Спираль

Глава первая. Варна

Очнулся он в незнакомой комнате с грязно-белым потолком в неровных следах побелки. Какого цвета были стены, и откуда в комнату проникал яркий до рези в глазах свет, понять он не мог – голова не поворачивалась. Попробовал пошевелить пальцами рук. Нет, ног не чувствовал. И голову тоже не чувствовал. Мимо промелькнула тень, и сразу же вернулась. Над ним склонилась женщина, одетая как монахиня в черно-белое, таких он много видел в Европе в последнюю войну. Женщина что-то очень быстро сказала. Прозвучало это так, как будто бы она перекатывает камешки во рту, и от этого незнакомого языка он наконец смог почувствовать голову – она заболела. Монахиня, видимо догадавшись, что он ее совершенно не понимает, спросила по-французски:

– Кто Вы? Как Вас зовут?

А ведь действительно, кто он?

Глаза начали сами собой закрываться. Назойливый голос невесты божьей слышался все дальше и все глуше. И уступил место в его голове другому, мягкому и нежному:

– Вы определенно не правы, Малышев! – и голос этот засмеялся, и совершенно не сердился на неправого Малышева. И стало так хорошо, и так легко. Только невозможно было вспомнить чей это голос, но где-то далеко хрустел снег, неслись сани, фыркали лошади. Потом все пропало.

Утром болгарский врач, учившийся в Одессе, и потому знавший русский язык, расспросил Малышева о его имени и звании и поведал, что лежит он здесь, в Варненском госпитале для русских солдат и офицеров, без малого две недели. Прибыл он сюда с одним из последних кораблей, пришедших из Крыма. Корабль это наконец-то третьего дня снялся с якоря и ушел дальше на Константинополь, оставив на болгарском берегу всех больных и раненых, которых смог увезти с собой из Крыма, спасая от красной чумы, перешедший уже через Сиваш и быстро сползающей на юг.

Как он попал на борт корабля Малышев еще помнил, отдельными обрывками вспоминал и плавание, и других людей рядом с собой на палубе, не только военных, но и гражданских, а вот как попал в Варну уже вспомнить не смог. Доктор рассказал ему его прогноз: жить будет, и может быть даже долго. Нужно еще какое-то время, чтобы восстановиться полностью, но кризис миновал. И добавил совершенно неуместное как для врача: «Слава Богу!»

Через неделю поручик уже смог приподниматься на локте, а потом с помощью монахинь и садиться на койке. Но еще до этого, поняв, что он может слушать и даже говорить, к нему потянулась соседи по палате. Некоторые, например, болтун Евстафьев, трещали без умолку, и, порядком надоев остальным, нашли в нем молчаливого и благодарного слушателя. Так Малышев очень скоро узнал все новости о событиях последних недель, которые пропустил в виду своего бессознательного состояния: Крым пал, Россия пала, «красные» победили, барон Врангель ушел из Крыма последним. Офицеры делились друг с другом планами, среди которых самым реальным казался им переезд в Софию, а еще лучше в Белград, где русских военных уже собралось великое множество. Или в Константинополь. И там ждать сигнала. Чьего сигнала, и будет ли он вообще когда-то, никто не знал, но были уверены, что его сиятельство найдет поддержку в Европе, соберет новые силы и двинется с ними на Москву. Эта уверенность офицеров была настолько сильна, что спорить с ними было бесполезно, потому Малышев в основном помалкивал.

По ночам к нему приходила женщина в сиреневом и называла его по фамилии, но кто эта женщина, поручик вспомнить не мог. Иногда приходила другая, та, которая называла его Алексом. И тогда у Малышева возникало сильное чувство неловкости, как бывает только в детстве, когда тебя застали за глупой шалостью. За плечом этой женщины мелькал мужчина с пшеничными усами в офицерском кителе, и Малышев точно знал, что его зовут Алексей, но кто был этот Алексей, и почему Малышев чувствовал себя так неловко в присутствии этой пары, он не знал.

Уже выписались, и ушли из госпиталя почти все его соседи по палате, а Малышев все лежал, иногда вставал, потихоньку ходил, поддерживаемый монахинями, или даже сам, держась за стены, но доктор-одессит почему-то не спешил отпускать его. Однажды на пороге палаты появился высокий брюнет в кителе без погон и зачем-то с букетом цветов.

