Когната

И девушка-дракон брякнулась обратно на стул. Костя не знал до этого, краснеют драконы или нет. А тут узнал, что да, краснеют.

— Ты наслушался и на войну снарядился, да что это не твое есть, вовремя понял. Ты наслушалась, и, что он после войны женится, поверила, и на расторжение помолвки безропотно согласилась. И вы его слушать продолжаете. Вы во все его слова про освежение крови верите, речам про то, каким настоящий дракон быть должен, внимаете. А истинность драконья, если ее, как он понимает, только через долгие полеты и дыхание огнем рассматривать, как и много лет назад, в том же самом заключена. Она всего лишь в диете состоит. Если ты конину, дичь, человечину, драконье мясо, прости господи, ешь, то ты и летаешь, и огнем дышишь. А если ты есть это прекращаешь, то и летать, и дышать огнем перестаешь. Секрета тут не имеется. Как столь сложная сословная система, как у нас, со всеми этими правилами, дуэлями, наследованием на таком пустом месте возникла, я ума не приложу. Но нынешний господин, который государя императора за горло держит и молодежи вроде Фумуса в уши яд льет, еще более все усложнил, так что многие от собственной тени шарахаются, в собственной драконьей сущности сомневаются. Это просто глупо. «Ты, насколько полезен империи, настолько дракон есть!» Так ведь? Хорошо, что драконы и люди общих детей иметь не могут. Этим гибридам ой как несладко, когда бы мы в очередной раз схлестнулись друг с другом, пришлось бы. Кто-нибудь вроде нынешних соглядатаев выяснять стал бы, сколько процентов драконьей и человеческой крови внутри организма вообще право на существование дают. Ты только слегка человек есть, как анализы показывают, — тогда живи. А если пятьдесят на пятьдесят есть, — господин такой-то, извините, не обессудьте, к стенке становитесь.

Старый дракон помолчал, отдышался и добавил с печалью:

— Я только одного не пойму. Я же вас совсем по-другому воспитывал. Где вы этой избранности драконьей расы нахватались? Как вы Фумуса пересказанными идеями прониклись?

— Папа, ты болтаешь, — сказал молодой дракон, — а он делает.

— А результат какой есть? — устало спросил старый дракон. — Он за это время что сделал? Он почем зря людей и драконов поубивал. Он по традиции себе оруженосца из людей, какую-то несчастную девочку, завел. Ты людей поубивал, ты дракона едва не убил. Ты человеческого ребенка сюда притащил, твоя сестра оруженосца из людей завела. Результат такой получился. Я так вижу. Если эти итоги тебя восхищают и радуют, то мне тебя жаль есть.

— Мы хотя бы это сделали, а что ты делаешь? — поинтересовался дракон-сын.

— Я тайной полиции не попасться пытаюсь, — едва улыбнувшись, ответил отец.

— Ты, чтобы это успешно получилось, хотя бы в присутствии посторонних перестать делиться своими мыслями должен, — тоже не скрывая улыбки, посоветовал молодой дракон и слегка шевельнул головой, намекая на окружающих слуг.

— Мне, в таком случае, несколько лет молчать придется. Я так не могу.

Как позже Костя узнал от Волитары, ее отец симпатизировал коммунистам. Вообще он был дипломатом и редко появлялся дома, хотя дипломатии между людьми и драконами после начала войны почти пришел конец и работать ему по основному виду деятельности вроде бы было не над чем. Он не делился с детьми, чем занимается. Насколько понял Костя, отец Волитары пытался убедить чиновников империи смягчить жестокость по отношению к военнопленным или хотя бы прекратить их уничтожение. Положение в обществе, которое отчасти одобряло причуды аристократии, позволяло ему вольнодумство до поры до времени. Драконы попроще, позволившие себе высказывать коммунистические лозунги, еще до войны отправились кто в психушки, кто в концлагеря, а кто в психушки, а затем уже в концлагеря.

— Но ты ведь тоже большевик есть, — сказала Константину Волитара в одном из первых разговоров. — Все люди большевики есть. Вы за то, чтобы все машины покрашены в красный цвет были, в каждой комнате портрет Ленина находился, а всех детей отнимать у родителей нужно и в военные училища отдавать. И чтобы от вашей тайной полиции секретов не было, шторы во всех комнатах убраны должны быть. И все каждое утро гимн страны исполнять должны, а кто не исполняет, тот в тюрьму отправляется.

