Колокольные дворяне

Понять, что же там было и как. Что подразумевалось-то? Мое счастливое детство, лучшее время! Свечи по вечерам жгли, меня в промокших насквозь сапогах «облегчаться» на двор отправляли. Ближайший хлебный в двух верстах, и я до сих пор «версты» предпочитаю километрам. И вот это, главное: запах нагретого печью дома. Бабушка ваша в таком и жила, тут ведь до перестроев после президентского визита ничего не менялось. Будто хранили аутентичность местности. А теперь – видите? – он показал на знакомые мне ряды опрятных дорогих домов с предусмотренными парковками, здания, обнесенные витыми заборами, достаточно высокими.

– Немыслимо! Там, под горой, где эти ряды бежевые – как положено для солидных, непременно бежевый или грязно-салатовый цвет, – раньше церкви стояли. Их разбили, разрушили. Любая новая постройка на месте загубленной церкви – дома горели, что неоднократно повторялось. Казалось бы, зарубить на носу должны – тут не место для стройки, неугодно это Господу! – так нет, разметали кондоминиумы для новых господ. Пока не сгорели… но и поставили их не так давно. Я теперь в одном из микрорайонов, у нас ведь улиц теперь нет, есть номер микрорайона…

– А я вдоль широкой проезжей дороги пешком сегодня, там по пути названия улиц менялись, я удивилась.

– Вдоль парадной дороги имена улицам оставили, чтобы водителей и приезжих не пугать. А так – «живу я в микрорайоне». На районе живу, Света, и тоскую по этой неудобной и мокнущей заброшенной части города. Кондоминиумы не в счет, здесь и вид на Кремль, но будущее неясное. Я бы не хотел на месте снесенной церкви жить. Как и в Храм-на-Крови ходить с визитом. Они вот в Екатеринбурге посещают собор на месте Ипатьевского дома, и ничего. Впрочем, не судите и не судимы будете…

Мы уже шли по тропинке, окаймленной щедрыми зарослями кустарника. От лестницы до нужного мне губернаторского дома, где ссыльный император жил, сплошь извилистые улицы – то шире, то сужаются.

Старые деревянные дома казались мне заколоченными. Но нет, иногда одно окно в темно-брусовом строении закрыто, а сквозь другие проглядывают герани на подоконнике. Там люди живут, а дома выглядят точь-в-точь как на старинных гравюрах. И наверху то же – новострои перемешаны с обломками «старого Тобольска».

Мимо нас прошелестела машина, старенькие «Жигули». На небольшой скорости, не торопясь. В машине четверо молодцев. Один из них, бритоголовый, пристально нас оглядывал, и мне показалось, что они совещались какое-то время, останавливаться или нет. И взгляды эти, резкие и недобрые, злоумышленники в любой части мира смотрят именно так.

Тянулись мимо на скорости пять километров в час, лоб и нос бритоголового еще долго из окна машины торчали, он рассматривал нас, пока машина наконец не скрылась за поворотом.

Не по себе стало. Неизвестный мне город, глухомань. Мы – одинокие путники средь бела дня в этом Нижнем Посаде, исторически нетронутом – и ни одной живой души вокруг, а машина бандитским транспортом выглядит.

– Тут опасно прогуливаться?

– Да нет. У нас народ тихий. Смотрят без злобы. Иные, может, и любят, чтоб их боялись. Конечно, ребята специальные, я мало что об этой публике знаю. Другое измерение. Есть Верхний город, есть Нижний, а эти из преисподней. Я же в этом городе нечто вроде юродивого. Историк, странный человек, меня не трогают.

Твоего, Света, страха, им было предостаточно.

– Почему страха? Мне любопытно было скорее. Согласись, Володя, у меня первая экскурсия в Нижний город. Здесь заброшенность и глухомань, та самая, о которой мечталось, когда я путешествие обдумывала. Заброшенность тесно сопряжена с неожиданностями.

Улочки, улочки, неприбранность и естественность, мне то и дело хотелось фотографировать потемневшие от времени деревянные срубы с заколоченными окнами. А рядом горделивые каменные дома.

