гуанако из ограды, и вход в нее был быстро заделан при помощи новых кольев и канатов. После этого началось избиение вигоней, для чего охотники вооружились своими «бола», тяжелыми шарами, привязанными к длинной веревке. Размахивая шарами над головой, охотник бросал их в намеченное животное, и вскоре вся внутренность ограды была усеяна мертвыми и умиравшими вигонями. Затем наступили взаимные поздравления, и всюду слышался радостный говор.

Мясо вигоней было распределено между различными индейскими семействами, а кожи принадлежали церкви, т. е. патеру, что, конечно, было львиной долей добычи. Веревки и колья, из которых была сделана ограда, пришлось перенести на другое место, так как облава должна была продолжаться еще девять дней. За это время были убито 500 вигоней, 20 гуанако, несколько оленей и с полдюжины черных медведей, случайно попавших».

Глава XIX. ОХОТА НА БЕЛКУ

Нам приходилось ехать теперь среди невысоких гор, и дорога с каждым шагом становилась тяжелее, так как приходилось спускаться в глубокие овраги и подниматься по крутым склонам. Дороги, в прямом смысле этого слова, не было, и приходилось довольствоваться едва заметной тропинкой, по которой направляются индейцы, посещающие пограничные поселения. Все это не мешало нам при первой возможности углубляться в лес и искать дичь, но пока что приходилось довольствоваться только одними белками, и нам удалось настрелять их достаточное количество, чтобы приготовить из них вкусный паштет. Это были большие белки пепельного цвета, самые вкусные из всего беличьего рода. В лесу не было недостатка в орехах, ягодах и всевозможных семенах, так что убитые нами белки оказались жирными и вкусными, как куропатки. По словам нашего естествоиспытателя, в Северной Америке имеется около сорока пород различных белок, считая в том числе не только лесных, но и земляных, и летающих белок. Серая белка не отличается такой подвижностью и ловкостью, как рыжая, которая в одно мгновенье ока взбегает на вершину самых высоких деревьев, с нею, конечно, не может тягаться более крупная серая белка, которая только в крайнем случае покидает нижние ветки дерева и укрывается от охотника, прячась за ствол или за толстый сук. Если собака преследует серую белку, то она почти всегда старается добраться до знакомого ей дерева, где она бесследно пропадает в широком и гостеприимном дупле, достать ее оттуда может только куница.

Но большинство других белок, в случае преследования, вскакивают на первое попавшееся дерево и, постоянно перескакивая с места на место, посмеиваются над охотником, которому случается иногда выпустить до двадцати зарядов и все-таки возвратиться домой с пустыми руками. Многие стреляют в белок мелкой дробью, но опытный охотник предпочитает для этой цели маленькую пулю, которая убивает белку на месте, тогда как раненый зверек удирает в свое гнездо, чтобы там спокойно умереть. Надо однако же признаться, что едва ли найдется какое-нибудь другое животное, не исключая и кошки, которое отличалось бы такой же живучестью, как белка. Раненая белка упорно цепляется за кору когтями и иногда висит на них даже и тогда, когда испустит последнее дыхание. Всякому случалось, конечно, наблюдать, что белки часто прыгают с чудовищной высоты и при этом избегают каких бы то ни было ушибов. Белка не чувствует себя оглушенной, спрыгнув с высоты в сто футов и более; даже самая бдительная собака не может поймать этого зверька на земле, так как после прыжка белка немедленно вскакивает на соседнее дерево и мчится на его вершину с такой быстротой, что глаз не успевает следить за этим удивительным акробатом. Почти все белки, и в особенности летающие, обладают замечательной способностью увеличивать поверхность своего тела, благодаря чему увеличивается и сопротивление воздуха, который поддерживает белку во время ее опасных прыжков.

Охотясь на белку, следует иметь при себе собаку, она, конечно, белки не поймает, но своим лаем указывает то дерево, на которое взобралась белка. Собака должна при этом отличаться быстрым бегом, чтобы загнать белку на первое попавшееся дерево и не дать ей достигнуть того ствола, в котором имеется дупло. Хорошо выдрессированная собака оставляет в покое кроликов и другую дичь и лает только тогда, когда ей удается загнать белку на дерево. При этом белка как будто бы понимает, что собака не может взобраться на дерево, а потому этот хорошенький зверек сидит себе на самых нижних ветвях, опустив хвост и помахивая им как бы в насмешку над беспомощностью собаки. Появление охотника сразу изменяет дело и заставляет белку искать спасения на верхних ветвях.