Вроде бы не до шуток было, а Костя засмеялся над тем, с какой уверенностью она произносила это, однако переубеждать не стал, потому что как-то угадал, что бесполезно. Только отец молодых драконов в полной мере считал его разумным существом. Для остальных он был чем-то вроде собаки, только говорящей. Даже не собакой считали, а щенком, что ли. Каким-нибудь золотистым ретривером. Волитаре он был интересен только тем, что мог превратиться в дракона при ее правильном воспитании. Она не стеснялась его настолько, насколько не испытывала неловкости при служанке. Могла выйти из душа и спокойно ошиваться в комнате голая как ни в чем не бывало, и это было неловко до такой степени, что Костя начинал разглядывать узоры на ковре.

Так же неловко было Косте, когда он увидел, как Волитара рыдает.

Это случилось спустя несколько месяцев жизни Кости в драконьем доме, когда там узнали, что отца молодых драконов все же арестовали и расстреляли или сожгли, словом, убили за его убеждения. Косте даже захотелось попытаться утешить Волитару, да что там, он и брату ее едва не сказал, что их отец был хорошим драконом, когда увидел его пустые от горя глаза. Косте помешало только то, что он продолжал ненавидеть драконов, особенно высокородных, ведь они, после всего, что произошло, не перестали жадно слушать радио по вечерам, не прекратили радоваться успехам своих, будто победы являлись доказательством их правоты по отношению к людям и драконам других взглядов.

Он и себя недолюбливал за то, что оказался этаким мальчишом-плохишом, которого кормили, одевали враги, а он ничего не мог с этим поделать, и даже ловил себя на том, что некоторые вещи у драконов ему нравятся. Например, тут у него имелась своя комната, и она была больше, чем у него в городе, в этой комнате целую стену занимал книжный шкаф, слова в предложениях на страницах этих книг стояли так, будто их писали люди с травмой мозга, но все равно их можно было читать, переиначивая предложения на человеческий лад. Дверь из его комнаты вела на огромный, в половину школьного спортивного зала балкон, откуда в моменты бессилия и тоски Костя хотел сигануть вниз головой, а часть времени занимался тем, что то и дело захаживал туда и смотрел на небоскребы мегаполиса, торчавшие на горизонте, на снежные вершины гор, на далекую долину внизу. Ему нравилось, когда Волитара брала его в полеты, чтобы он привык и полюбил скорость и высоту. У девушки-дракона нашлись специальные крепления, чтобы возить Костю на спине. «Когда импринтинг случится, ты так же летать сможешь», — говорила она, нисколько не сомневаясь, что Костя рано или поздно превратится в дракона и станет перевертышем. Он и упражнения по стрельбе и фехтованию с ней любил, правда, кажется, не по той причине, по которой она думала. Она вроде бы считала, что он заинтересован этим, как и все мальчики, а он надеялся когда-нибудь применить пистолет и меч на практике, на ком-нибудь из рыцарей-драконов. Именно рыцарей, по той причине, что обычных драконов ему было не столько жаль, сколько он не знал, как к ним относиться.

За исключением упражнений с Волитарой Костя был предоставлен сам себе. Он пытался помочь слугам просто потому, что привык помогать старшим. Слуги шарахались от него, и Костя не понимал почему, пока Волитара не объяснила:

— Они тебе друзьями не станут. И ты им другом не станешь. У вас разная жизнь будет. Ты стараться можешь, но теперь между тобой и ими пропасть пролегает. Я и ты ближе находимся, чем между тобой и дворней дистанция существует и существовать будет. Ты будущий рыцарь есть. А они навсегда служить остаются.

Костя не понимал, как при таком замечательном, в кавычках, раскладе слуги еще не подмешали яда ему в овсянку, но их, получается, все устраивало.

Брат Волитары увидел попытки Кости вмешаться в дела слуг и неожиданно заступился за него перед сестрой:

— А кто из нас причуд не имеет? — сказал он. — Одна по жениху, который ее бросил, страдает. Другой, что он философ, думает. Третья императорскую власть получить пыталась. Четвертый с людьми связался и то, что все равны, пропагандировал. Насколько я судить могу, он в полной мере членом нашей семьи растет.