– Лет через десять здесь все переменится, коктейль старого и нового выплеснут, дома оставшиеся снесут, дыхание старины рассеется, как морок, будет обычная территория.

Строят, ремонтируют. Думаю об этом с ужасом. Так что наслаждайся, пока есть хоть какие-то ориентировки и следы. Видишь, свежепокрашенный двухэтажный дом впереди? Тот самый дом Корнилова, его и называли Домом Свободы. Здесь и отбывала ссылку полная надежд Царская Семья. В Тобольске они еще надеялись на счастливую развязку.

Да, было множество предсказаний, о них знал Царь, знала Царица, им даже день гибели был назван заранее. «Царь, который знал свою судьбу». Так часто повторяют слово «рок», «роковые обстоятельства». У Лукреция есть удивительное место, определяющее силу воли: «Fatis avulsa potestas», что можно перевести так: «Сила, вырвавшаяся из-под гнета судьбы».

Наиболее пессимистически настроенный поэт признает, что с судьбой можно бороться.

Неподалеку от Дома Свободы – Володя указывает мне направление взгляда – длинное строение с красной крышей, там жили слуги и фрейлины, и еще один дом поначалу челядью заняли. Позже количество прислуги сокращалось, потом и вовсе остались считаные люди, но впрочем…

– Да, я много об этом знаю, хотя описания часто противоречивые – от «блаженные дни ссылки в Тобольске» до «комиссар Панкратов отличался тупостью и жестокостью… качели для детей стрелки исписали непотребными словами, под окнами царевен вырыли яму для отбросов».

Первое время Семья жила на пароходе, это многое определило. Позже Царь отметил в дневнике, описывая бытие в ссылке: «Живем как на корабле, дни удивительно однообразны». Бывшему императору официально разрешалось следующее: читать книги, пилить дрова, участие в службах в церкви. Вот он и пилил дрова, маршировал под окнами, ему необходимо было движение.

Масса фотографий с козлами, пилы – и Царь с Цесаревичем улыбаются.

– Они любили фотографироваться, – поддержал меня Володя. – Вся жизнь Царской Семьи в оттисках, щедро. Царю подарена новейшая того времени техника, они снимались в течение жизни много, чуть ли не каждый шаг отражен. Семейное счастье – главный сюжет. Николаю Второму важно убеждаться снова и снова: я отец счастливой семьи. Иногда задумываюсь, интересовало ли его что-то еще? В идее буржуазного семейного покоя ничего плохого нет, но, к несчастью, он Божий Помазанник и нес ответственность за Россию. Как крест. И мечтал от этого креста избавиться, мечтал тихо жить с любимыми его сердцу рядом.

Ирония судьбы – от креста не отречешься.

И перст судьбы: отречешься – потеряешь любимых.

Хочешь любимых сохранить – неси свой крест.

Отрекшись от России, он подписал не манифест, а возлюбленной семье своей смертный приговор. Да, есть материалы, что он просто устал в тот момент. Тяжелая депрессия, ему бы отоспаться.

– И никого вокруг, кто посоветовал бы передохнуть, не принимать ответственное решение. Подождать. Все-таки Николай был удивительно прямолинеен, к сожалению, – добавляю я.

– Да нет, не прямолинеен. Человек момента. Сейчас – злится и наказывает, потом – передумывает, отдаляет и тут же приближает. Спонтанность. История с великим князем Дмитрием, с Кириллом, да и с братом самого Николая – Михаилом, «графом Брасовым», который так же, как и последний российский император, полюбил «не ту женщину». Все могут короли. Ан нет. И ведь единственное, что хранило бы Николая II, – быть непостижимым, особенным, оставаться в глазах толпы и придворной камарильи Божьим помазанником! Ему не простили, что он был просто человеком. Никто не простил.

Шекспировская трагедия, по сути, но почему-то иронично звучит слово «шекспировская» в данном контексте.

– Только лишь потому, что Шекспир жил в другую эпоху. Только потому. Он бы написал, не сомневайтесь… пусть на самом деле это был Марло или коллектив безымянных авторов. Тоже загадка на века. Неразгаданная.