Наш кентуккиец рассказал нам, что на его родине устраивают большие охоты на белок, так как эти животные сильно вредят маисовым и другим полям, в некоторых штатах полагается даже особая плата за каждую убитую белку. Иногда охотники держат между собой пари и разделяются на две группы, человек по шесть в каждой. В результате таких соревнований к концу недели насчитывают до десяти тысяч убитых белок. Такие охотничьи подвиги возможны только в тех местностях, где раньше почти совершенно не охотились на белок. Что касается вопроса о переселениях этих животных, то он пока еще мало исследован.

Эти переселения не носят четкого характера, и причина их совершенно неизвестна. Как бы то ни было, но иногда случается видеть, как огромные стада серых белок передвигаются лесом и даже по открытой местности. Эти передвижения носят чисто стихийный характер, и их не могут остановить ни бурные потоки, ни широкие реки. Обычно белки боятся воды не меньше кошек, но во время передвижений тысячи белок безрассудно бросаются в воду, их уносит течением и они тонут, а те из них, которым удается благополучно достигнуть противоположного берега, оказываются такими усталыми, что окрестные жители, сбежавшиеся посмотреть на это небывалое зрелище, убивают беззащитных животных прямо палками, и добыча насчитывается сотнями и тысячами.

Глава XX. МЕДВЕДЬ НА ДЕРЕВЕ

Один только доктор не принимал участия в нашем разговоре о белках: он ехал несколько впереди и, должно быть, разыскивал какой-нибудь ручеек, чтобы его водой разбавить содержимое своей фляжки. Вдруг доктор, повернув свою лошадь, поскакал к нам обратно, и на лице его явно были написаны удивление и беспокойство.

— В чем дело, доктор? — почти в один голос спросили охотники.

— Я видел медведя, — пыхтя, воскликнул доктор, — серого медведя, и я уверяю вас, что он имел самый ужасный вид!

— Так это был медведь! — закричал Мика, пришпоривая свою старую кобылу.

— Так это был медведь! — хором повторили остальные, пуская своих лошадей галопом.

Один только естествоиспытатель недоверчиво отнесся к этому известию, говоря, что мы все находимся очень далеко от местности, где обитают серые медведи, и что здесь мы могли бы только рассчитывать на встречу с его черным собратом. Но доктор даже не обиделся, когда его сочли неспособным отличить черного медведя от серого. Тем временем мы успели уже достигнуть того места, где, по словам доктора, должен был находиться медведь. Только опытный глаз проводников мог на опавших листьях различить след этого животного. Мика, ведя коня на поводу, шел, сильно нагнувшись вперед, и по его виду можно было подумать, что при поиске следа он скорее руководствовался обонянием, чем зрением.

След вскоре повернул в сторону от нашей дороги, и мы прошли по нему шагов сто в глубь леса. Большинство из нас, в том числе и я, были того мнения, что медведь успел уже далеко уйти вперед, и что поэтому не было никакой надежды догнать его. Но наши опытные проводники были совершенно иного мнения и с уверенностью утверждали, что медведь медленно подвигался вперед, часто отдыхал, и что логовище его находилось где-нибудь тут, поблизости. Это заставило нас еще дальше проникнуть в лес, а Ланти и Джек остались при фургоне, который продолжал медленно двигаться по дороге. Через какое-то время след круто повернул к опушке леса, и мы снова очутились около своего фургона. Вдруг оттуда раздались нестройные возгласы, и мы узнали испуганные голоса Ланти и Джека: они увидели медведя и громко извещали нас об этом. Мы стремились в ту сторону, откуда слышались голоса, но медведь успел уже скрыться в густом тростнике. Кентуккиец крикнул нам, чтобы мы отрезали медведю путь к бегству и окружили то место, куда он успел забраться. Мы быстро исполнили это приказание, и так как нигде не видно было помятой травы, надо полагать, медведь находился внутри зарослей. Мика смело проник туда, но двигался так осторожно, что в продолжение целых десяти минут ни малейший звук не указывал на то место, где находился охотник.