После этих слов от Кости отстал слуга, который пытался следить за порядком в его комнате, Костя смог мыть за собой посуду, и горничные прекратили захлопывать дверь перед его носом, прежде чем начать уборку в очередной из комнат.

Таким образом Костя обнаружил, что, несмотря на красивую оболочку, хозяйство в доме велось не всегда идеально, и между ним и слугами установилось что-то вроде молчаливого согласия: они могли переглядываться если не улыбаясь друг другу, то с хитринкой в глазах. Одна из пожилых горничных подрядила Костю выбрасывать выметенную пыль и менять воду в ведре для мытья пола. Залезать с тряпкой, куда ей уже трудно было вскарабкаться или протиснуться. Выяснилось, например, что под кроватью брата Волитары пыль убирали только там, где ее можно было разглядеть не нагибаясь, а дальше там просто хлопья лежали, но каждый раз поднимать дубовое сооружение мало у кого хватило бы сил. Когда горничная отправила Костю туда, потому что лишь он мог проскользнуть под низкий каркас, ему пришлось несколько раз нырять под кровать и обратно и менять тряпку, вытаскивая оттуда, кроме пыли, разные предметы: пуговицу, два карандаша, несколько листов смятой бумаги с частично вымаранными текстами. Под конец этой уборки Костя обнаружил прилегшую у самого плинтуса длинную батарейку для стилета. Ее он сунул за пояс, спрятал под рубашку, а когда остался один, укрыл тем же надежным способом — закатил подальше под кровать, но уже под свою.

У него появилась надежда не превратиться в дракона и если и не вернуться к маме с папой, то хотя бы отомстить за смерть бабушки и дедушки. Он помнил их крики во время сожжения, и подчас среди возни по дому, чтения, тренировок память возвращала ему эти ужасные звуки человеческого страдания, и тогда Костя замирал от ужаса и ненависти, в том числе к себе тоже. Он будто просыпался от царящего вокруг покоя и благополучия и понимал, что вокруг него вовсе не друзья, вовсе не безобидные существа, желающие ему добра, хотя порой очень хотелось думать, что все это навсегда, что так оно и будет всю жизнь: замок, Волитара, полеты, книги, фехтование, стрельба, комната, вид, открывавшийся с огромного балкона.

В нижнем ящике письменного стола, доставшегося ему вместе с комнатой, лежало несколько пустых стилетов и тестер. Еще пустые длинные гильзы от пистолета, в которые можно было свистеть (вот бы появиться во дворе с карманами, полными таких). Но толк от них был, видно, только для брата Волитары, они густо покрывали дно ящика, а уже на дне лежали цветные журналы с женщинами в нижнем белье и без белья и маска, видимо от детского доспеха, которая нагоняла жути не только на Костю, но в свое время и на хозяина стола, раз он убрал ее подальше.

Дождавшись, когда дом затихнет, Костя проверил уровень заряда в батарейке. Не тестере высветились зеленые лампочки. Три из пяти. Костя не был твердо уверен, что это означает, но сделал вывод, что заряд в батарейке еще есть.

Когда-то такими стилетами, способными пробивать броню, и огнестрельным оружием со специальными патронами буржуазия ненадолго сместила власть феодалов, но слишком расслабилась, и ее порядком проредили, и некоторые аристократы в результате этой реакции стали не только владельцами титулов, но и хозяевами заводов, газет, пароходов. Об этом Косте постоянно рассказывали в школе. «Вот поэтому, ребята, драконий пролетариат попал в более угнетенное положение, чем наш когда-то. Вот почему он заслуживает сочувствия. Трудно было бы нам расстрелять нашего царя, если бы его пули не брали».

Костя уже насмотрелся и на аристократию, и на пролетариат, наслушался новостей. Пришла зима, а драконы продолжали наступление, хоть оно и затормозилось. Московский район планировали захватить до начала холодов, но и в холода драконы не уснули, а приближались к столичной части города, так что передним частям уже были видны башни Кремля.

В конце каждого из таких выпусков новостей Волитара не забывала сообщить Косте:

— Ты видишь, ты никуда вернуться не можешь, — и зачем-то оглядывала слуг, словно ища одобрения своих слов.