Володя, а историю с драгоценностями вы знаете? Прадед мой, отец Алексий, принял от государева камердинера Терентия Ивановича Чемодурова, – если не путаю, в этой истории упоминается множество имен, – пудовый чемодан с золотом и бриллиантами и червонного золота шпагу Цесаревича. Ценности вручены ему были для сохранения. Он искренне не понимал, что с ними делать дальше. То в церковном крыльце спрячет, то в переборке дома, то своим прихожанам Егоровым отдает – те перепугались и обратно принесли. Большевики чемоданчик, «обшитый белой тканью», и шпагу, украшенную бриллиантами, не нашли, сколько ни искали. И в доме обыски проводились, и бесконечные допросы членов семьи Васильевых, «с особым пристрастием», – в 1934 году, в Омске. Никаких следов. Но я даже не о том сказать хочу – драгоценности Царской Семьи нескольким надежным людям здесь, в Тобольске, оставлены – с разным исходом. Но пропали для советской власти окончательно только те, что вручены Алексею Васильеву. Сколько возни вокруг драгоценностей!

И сколько же ценного ссыльные привезли с собой?! И как заняты они до последнего дня именно сохранением камней, ювелирных украшений! И в пуговицы жемчуга вшивали, и корсетов с бриллиантами понаделали, царевны так в этих корсетах и погибли.

В последний раз по лестнице Ипатьевского дома спустились – а перед тем второпях корсеты застегивали. По приказу матери. Говорят, алчность и жадность Романовых.

Да вовсе нет, просто отец семейства, оставшись не у дел, лишившись доступа к казне и к семейным средствам, думал о прокорме чад своих в уютном европейском городе, где и намеревался жить тихо и праведно. Благочинно.

Поэтому ценности необходимы, вся надежда на них! Он ведь никогда ранее не беспокоился о том, как содержать семью. Он и после отречения первое время пребывал в полной уверенности, что люди из благородства или страха не посмеют лишить его состояния, о благополучии отпрысков и супруги задумывался заранее. И смирение, покорность, непротивление Царской Семьи будут поощрены.

Его шаг за шагом лишали не только средств к существованию, но и самого элементарного, что для жизнедеятельности необходимо. Ему даже прогулки запрещены – и бывший царь маршировал перед крыльцом или пилил дрова.

Вместо надежды остались одни драгоценности, раздававшиеся доверенным лицам на сохранение «до лучших времен».

Врученные о. Алексию Васильеву так и зарыты неведомо где, а сохраненные в Семье – судорожно срывались потом с мертвых тел классическим злодеем Юровским, когда о нем думаю – представляю себе карикатурного Карабаса-Барабаса. Как он боролся за право на первый выстрел! История ведь российская, не шутка!

– Я огласил приговор, Царь только и произнес: «Что-что?»

Фотограф Юровский отстаивал звание главного цареубийцы. Симфония смерти. Вначале стыдились, робко признавали только расстрел «бывшего царя». Потом удалыми голосами и без тени раскаяния или сожаления по Всесоюзному радио вещали, как это здорово, что расстреляли Семью, отчитывались, кто стрелял лучше и дольше, а лицо моей бабушки каменело.

– Кстати, мы стоим сейчас как раз на том месте, где раньше была Благовещенская церковь. Ее разрушили, я точно не скажу когда, по-моему, в 1919-м. И здесь же, при церкви, скорее всего, и дом священника стоял. Обычно священник с семьей получал жилье при церкви, общее церковное хозяйство. Церковь – его забота. Дом, наверное, был двухэтажный. Дворик, собака, прислуга.

Священники в Тобольске зажиточно жили. Особенно при такой церкви, что напротив губернаторского дома. Царская Семья так и ходила – вначале прямо, через все это пространство, где теперь Плац-Парадная площадь, потом огородили путь длинным деревянным забором, чтобы людей не смущать. Шли ведь люди Царю-батюшке поклониться. Здесь, в Тобольске, среди народа разных мнений не было – грех великий совершается, на самого Царя замахнулись!