Наконец послышался его громкий голос:

— Живо: все сюда! Медведь сидит на дереве!

После этого приглашения мы радостной толпой устремились в заросли, так как встречи с медведем бывают не каждый день, и всякий надеялся пустить в зверя первую пулю. Но потом у нас невольно зародился вопрос: почему Мика не пользуется таким редким случаем и почему мы не слышим его выстрела? Ответ на этот вопрос мы получили только тогда, когда добрались до того места, где находился старый охотник. Оказалось, что он выразился не совсем точно и что медведь находился не на дереве, но в дереве, то есть внутри огромного ствола, лежавшего тут же и имевшего в диаметре более десяти футов. Свежий след приводил как раз к отверстию в стволе, из чего мы заключили, что внутри него находилось логовище медведя и сам он «был теперь дома».

Некоторые из нас с ружьями наготове расположились у входа в логовище, тогда как другие, взобравшись на этот исполинский ствол, стучали по нему ружейными прикладами, в надежде спугнуть мишку. Но он был не дурак, не подавал никаких признаков жизни и, очевидно, не имел ни малейшего желания познакомиться с пулями ожидавших его охотников. После того в ствол была засунута длинная жердь, но она не вызвала ожидаемого эффекта, так как оказалась чересчур короткой и не достигла самого логовища. Медведь оказался вполне не чувствительным и к дыму, которым мы его щедро угощали, так что нам оставалось теперь прибегнуть к последнему средству и вооружиться топорами. Добрых два часа провозились мы с этой работой, так что руки наконец отказывались служить. К счастью, мы начали рубить как раз в надлежащем месте, и сделанное в стволе отверстие оказалось над самым логовищем: но медведь исчез куда-то таинственным образом. Мы истыкали логовище во всех направлениях длинными палками и в конце концов должны были уступить очевидности и признать, что вся наша тяжелая работа пропала даром.

Лица у всех вытянулись, и с разных сторон слышались сдержанные проклятия. Больше всех, конечно, негодовал Мика, стыдясь теперь той уверенности, с какой он нам объявил о найденном медведе. Некоторые из нас подумали, что медведь успел убежать, прежде чем нам удалось окружить его логовище; другие же полагали, что Ланти и негр были сильно напуганы появлением медведя и потому не разглядели хорошенько, в какую сторону он побежал. Но где же был наш естествоиспытатель? Что сталось с Адюбсоном? Все глазами искали его, как будто бы он один был в состоянии разрешить мучившую нас загадку. Но ученого нигде не было видно, и отсутствие его продолжалось уже довольно долго. Вдруг до слуха нашего долетел резкий звук ружейного выстрела, за которым быстро последовал шум от падения на землю какого-то тяжелого тела. Этот шум испугал даже наших уставших лошадей, и некоторые из них, порвав свои привязи, убежали от нас.

— Господа, идите сюда! — кричал между тем знакомый нам голос. — Медведь здесь!

Забыв о вырвавшихся лошадях, мы всей толпой бросились туда, откуда исходил голос Адюбсона. Там, наконец, мы узрели того медведя, который таким таинственным образом исчез из своей берлоги: он без движения лежал под деревом, и алая кровь сочилась из свежей ранки между его ребрами. Указывая на высокий дуб, Адюбсон сказал:

— На нем-то медведь и сидел; если бы мы немного поразмыслили, то избавили бы себя от излишней работы. Медведь чересчур умен, чтобы прятаться от охотников в своей берлоге: когда дым оказался бессильным выгнать зверя из его логовища, то я был вполне уверен, что он спрятался где-нибудь поблизости.

Все удивились охотничьей опытности Адюбсона, и доктор спросил его:

— Уверены ли вы в том, что это не серый медведь?

— Вполне, — ответил натуралист, — так как серый медведь никогда не лазает по деревьям.