– Да ты жив, поручик! – иерихонской трубой прогудел брюнет на всю больницу. Малышев рассмотрел посетителя очень внимательно, но не узнал его.

– Это же я, Цискаридзе! – радостно прокричал брюнет, совершенно при этом не похожий на грузина, и тут же вручил цветы мимо проходящей монахине.

Малышев, который к тому времени вспомнил уже и даму в сиреневом, и другую, ту, которая называла его Алексом, да и офицера с пшеничными усами тоже, и не только рядом с дамой, но и самого по себе, в квартире с дорогими гобеленами на стенах, был крайне удивлен, что этого военного он вроде бы как первый раз видит.

– Выйдем, друг, подышим морским воздухом! – предложил ему незнакомец, – выходить то тебе можно?

Малышев кивнул, и одна из монахинь накинула ему на плечи шинель и помогла выйти в парк, окружавший госпиталь. С моря и правда дул приятный, свежий бриз. Солнце светило уже совсем по-весеннему, ярко и радостно. Деревья стояли в цвету, птицы щебетали как заведенные.

– Вот за что я люблю юг, – сказал ему Цискаридзе, – у них и зимы толком не бывает, и весна сразу как сумасшедшая начинается. Когда тебя отпускают из госпиталя? – неожиданно спросил он.

– Врач толком ничего не говорит, – ответил Малышев сдержанно, продолжая мучительно вспоминать своего собеседника.

– Вижу, никак меня не можешь вспомнить? – спросил его офицер, как только монахиня, наконец усадив Малышева на скамейку в парке, ушла, – ты не мучайся, и не вспомнишь. Я от товарища Юзефа, так что, Малышев, знать вы меня никак не можете, видимся мы с вами впервые.

– Как вы меня нашли? – удивился он в ответ.

– Нашли с трудом, врать не буду. Задание вы провалили, но хорошо, что наш человек успел заметить, как вас грузят на корабль, он и сообщил кому следует. В Константинополь вы не приплыли, значит или померли по пути и кормите крабов на дне Черного моря, или оказались в Варне. Меня отправили сюда, поискать. Я сразу в Клуб офицеров, встретил там какого-то балабола, Евстафьева, вроде бы так его фамилия, он и рассказал, что вы еще в госпитале. Хорошо, что вы тут под своей фамилией, а то я бы вас еще долго искал.

Малышев ничего не ответил, смотрел в сторону холодного, пронзительно-голубого моря.

– Документы у вас есть?

– Нет. Пропали.

– Плохо, – сокрушенно ответил ему Цискаридзе, – но не переживай, – он опять начал «тыкать», вроде бы они снова стали старыми друзьями как по легенде, – документы мы тебе сделаем. Хорошие документы, надёжные. И советую тебе ехать в Белград под своей фамилией, а то мало ли чего ты тут в бреду наговорил.

– Мне надо ехать в Белград? А ты? – Малышев тоже решил «тыкать» товарищу из Центра.

– Нет, я останусь пока здесь. Есть у нас одно дело в Софии. Надо помочь нашим болгарским товарищам совершить революцию. А то, понимаешь ли, выбрал себе народ этого Стамболийского, и если так дальше пойдет, то никакая революция уже тут не поможет, потому что и так жизнь наладится. Но не переживай, паспорт тебе наш связной передаст.

– Пароль какой? – поинтересовался Малышев.

– Да не надо тут пароля! Скажет, что от меня. Связной же и вводные данные по Белграду сообщит, и денег на дорогу даст. Ну вот вроде бы и все, – закончил Цискаридзе и собрался идти звать кого-то из монахинь.

– У меня есть одна просьба, – сказал ему Малышев.

– Вот как? – удивился тот, – ну говори.

– Дело в том, что мне пришлось срочно выехать в Крым и я не успел закончить в Москве одно важное дело… – начал рассказывать Малышев.

– Ах в Москве, – Цискаридзе не скрывал вздох облегчения.

– Да, в Москве. Я искал там свою родственницу, кузину. Ее фамилия Иваницкая, это по мужу. У нее есть дочь, ребенок совсем, Зинаида. И еще, с ними живет компаньонка. Это бывшая горничная, ну не горничная, гувернантка, Дуся. Ее сейчас могут по понятным причинам представлять всем как родственницу. Есть их адрес, в 18-м году они по нему точно жили, – Малышев замялся, – но не факт, что они там и сейчас живут.