Громко протестовать боялись. Тут уж не прибаутки «дальше Сибири не сошлют», тут голова с плеч. Народ безмолвствовал.

Да, во дворе Дома Свободы прудик с утками был устроен, за деревянным забором. Тут ваша бабка Лизавета, будучи двенадцати неполных лет от роду, играла с Цесаревичем. Все сходится.

Окончательно все сойдется чуть позже, я и архивы тревожила, и в библиотеках местных копала. Узнала в точности, как поступили с Благовещенской церковью. Нашла и клировые записи. Подробности быта – как, сколько и что именно находилось в ведении священника Алексия Васильева. Но главное – секретные документы, материалы допросов. И заметьте, 1934 год!

Пришлось.

Ненавижу архивы. Стылые сверху донизу помещения или обветшалые, там окошечко и справку выдадут через неделю, сонный голос просит оформить заявку, расписаться и уйти подобру-поздорову.

Но в Тобольске все иначе. В огромное помещение допускают без труда, и документы оцифрованы. Юная Аллочка поясняет: если священник действительно существовал, то в клировых ведомостях найдутся нужные документы. Кто он был, происхождение, члены семьи. Отыскала она в «Клировых ведомостях» от 1912 года сведения о настоятеле Благовещенской церкви.

Сын диакона, в 1912 году ему 44 года, Тобольскую семинарию окончил в 1885 году. Жена – Лидия Ивановна Сеньтяшева, 1866 года рождения, из духовенства.

Поженились в 1888-м, первый сын рожден в 1893 году. Дети появлялись один за другим. Семен, Георгий, Василий и в 1906-м – дочь Елизавета.

За усердное служение награжден в 1901 году Скуфьею, в 1906-м – Камилавком. Жалованье 137 рублей в месяц.

В доме проживали также двое церковных служащих, кухарка и дворник.

Настоящий год рождения установить трудно, по некоторым документам выходило, что 1867 года, по другим – что родился годом позже, так или иначе – почти ровесник Царю. И отец пятерых детей. Преданный делу, верный и любящий муж.

Рабочий зал архива, такой уютный поначалу, в конце концов вызвал спазмы в желудке, неприятие архивов у меня как хроническое заболевание – первым местом работы была библиотека, я часами переписывала на карточки номера страниц и аннотации, там и выработалась аллергическая реакция на это занятие, а почва у всех болезней, как известно, нервная.

Сбежала через полгода, из которых месяц в больнице провела, меня преследовали самые неожиданные недомогания, до сих пор вспоминаю с ужасом.

Подвижный образ жизни – мое спасение. Я закуталась в шерстяную кофту, потом еще и вещи из гардероба забрала, дрожь только усилилась. Не бывает удобных архивов, как здесь милые девушки-сотрудницы целыми днями сидят? Впрочем, они привычные, служба ежедневная, а климат сибирский их закалил. Холод вперемежку с сыростью, иногда солнце.

Аллочка так радовалась, что я нашла данные! При необходимости, заверила она, на сайте архива смогу их снова запросить.

А фотографии нет и, по всей видимости, в архиве не сохранилась. Одна надежда – в Краеведческом отделе Публичной библиотеки рыться – в этом же здании, вход с улицы.

Я поспешно ретировалась, беспорядочно сбрасывая листочки с записями в сумку, надеясь покинуть архив в непростуженном состоянии, еще столько встреч впереди!

Не хватало свалиться с температурой и вспоминать потом, «как я лечилась, и добрые сибиряки помогали мне заваривать целебные травы».

Всего лишь кругом обошла, обогнула здание – и вот я в воротах Тюремного замка, крыльцо в десяти шагах. Какая территориальная компактность!

Библиотека величественная, мраморные лестницы, старинная мебель, ковры.

И пустота. Никого.

Но сбегаются милые женщины на помощь, лица их озаряются улыбками, имя Полины Сергеевны открывает все двери передо мной, как волшебный ключ.

– Да, она звонила нам, мы знаем, что вы ищете сведения о прадеде – священнике. У нас тоже все оцифровано.