Глава XXI. ЧЕРНЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ МЕДВЕДЬ

За ужином мы, конечно, лакомились медвежьим мясом, и знатокам хорошо известно, что на свете нет ничего вкуснее медвежьего окорока. Черный медведь больше всего знаком публике, так как он водится в местностях, откуда его очень удобно доставлять в зверинцы и большие зоологические сады. Черный медведь принадлежит ко всеядным животным и одинаково питается как мясом, так и фруктами, орехами и различными корнями. До меда он такой охотник, что готов искать его даже на вершине высокого дерева. Густая шерсть избавляет косолапого лакомку от неприятного знакомства с пчелиными жалами. Черный медведь любит лесистые местности и оставляет открытые прерии своему серому брагу. Период зимней спячки зависит от климата, и в теплых странах, не знакомый с морозами, черный медведь бродит по лесу круглый год. На человека медведь почти никогда не нападает, но раненый он приходит в ярость, и горе неосторожному охотнику, который попадает в его мощные объятия! Нос медведя является очень чувствительным органом, и охотники уверяют, что ловкого удара по носу совершенно достаточно, чтобы смутить медведя и заставить его покинуть пойманную добычу. Черного медведя ловят иногда в западни, состоящие из тяжелых чурбанов, которые или убивают зверя на месте, или сильно ранят его, как только он тронет положенную к западне приманку. Редвуд рассказал нам, что однажды в своей молодости он так неудачно охотился на медведя, что на всю свою жизнь остался хромым.

Глава XXII. НЕ РОЙ ДРУГОМУ ЯМУ, А ТО САМ В НЕЕ ПОПАДЕШЬ

«Я тогда не достиг еще совершеннолетия, — начал Редвуд свой рассказ, — и жил с матерью на нашей родине в восточном Техасе. Мне не было еще и двенадцати лет, когда я в первый раз убил из ружья черного медведя. С тех пор я порядком вырос, и зверь этот сделался довольно редким, так что нельзя было рассчитывать каждый день на встречу с ним. Однажды на мягком болотистом берегу ручья в глаза мне бросились медвежьи следы. Я, конечно, пошел по этим следам, и они привели меня к таким густым зарослям, что даже и кошка затруднилась бы пробраться через них. Я основательно осмотрел эти заросли, но в них нигде не было видно отверстия, через которое мог бы пройти такой крупный зверь, как медведь. Из этого я заключил, что медведь перешел ручей вброд, и сам собирался последовать его примеру, как вдруг внимание мое было привлечено толстым стволом, торчавшим из зарослей. Конец этого ствола был довольно запачкан, что указывало на то, что какой-то зверь часто лазил по нему в заросли. Взобраться на ствол и по нему спуститься в кусты было для меня делом одной минуты. Тогда только я увидел отверстие, через которое пролез медведь, а также глазам моим представилась длинная и хорошо утоптанная дорожка, ведшая, без всякого сомнения, в его логовище. Оно, — думал я, — находится в каком-нибудь дереве, и если мне сегодня не удастся выкурить оттуда зверя, то ничто не помешает мне вернуться сюда завтра с топором и пилой. Однако пробираться по узкой дорожке было чертовски трудно, так как в зарослях на каждом шагу встречались репейник, крапива и острые колючки. Местами приходилось ползти на четвереньках, и я не без смущения подумывал о возможности встретить медведя, находясь в подобной позе. Но вскоре дорожка стала шире и привела меня к большой скале, в которой, к великому моему неудовольствию, и оказалось логовище медведя.

Я не имел ни малейшей охоты входить в эту берлогу, а потому, спрятавшись в кустах, прилег на землю, в надежде, что зверь, может быть, и сам выйдет из дому поискать какой-нибудь добычи. Но эта надежда не сбылась, и, прождав напрасно до сумерек, я возвратился домой ни с чем. На другой день повторилась та же история, но в третий раз я уже не имел никакой охоты оставаться в дураках, а потому захватил с собой топор, кружку сиропу и пару молодых маисовых головок, до которых медведь большой охотник. Делая как можно больше шума, я приступил к работе, раздобыл себе большой и тяжелый чурбан и при помощи рычага доставил его ко входу в медвежью берлогу. Оставалось еще пробраться в самую западню и положить там приманку. Пока я был занят этой работой, за спиной у меня раздалось фырканье, которое заставило меня обернуться, и я увидел медведя. В то же мгновенье меня чем-то так хватило по спине, что я растянулся на земле во всю свою длину. Сначала я подумал, что на меня сзади кто-нибудь напал, но дело оказалось и того хуже: я попал в свою собственную западню, и тяжелый чурбан так придавил мне ноги, что не было никакой возможности вытащить их оттуда; при малейшем движении я испытывал страшную боль в ногах, так что мне приходилось лежать на животе и совершенно отказаться от всякой попытки сдвинуть придавивший меня чурбан.