Костя мог ответить, что успехи успехами, а брат Волитары все чаще улетал куда-то, неделями пропадал и возвращался с лицом, в котором читались тревога и усталость. К следующей весне и Волитара стала подолгу пропадать, хотя новости по радио, как и прежде, звучали бодрые, но о видимых в бинокль и с высоты башнях Кремля больше не было ни слова.

Как на грех, и совместные полеты Волитары и Кости прекратились, стоило ему найти батарейку к стилету. Он решил, что как-то выдал себя, ведь действительно замечал в отражении собственных глаз что-то недоброе, этакое злорадство. Как его еще не приперли с расспросами, он не понимал. На лице чуть ли не иероглифами проступали Костины мысли.

Он хотел убить дракона, но после этого ему не улыбалось сгореть, а в том, что после такого поступка умереть быстро ему не дадут, Костя не сомневался. Поэтому он собирался воспользоваться стилетом в воздухе, на максимально большой высоте и при максимальной драконьей скорости, тогда его вместе с драконом мгновенно размажет по земле. «Только бы не струсить», — думал он, ведь уже трусил, боясь огня, ударить Волитару стилетом, пока она спала.

Но вот возможность представилась.

Случилось это после нескольких дней отсутствия обоих молодых драконов. После ужина в гнетущей тишине Костя сидел у себя и пытался читать, когда на балкон к нему чуть ли не упала Волитара с маской, опущенной на лицо; открыла дверь, не дожидаясь, пока откроет Костя, просто сорвав задвижку. Войдя, приказала:

— Собирайся, — и махнула мечом, прежде чем вставить его в ножны.

Костя знал: это драконья привычка, чтобы убрать лишнюю кровь с клинка, но на мече вроде бы не было никакой крови, а вот доспех Волитары был забрызган слабыми синими пятнами частично сдутой с пластин во время полета драконьей крови.

— Ты теплые вещи бери, — добавила она.

Пока он одевался и собирал вещи в рюкзачок, она, устало сгорбившись, сидела на кровати, вытащив пистолет, сняв его с предохранителя и держа обеими руками, будто душила рукоятку.

Как раз когда Костя прятал стилет в рукаве, в дверь сунулся один из слуг.

— Прочь, — сказала Волитара слуге, и тот, низко поклонившись, исчез.

Через секунду она решила, что Костя готов, забросила его на спину, он обхватил ее шею руками, а она пристегнула его к себе несколькими ремнями на карабинах, так что он и сам стал чем-то вроде рюкзака. В несколько шагов Волитара преодолела расстояние до балконного ограждения и ухнулась вниз солдатиком. Костя решил уже, что никакого стилета не понадобится, а оба они окажутся трупами на скалистом склоне под балконом, но Волитара извернулась в воздухе и полетела низко над землей, все менее различимой во все более наступающей темноте. Взявшийся из ниоткуда брат Волитары присоединился к их полету. Сквозь маску он громко, чтобы перекрыть шум воздуха, упрекнул сестру:

— Возвращение твое за оруженосцем — это плохая идея есть. Он ничего не знает. Он тайной полиции ничего рассказать не может. Нам в таком случае всех слуг забрать нужно. Ты всех их на спине перетаскать сможешь?

— Они не семья есть, — крикнула в ответ Волитара.

— Он тоже семьей не является, — напомнил брат, — он в дракона еще не превратился.

— Он твой подарок есть, и он моя вещь есть, — ответила Волитара. — Теперь весь дом пускай сгорит, у меня мое оружие и мой оруженосец имеются, все остальное я забрать обратно когда-нибудь смогу.

Они стали обсуждать, как император мог предать множество драконьих семей, приравнять их к большевикам, в то время как простолюдины воспользовались ситуацией, спелись с людьми и хозяйничают в тылу, и правильнее было бы сначала разобраться с внутренней коммунистической угрозой, а уже затем заниматься династическими дрязгами. Костя, в свою очередь, ждал, когда брат Волитары отвлечется и отлетит подальше, чтобы успеть достать стилет и исполнить задуманное. Резать Волитару, когда дракон находился рядом, не имело никакого смысла. Костя на примере Волитары знал, с какой скоростью аристократы доставали оружие и оформляли отверстие в мишени.