Заведующая ввела меня в свой кабинет, опыт запросов у нее накоплен.

– Я введу в поиск компьютера фамилию-имя-отчество, но надежды мало. Сохранившиеся фотографии того периода – редкость.

– Да, и в семейном архиве я ничего не нашла.

Но через пять минут на экране получен ответ: Васильев Алексей Павлович.

Фотография Туленкова, 1884 год.

И на оборотной стороне – надпись: Якову Петровичу Сребренникову от Алексея П. Васильева, 31 октября. В этом году он окончит Тобольскую семинарию.

Серьезное, даже слегка насупленное лицо. Короткие волосы на прямой пробор, сюртук, белый стоячий воротник, галстук завязан бантом. Как сын Георгий на него похож! Да и моя бабушка тоже, нижняя часть лица одинаковая. Да, это мой прадед!

– Но сомнение у меня, Антонина Петровна, – ему здесь восемнадцать лет, значит, он еще учился в семинарии. А одет в штатское, семинаристы ведь форму носили?

– Форму позже ввели. В 1884-м семинаристы снимались именно так, посмотрите. – На экране возникли фотографии выпускников семинарии восьмидесятых – форма одежды точно соответствовала найденному нами портрету, сделанному в ателье Туленкова. – Вам повезло, Светлана. – Антонина Петровна сияет. – Я сама не надеялась, что найдем. Планы города того времени – это без труда, здания – иногда, ведь многие разрушены, а снимки делались не систематически. Гравюры иногда помогают, нам их жители города приносят. Тобольск особенное место, это сейчас мы в захолустье, даже аэропорт нам не полагается. А долгое время – столица Сибири!

– По-моему, Тобольск становится городом-музеем. Местом, куда многие стремятся попасть. Из окна моей гостиницы огромные буквы торгового центра видны. «Сибирская жемчужина». Буквы электрические каждый вечер о том напоминают.

И купола огнем горят, и мраморные лестницы поразительной ширины, и просторные залы. Гордость и слава края потихоньку восстанавливаются.

– Значит, что-то уже достигнуто, раз вы не разочарованы. – Антонина Петровна улыбнулась. Длинная серая кофта на ней, темные волосы на прямой пробор расчесаны, аккуратное каре, вполне соответствующая роду занятий стрижка, а в глазах некоторая робость, такая бывает у людей, постоянно чувствующих себя в чем-то виноватыми. – Я тоже пишу, знаете. Раньше в обычной библиотеке работала и в голову ничего такого не приходило. А здесь… хранитель истории, я в периодике печатаюсь.

Думаю о прошлом, сопоставляю факты. Будто другая жизнь началась. Вот номер файла, возьмите. Пройдете в хранилище, это за воротами справа, там железная дверь, вы увидите. Сделаете заказ – вам фото скопируют на дискету. Или на электронную почту пришлют, как договоритесь.

– А сколько времени займет процедура? Антонина Петровна, ну пожалуйста! – прямо здесь скопировать никак нельзя?

– У меня телефоном сфотографируйте. На всякий случай. А по правилам – через наш отдел выдачи документов. – Вздохнула. – Там много формальностей, но ничем помочь не смогу.

В айфоне я уносила подтверждения тому, что день прошел не зря. Оттиски документов некачественные, но рассмотреть можно. И клировые ведомости тайком щелкала, и портрет прадеда – мы вместе с Антониной Петровной ракурс выверяли, ровности добивались.

Пристройка, где заветная железная дверь, выглядела сторожкой. Ни названия, ни вывески, бывают обветренные лица, а тут обветренный фасад – краска давно полиняла, оттенки облезлого рыжего цвета. Вдруг – привет из прошлого, реставрационный лоск не наведен. «Вот так выглядели здания нашего города в советские времена» – иногда сохраняют такие свидетельства нарочно. А в этом случае – просто руки не дошли, все стены не облагородишь.

Я открыла заветную дверь, вахтер показался мне переодетым матросом Железняком, тем самым, который произнес историческое: «Караул устал». Монолитен и монументален. Лицо потомственного рабочего или сотрудника ФСБ. В прошлом. Хранилище документов с железной дверью в полинялой стене – идеальное место работы для пенсионера с военной выправкой.