Положение мое было крайне опасным, так как во всей нашей долине не было другого поселения, кроме хижины моей матери, да и та находилась в двух милях от места происшествия, а потому не было никакой надежды, чтобы кто-нибудь явился мне на помощь, а без посторонней помощи я не мог выбраться из той беды, в которую я попал. Не имея надежды быть услышанным, я тем не менее принялся кричать отчаянным голосом, что испугало медведя и заставило его возвратиться в свою берлогу. Прокричав добрый час, я должен был отдохнуть, потом опять принялся кричать и так дальше, весь Божий день. Мне было очень хорошо известно, что мать моя не заметит моего отсутствия и не отправится разыскивать меня, так как мне уже не раз случалось проводить вне дома по нескольку дней. Меня поддерживала только слабая надежда, что кто-нибудь из наших соседей будет случайно проходить долиной и услышит мой отчаянный призыв; в противном случае меня ожидала голодная смерть или удовольствие быть съеденным медведем.

Наступила ночь, и надо признаться, что это была одна из самых длинных ночей, какие я когда-либо переживал. Боль в ногах значительно усилилась, и совы, летая надо мной с громким криком, как бы насмехались над моими страданиями. Время от времени до слуха моего долетало фырканье медведя, и вскоре я убедился, что мне придется иметь дело не с одним, а с двумя медведями. Под утро я уже хорошо различал их фигуры, когда они, поднявшись на задние лапы, смотрели на меня точно как на черта. Уже совсем рассвело, когда один из медведей так близко подошел ко мне, что я начал опасаться нападения. К счастью, ружье мое лежало около меня, и я, хотя и не без труда, прицелился в медведя и уложил его на месте; выстрел был так удачен, что чудовище, точно сраженное молнией, моментально повалилось в нескольких шагах от меня. Я, конечно, не забыл снова зарядить свое ружье, так как отлично знал, что второй медведь не замедлит напасть на меня, чтобы отомстить за смерть павшего товарища. Вскоре показался мой второй противник; он с жалобным воем обнюхал труп убитого медведя и, поняв в чем дело, готовился броситься на меня. Но я ожидал этого момента, и меткая пуля, попав в глаз, навеки успокоила и второго медведя.

Эта победа избавила меня от немедленной опасности, но, в общем, мало улучшила мое положение, так как чурбан по-прежнему лежал на моих ногах и не позволял мне двигаться. Я опять попробовал кричать и звать на помощь, но голос мой стал слабее. Ко всему я услышал волчий вой, а тут, как назло, медведи лежали всего в нескольких шагах от меня. Но как до них добраться? Нужда изобретательна, и я воспользовался куском веревки, которую принес с собой для устройства западни. Сделав петлю, я после нескольких неудачных попыток сумел набросить ее на шею одному из медведей; подтащив его к себе, я вырезал ему язык и съел его сырым. Чтобы несколько обмануть свою жажду, я лизал холодное лезвие ножа и жевал свинцовую пулю. Потом мне пришло в голову напиться медвежьей крови, но она так загустела, что даже и не капнула из шейной артерии, которую я вскрыл медведю. Прошел опять целый день, и мучительная ночь, казалось, не имела конца. Меня поддерживала только мысль о моей старой матери, для которой я был единственной опорой.

Снова наступил день, и где-то через час после восхода солнца, когда я отдыхал, изнуренный отчаянными криками о помощи, до слуха моего долетели слабые звуки человеческого голоса. Неужели это правда?! Сердце готово было выскочить из моей груди, и я снова принялся кричать с удвоенной силой. Слава Богу, голос приближался ко мне.

— Черт возьми! Кто это там кричит? — спрашивал знакомый мне голос.

— Сюда, сюда! — отвечал я.

— Редвуд, это ты? — продолжал допытываться приближавшийся человек, в котором я узнал нашего ближайшего соседа. — Чтоб тебе пусто было!.. До тебя не так-то легко добраться… как ты сюда попал?

Понятно, что сосед сейчас же освободил меня из западни, но ноги у меня совершенно отняло, так что ему пришлось на спине нести меня домой, где я и пролежал целых шесть недель. Так что теперь, как видите, я порядком прихрамываю», — закончил Редвуд свой печальный рассказ.