Удобный момент представился только часа через два. Насколько Костя мог прикинуть по горным вершинам в стороне и отблеску слегка светившей с одного боку луны в реке, забрались они достаточно высоко и летели достаточно быстро. Брат Волитары чуть снизился, чтобы что-то там разглядеть, и вот тогда Костя трясущимися от волнения пальцами выковырнул стилет из рукава, поток воздуха едва не выхватил у него оружие. «Вот и все», — с тоской подумал Костя. Он активировал клинок, и вибрация болезненно передалась по руке до самого локтя, так что Костя чуть не выронил стилет во второй раз. Волитара услышала гудение, попыталась обернуться.

Костя сунул стилет ей в бок, стараясь угодить между пластинами доспеха, но не понял — попал, куда хотел, или нет: лезвие почти без усилий воткнулось по самый ограничитель. Волитара гневно и растерянно вскрикнула, силясь сбросить Костю с себя, а он воткнул стилет еще раз, понял, что оружие разрядилось, попробовал дотянуться хотя бы до одного карабина, чтобы расстегнуть сбрую, которой был прицеплен к дракону, не дотянулся и принялся спешно перепиливать стилетом крепившие его ремни.

Волитара стала терять высоту. Ее брат, оглянувшись на вскрик и увидев стилет в руках Кости, без промедления вынул меч и стремительно приблизился к сестре, очевидно намереваясь отмахнуть Косте руку или голову, что Костя считал неплохим вариантом в сложившихся обстоятельствах, но Волитара развернулась к брату лицом и все время, пока они падали, вращалась так, чтобы ее брат не мог зацепить Костю мечом и не мог выстрелить по нему из пистолета, если бы захотел. Болезненно застонав, она между прочим успела схватить Костю за руку, вырвала стилет у него из кулака и выбросила оружие куда-то в темноту. Волитара как-то угадала близость земли и замедлила падение за пару секунд до того, как они рухнули и покатились по земле. Карабины не выдержали, Костю отбросило от Волитары, и на него тут же обрушился ее брат. По ощущениям это было, наверное, как если бы на него упала бетонная плита. И так было темно, а от того, что дракон прижал его коленом к земле, стало еще темнее. Но даже и в этой темноте Костя увидел, что дракон поднял маску, сквозь звон в ушах он расслышал, как брат Волитары вдыхает воздух для того, чтобы выдохнуть пламя.

Но страха почему-то не было, неожиданно для себя Костя злорадно улыбнулся месту, где угадывалось драконье лицо. В этот миг Костя сообразил, что руки у него свободны, а одна из них недалеко от набедренной кобуры драконьего пистолета, и попытался вытащить его. Вряд ли бы у него хватило быстроты сделать это до того, как дракон обдаст его пламенем, но после мог бы пострелять, прежде чем сгорит.

И тут темнота осветилась короткой вспышкой и хлопком выстрела позади брата Волитары.

— Дорогой братец, от него отойди, — сказала Волитара таким голосом, будто ей дали под дых, а она еще не отдышалась. — И добавила: — Я в себя выстрелю, если ты это сделаешь. Отойди.

Брат Волитары отпихнул руку Кости от кобуры и, судя по характерному короткому скрипу доспехов, обернулся к сестре. В этом движении читалось раздражение и разочарование.

— Оруженосец правильно сделал, — сказала Волитара. — Я с Фумусом переписывалась. Я ему про отца писала, я, что стариковские причуды отца описываю, думала. Я думала, что так быстрее его себе верну, если честной с ним буду, как раньше было. Он, похоже, тайной полиции отца нашего выдал.

От того места, где она лежала, послышались звуки, похожие на быстрое икание и в то же время на смех. Так еще совсем маленькая сестра одного из дворовых друзей Кости, если шлепалась на землю, начинала плакать.

Брат Волитары шепотом сказал слово, которое Косте было неизвестно, скорее всего какое-то драконье ругательство, и решительно поднялся. Подобрал Костю с земли, донес до Волитары, кинул рядом с ней, как мешок, принялся молча потрошить Костин рюкзак. Дыхание у него было таким же, как у Костиного отца после какой-нибудь долгой работы на огороде у бабушки. Дракон расстегнул доспехи Волитары, отбросил часть пластин в сторону, осмотрел место уколов, досадливо цыкнул и отвесил Косте молниеносную, очень сильную затрещину, которая чувствовалась не как удар, а скорее как вспышка света и звон кассового аппарата, а севший уже было Костя снова лежал на земле. Брат Волитары скомкал одну из выброшенных из рюкзака Костиных рубашек, прижал к двум близко расположенным ранам, бросил Косте:

— Держи, — а сам уже метался, соображая, как плотнее перевязать рану.