И первое место в Тобольске, где интерьер не приукрашен и не отдекорирован. Лет тридцать-сорок назад в ЖЭКе каком-нибудь стояли именно такие столы.

Люди в полуподвальном помещении – мебели под стать, без фантазий. Никаких благородных манер и строгих стрижек каре. Обрыв элегантности.

Фотографию мне копировали долго и муторно, пришлось и справку-запрос приносить из Дворца Наместника, подписывать, получать счет, а деньги потом – снова во Дворце Наместника платить, в кассе. Набегалась.

Еле успели до конца дня. Смеркалось уже, а я все ждала выдачи дискеты, торжественного окончания процедуры.

Предбанник ворчал голосом охранника с государственным мышлением.

– Вот вы там в Москве все чуди́те, все вам не так. Небось преемника наметили? Не будет вам преемника, мы того Президента хотим! Храните как зеницу ока, пусть он о порядке печется. Вон у него сколько забот! Мы при нем жить по-человечески начали. Тут до 2000 года знаете, какие были руины и развалины? Вспоминать страшно. А теперь вон – купола горят, дворцовые двери открыты настежь, духовная столица России! Балу́ете.

Мы, если слишком забалуете, по-своему переиначим, такой ветер задует, что и следа от баловства не останется. Думаете, шучу? А я не шучу! Я серьезно! Здесь не Россия, здесь Сибирь! – Охранник горячился по мере поступления новых идей, но сермяжная правда в его словах просматривалась и прослушивалась. Преданность действующему правительству на необъятных сибирских просторах многое значит. Гарант стабильности – гаранту стабильности. Эх, не попутал бы сибиряков и уральцев бес столетие назад – …впрочем, фотографию мне выдали, столовая поблизости вот-вот закроется, а история своим чередом идет. Мы можем наблюдать, но изменить ничего не в состоянии.

Столовая благополучно закрылась, а чаю горячего хотелось прямо сейчас, до гостиницы не дотяну. Одно спасение – добрейшая Полина Сергеевна. Вприпрыжку через площадь еще раз, по пути набираю ее номер – я сейчас к вам греться и отдышаться, можно?

– Да конечно, Света, я тут с бумагами сижу, над планом новой экспозиции колдую… почти закончила. Ставлю чайник. Вместе и уйдем.

Пока я рассказывала ей о своих архивных подвигах, она улыбалась – тихо, чуть утомленно. Долго разглядывала добытую мной фотографию и медленно произнесла:

– Засмотрелась я на вашего прадеда. Решительный, и некоторая угрюмость во взгляде. Выглядит старше своих лет. Встреться мы где-то на улице – нет, я все понимаю, не думайте, что рассуждаю странно, – но встреться он мне, я бы влюбилась.

За таким – как за каменной стеной. Я ведь сама мужу своему и стеной, и защитой была. Теперь проблемы взрослого сына решаю. Он без меня как птенец, из гнезда выпавший, – неправильно воспитала, все некогда, что уж теперь его судить…

Я ведь не тут родилась, переехали всей семьей много лет назад. Крупный завод поднимала. Типажи хорошо изучила. Образ сибиряка… Нет, повезло вам с фотографией, очень повезло. И не ожидала.

– Благодаря вам меня в библиотеке приняли с распростертыми, никакого официоза. Я туда прибежала для галочки. Ну, отметиться напоследок, конец утомительного исследовательского дня. И вот…

– И вот. Замечательно. – Полина заметно воодушевилась. – Завтра я вас нашим представлю по всей форме. Не каждый день у нас бывают родственники тех, про кого мы в экскурсиях рассказываем. Думаете, мне легко отстаивать наши выставки, новые заявки писать? Да, у нас есть Фонд помощи историческим проектам, но мысли их скрытые знаю: затевает Полина, все ей неймется, лишь бы деньги тратить. А ведь не так это, я времена связываю: дотянется ниточка из прошлого в настоящее – будущему будет проще.