Глава XXIII. АМЕРИКАНСКИЙ ОЛЕНЬ

На следующий день нам удалось убить пару оленей — самца и самку. Они принадлежали к породе рыжих оленей, весьма распространенных в Соединенных Штатах. Кроме того, в Калифорнии и в Скалистых горах встречаются еще две другие породы оленей, носящих название чернохвостых и длиннохвостых. Все эти олени меняют свои рога ежегодно: сбрасывают их зимой, а к весне у них вырастают новые. Молодые олени имеют прямые рога, наподобие пик, на втором году жизни на рогах появляется первое разветвление, и с течением времени число их доходит до 15 или 16. Американский олень принадлежит к числу самых полезных животных: кожа и рога его находят множество применений, а мясо составляет почти единственную пищу многих индейских племен. Но не один только человек постоянно преследует оленя: ему приходится также остерегаться рыси, волка и кугуара. Можно только удивляться, что олень не исчез совершенно на американской территории, имея стольких врагов. В нью-йоркском штате число оленей даже увеличивается, может быть, потому, что здесь за каждого убитого волка полагается определенная плата, и закон позволяет охотиться на оленей в продолжение нескольких месяцев в году. Олени отличаются пугливостью; но иногда они приходят в ярость и могут убить охотника своими ветвистыми рогами. Замечательно, что олени хотя и не едят змей, но убивают их копытами при всяком удобном случае, как это делают свиньи и пеккари.

Питаются олени листьями и травой, но в особенности любят водяные лилии и, чтобы раздобыть себе этого лакомства, охотно бросаются в воду, в которой отлично плавают и нередко ищут спасения от врагов и москитов. В мае или июне самка производит на свет одного, двух и редко трех детенышей, к которым относится с нежностью и любовью. Охотники рассказывают, что одна самка оленя, чувствуя за собой погоню, бросилась в воду и благополучно достигла противоположного берега; но, видя, что детеныш не поспевает за нею, она продолжала неподвижно стоять под выстрелами, пока детеныш не выплыл на берег, после чего оба они скрылись из виду. На оленя охотятся как из-за его вкусного мяса, так и ради простого удовольствия. В холодную зиму легко настичь оленя, так как замерзший снег больно режет ему копыта, вследствие чего бедное животное скоро делается добычей волков или охотников. На оленей устраивают также охоты с факелами, которые темной ночью зажигают в лесу, посещаемом этими животными. Любопытство заставляет оленя приблизиться к огню, и зоркий охотник, заметив два глаза, которые в темноте сверкают как два горящих угля, немедленно стреляет в этом направлении и редко дает промах. По поводу охоты с факелами доктор рассказал нам забавное происшествие, приключившееся с ним.

«Вам хорошо известно, — начал доктор, — что я неважный охотник, но так как мне пришлось однажды жить в местности, где дичь была в изобилии, то я понемногу тоже начал увлекаться охотой, как и мои знакомые. Мне столько наговорили об удовольствиях охоты на оленя при свете факелов, что мне непременно захотелось принять участие в одной из таких охот. Нас собралось шесть человек, но мы разделились по два и разошлись по лесу в разных направлениях. Один охотник нес ружье, а другой — факел. Ночь была такая темная, что нам вначале приходилось разыскивать свою дорогу ощупью, так как факел нельзя еще было зажигать. Мой товарищ был опытный охотник, но из вежливости он выбрал себе скромную роль и в одной руке нес сковороду, а на спине мешок с кусками смолистого дерева; мне же предоставлялось право стрелять в оленей, которые будут иметь неосторожность приблизиться к нам. Наконец, мы зажгли огонь, но счастье нам не благоприятствовало: мы долго бродили по полянам и оврагам, и моему товарищу порядком-таки надоело держать в руках сковороду с длинной ручкой. Нас это тем более злило, что мы держали пари, и, согласно условию, те, кому не посчастливится на охоте, должны будут угостить остальных хорошим ужином. Вдруг в темноте сверкнули два огненных глаза. Не слушая моего товарища, который кричал мне что-то издали, я прицелился и выстрелил в предполагаемого оленя. В ту же минуту раздается страшный рев, и мой товарищ воскликнул смеясь: „Черт возьми, доктор, вы подстрелили быка, принадлежащего эсквайру Робину!“ Чтобы не подвергать меня насмешкам, мой товарищ обещал умолчать об этом приключении. Но надо было еще расплатиться с эсквайром Робином, который не видел никакого основания щадить мое самолюбие, так что весть о нашей охоте с факелом быстро разнеслась по всему поселению и сделалась предметом нескончаемых острот».