Волитара, как могла, помогала Косте останавливать кровь, но по большей части просто укрывала одну из его рук ладонью, проводила большим пальцем по его костяшкам. Краем глаза Костя невольно видел спокойный блеск ее глаз.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но сверху зашумело, и с неба спустились несколько драконов.

— Мы на всякий случай навстречу вылетели, — объяснил один из них, деловито освещая фонариком Волитару, ее брата, Костино лицо. — По радио уже сообщили, что вы, ребята, убиты при сопротивлении властям, когда вас пытались задержать за измену императору. А вы, смотрите-ка!

Голос дракона, его способ по-человечески расставлять слова, заставили Костино сердце счастливо екнуть, хотя оно выбрало для этого, конечно, неподходящее время и место.

— Санитар срочно нужен, и бинты очень требуются, — сказал сквозь зубы брат Волитары.

Дракон посветил внимательнее и присвистнул:

— Кто это ее так?

— Оруженосец, — с оттенком яда в голосе ответил брат Волитары.

Костю оттеснили от раненой, торопливо завозились с перевязкой.

— А чего это он так? — спросил дракон с фонариком.

— Как я понял, — сказал брат Волитары, — он драконом не хочет быть.

— В настоящее время я его вполне понимаю, — признался дракон.

Еще один, занятый перевязкой, с одобрением хмыкнул.

— …просто зная тебя, — добавил дракон с фонариком, слепя Костю, — странно видеть сейчас пацана, а не угольки на его месте.

— Сестра воспротивилась, — объяснил брат Волитары.

— Хорошо, что воспротивилась, — одобрил дракон. — У нас завтра обмен пленными с коммуняками. Хотели махнуть какого-то их черта на нашего барона, а этот борец за права народа взял и кончился. Гангрена — не шутки. Попробуем махнуть барона на это чудо, авось согласятся. А не согласятся — может, отобьем.

Они посмотрели в сторону Кости, а Костя буквально кожей ощутил их сомнение.

— Мое сердце, что нам барона придется отбивать, чует, — сказал кто-то. — Я, что они на такой обмен согласятся, сомневаюсь.

— Так мы уже договорились о месте и времени, — вздохнул тот, что с фонариком. — Начнем торговаться, они что-нибудь почувствуют, грохнут барона. А тут есть вероятность, что примут классово близкого как своего и еще спасибо скажут. Они же, по их словам, дорожат каждым, лишь бы без герба и родословной. Вот и проверим.

Именно так Костя попал на обмен. Суток не прошло, а он в компании драконов куковал где-то близко к линии фронта. В компании по обмену не было ни Волитары, которая валялась раненая, ни ее брата, отправленного заниматься какими-то другими драконьими делами. Костю сопровождали пять рыцарей, при пленном бароне тоже было пятеро, разве что та группа отличалась бóльшим разнообразием: на трех людей приходилось два дракона. Но все — и драконы, и люди — были в драконьих доспехах, кроме драконьего барона. В знак добрых намерений все подняли маски. Один из тех, кто привел пленного аристократа, мужчина с пугающе равнодушными глазами при виде Кости сказал:

— Вы бы еще собаку приволокли. Капитан наш где есть?

— Он от ран умер, — честно ответили ему. — Вы забрать мальчика можете.

Мужчина с равнодушными глазами нехорошо улыбнулся и тут же пристрелил барона. Взорвалась противоогненная хлопушка, заполонив воздух медленно кружащимися блестками сигнальных конфетти, как еще один выстрел прозвучал слитный залп выхваченного остальными оружия. Миг, и пятеро аристократов уже лежали в траве, один из коммунистов тоже, а человек с равнодушными глазами ходил и на всякий случай стрелял в головы поваленных в перестрелке драконов, было двое таких, что еще стонали и шевелились, но после выстрелов перестали.

— Ну что? — спрашивали человека. — Оно того стоило, пальбу начинать?

Он не отвечал, пока не убедился, что драконы мертвы, и спросил:

— Пацан лица наши видел, тоже пристрелим или тут оставим?

— Командир, ты совсем озверел? — поинтересовался один из людей. — Он же не дракон. Кого он там вспомнит? Его надо к нашим.

— Вот и займись, раз такой умный, — отвечал командир. — У тебя как раз недавно бумажки появились для работы по тылам. Но если к тебе спустя годы в дверь вечером постучат и на допрос повезут, не меня вини, а вспоминай сегодняшнюю жалость.

— Я ничего плохого своей стране не делал, чтобы на допрос меня везти, — уверенно сказал командиру человек.

— Делай что хочешь, — махнул рукой командир, — только чтобы через неделю был в точке «Ольха», иначе буду считать тебя дезертиром.

— Вас понял, — послышался ответ.

Через неделю Костю уже спихнули в госпиталь в тылу, дескать, нашелся мальчик, ничего не помнит. Костю такая версия устраивала, он и сам не горел желанием рассказывать о том, что жил у драконов. Из госпиталя его перевели в детдом, довольно далеко от родителей. И там, по всей логике, жили люди, которые не могли относиться к другим людям как к вещам. Но директор детдома сдавал детей в аренду, чтобы они работали у других людей в огородах, рубили дрова и делали мелкие хозяйственные дела, которые можно было доверить детям, а другие люди, которые не могли относиться к детям как к вещам, потому что не были драконами, платили директору. От директора забеременели несколько девочек. Он не стеснялся бить воспитанников. Собаки, сторожившие его дом, выглядели более сытыми, чем дети под его надзором. И Костя, который решился на убийство дракона, даже не думал, что директора можно убить так же. Потому что директор, несмотря ни на что, был человеком. То, что директор в других людях не видел людей, не отменяло для Кости того факта, что директор — человек.

Поэтому единственное, на что хватило Кости, так это на побег. Узнав об освобождении своего района города, он в тот же день, как говорится, встал на лыжи. Не задерживая себя какой-то подготовкой, без запасов сухарей в дорогу сразу же добрался до полустанка неподалеку и отправился в путь.

Те полтора года в детдоме и затем, по возвращении в родной район, когда все уже было в порядке, он гнал от себя воспоминания о прощании с Волитарой, но они то и дело накатывали. Крылось в них что-то навязчивое, и, как ни странно, доброе.

Волитара выгнала брата из комнаты, где лежала непривычно бледная, но почему-то веселая. Она попросила Костю написать его домашний адрес и фамилию, чтобы слать письма, когда все закончится. Костя написал иероглифы на бумаге и передал Волитаре, Волитара протянула ему руку на прощание. В процессе рукопожатия она неожиданно притянула его к себе и поцеловала в щеку. Костя слегка остолбенел, а она шутливо оттолкнула его и сказала, явно пытаясь сделать так, чтобы ее речь походила на человеческую:

— Все! Проваливай, оруженосец хренов. Только, пожалуйста, выживи в этом безумии.

— Он выживет, — уверенно сказал из-за двери ее брат.

Люди в деревне

Константин прочитал письмо от Волитары и приказ командования. Оба послания за вычетом стиля говорили об одном и том же. Константину предлагали какое-то время жить среди драконов: так от него было больше пользы, чем на родине. Глупо тратить человеческий ресурс на перебирание бумажек в городе, когда имеется возможность поддерживать отношения с драконами на каком-то приемлемом уровне. Вот так запросто Константина переквалифицировали из военных (кем он считал себя несмотря ни на что) во что-то вроде дипломата.

Даже поспорить не дали, а Константин сказал бы, что гражданина нельзя назначать на роль дипломата потому лишь, что среди его знакомых есть высокопоставленные драконы: это кумовство и блат. Не помешал бы конкурс какой-нибудь, отбор по личным качествам, в конце концов, да хотя бы по тому же состоянию здоровья Константин мог не вытянуть очередное приключение на дипломатическом фронте. Он спорил бы, хотя знал примерный ответ командования: «Нам виднее, на что вы годитесь, а на что нет». Кругом, марш.

Когната после ужина пыталась уснуть у костра, отдельно от всех, но ей чего-то не хватало, она пристроилась было к Константину, но и Константин ей чем-то не угодил. Она повозилась, повозилась под боком, посмотрела на проводника, но приближаться к нему не стала, а залезла на танк, да так и отрубилась на горячей решетке его радиатора.

Константин с проводником пошли проверить перед сном, как она там.