Глава XXIV. ОРИГИНАЛЬНАЯ ОХОТА НА ОЛЕНЯ

Мы приближались теперь к местности, где водились длиннохвостые и чернохвостые олени. Последние из них крупнее и бегают или, вернее, прыгают, поднимая кверху сразу все четыре ноги, тогда как длиннохвостые олени делают прыжок, потом бегут рысью, потом опять прыгают. Нашему естествоиспытателю случалось охотиться на длиннохвостого оленя, и благодаря этому мы узнали много подробностей из жизни этого животного.

«Длиннохвостый олень, — начал Адюбсон, — мало чем отличается от обычного, примечателен только его хвост, достигающий в длину восемнадцати дюймов. Когда этот олень бежит, то всегда поднимает кверху свой длинный хвост и забавно раскачивает им вправо и влево. Несколько лет тому назад мне случилось охотиться на длиннохвостого оленя. Я направлялся тогда из Скалистых гор к форту Ванкувер, и обстоятельства сложились так, что мне пришлось довольно долго прожить в небольшом торговом пункте на берегу одного из притоков Колумбиевой реки. Дело в том, что я вынужден был ждать отъезда целой партии торговцев пушниной, с которыми я путешествовал, а этим господам нужно было немало времени, чтобы приготовить тюки своих товаров. В этом торговом поселении было всего два или три жалких блокгауза, в которых не могла поместиться и половина нашего общества. Я страшно скучал, видя вокруг только связки всевозможных шкурок и слыша удивительный жаргон из смеси французских, английских и индийских слов, на котором говорят канадские охотники.

Прибавьте ко всему этому, что пища наша была довольно скудной, и что никаких других напитков, кроме воды из соседнего источника, у нас не было. Все эти неприятности в какой-то степени возмещались красотой местности, окружавшей наш поселок. Она имела вид культивированного парка, так что глаз, скользя по этим живописным холмам, невольно искал старинный замок, в котором жили счастливые владельцы этого прекрасного и обширного поместья.

В таких местностях, как правило, водятся олени всевозможных пород, между прочим и длиннохвостые; и действительно, в нашем поселке никогда не было недостатка в свежем оленьем мясе. Приняв все это во внимание, я, не теряя времени, начал делать свои приготовления к охоте. К сожалению, у меня не нашлось товарищей, так как все эти купцы и их слуги чересчур были заняты. Мне пришлось довольствоваться обществом одного метиса, который, однако же, оказался прекрасным проводником и охотником. Мы сначала пошли вдоль берега реки, где виднелось много свежих оленьих следов, но тем не менее мы прошли добрую милю, не встретив ни одного оленя. Это меня сильно обескуражило, и я охотно согласился с предложением моего проводника, который советовал покинуть речной берег и попытать счастья в лесистой местности промеж холмов. Вскоре мы очутились среди зарослей, состоявших из кустов дикой розы и смородины, до нас начали доноситься издали свистящие звуки, издаваемые оленями, и в ответ им неслось блеяние оленьих самок, несколько похожее на козье меканье. Наконец вдали показалось несколько групп оленей, но они были так пугливы, что нам не удалось подстрелить ни одного из них; а день, между тем, уже приближался к концу. Впоследствии мы узнали, что в этой местности два дня тому назад охотилась большая партия индейцев, и, надо полагать, они-то и напугали оленей, так что эти животные до сих пор еще не могли оправиться от своего страха.

Здесь всюду виднелись следы индейцев, и на одном из деревьев висела голова оленя с прекрасными рогами. При виде ее мой проводник, которого звали Голубым Диком, пришел в восторг, причины которого я никак не мог понять.

— Ну, сударь! — воскликнул он, — если мне посчастливится найти еще кое-что, то нам удастся убить оленя, как бы пуглив он ни был!

— Чего же вам еще не хватает? — спросил я.