– С чего ты так решил? Думаешь, переехали?

– Да, я столкнулся с Дусей случайно. У нас с ней одна история была когда-то, давно уже, правда, ну и с тех пор она меня не сильно жалует.

– Ага! Я так и знал! – заржал как конь Цискаридзе, – вот уверен был, что не обошлось без соблазнения горничной! Ладно, не сердись, найду я твою кузину! А потом что делать?

– Адрес мне ее скажи и жива ли она. И всё.

– А муж у нее кто?

– Она вдова, – ответил Малышев.

Цискаридзе порылся в карманах, нашел мятый листок бумаги и огрызок карандаша. Нацарапал продиктованный адрес, листок сложил и небрежно сунул обратно в карман, отчего Малышев не поверил, что он найдет Иваницких в Москве.

Монахини довели его до палаты, и он рухнул на свою койку без сил. Цискаридзе попрощался, пожелал скорейшего выздоровления и прочая, прочая, щелкнул каблуками по-военному и ушел.

Малышев лежал на спине и снова пялился в потолок. Александра, его кузина по матери, которую он попросил найти, приходила к нему по ночам все чаще, окончательно вытеснив даму в сиреневом. Мужа Александры, того офицера с пшеничными усами Малышев тоже вспомнил, вспомнил и где видел того последний раз. Нет, не в имении под Полтавой, как он был ранее уверен, а в квартире этого барчука Просова, в Киеве. То ли от избытка свежего морского воздуха, то ли от прогулки по парку, но Малышев неожиданно уснул, провалился в мягкую темноту, из которой выныривали по очереди то его первая любовь – кузина Александра, то эта ведьма Дуся, испортившая все, ну и дама в сиреневом тоже мелькнула зачем-то.

Одесский доктор сообщил Малышеву, что скоро удерживать его тут смысла особого не будет. По тому, как молодой чернявый врач хвалил своего пациента за усердие в выздоровлении, было видно, как он доволен и горд собой. Малышеву же было немного не по себе. Связной от Цискаридзе так и не появился, и документы не принес. Доктор, конечно, выдаст какую-то бумагу, тем более не верить ему, что он – Александр Васильевич Малышев, 1890 года рождения повода не было, но кроме справки этой, ничего у Малышева не будет из документов, а как в таком случае прикажете ехать в Белград? Да и куда, к кому, тоже не понятно.

Утром в воскресенье по госпиталю пронеслась новость, заставляя зашевелиться всех немногих оставшийся в нем обитателей: сейчас придут к ним с угощениями в честь прощеного воскресенья члены Общества болгарских русофилов. Малышев общего восторга не разделял, больше был занят своими мыслями. Слышал краем уха, что в Болгарии чуть ли не пятьдесят тысяч русских оказалось. Пятьдесят тысяч – это звучало нереально, да не может такого быть, хотя, кто его знает. А потому появилась еще одна угроза для него – быть узнанным не тем, кем надо.

– Здравствуйте, поручик, – сказала невысокая миловидная девушка с темными как спелые черешни глазами. Она остановилась возле его койки с корзинкой в руках. Корзинка источала приятные ароматы из-под белой, накрахмаленной салфетки, – простите меня Христа ради!

– Бог простит, и вы простите! – ответил Малышев совершенно машинально. Говорить с барышней не хотелось, он некультурным образом отвернулся от нее, но она продолжала стоять рядом как ни в чем небывало, вроде бы ожидая чего-то. Пришедшие с ней дамы в возрасте и полноватый кособокий мужчина уже раздали свои угощения и направились к дверям:

– Дора, идваш ли? – крикнул мужчина по-болгарски.

– Сега! – ответила она ему, а тем временем обратилась к Малышеву, – а мне подпоручик Цискаридзе описал вас как весьма догадливого человека.

Малышев вскочил от неожиданности и сел на койке.

Девушка выложила из корзинки такой же кулечек, как и те, что достались соседям Малышева, но под ним неожиданным образом оказалась картонка, сложенная по полам. «Паспорт!», радостно догадался Малышев.

– А он больше ничего обо мне не говорил?

– Говорил, как же! – девушка улыбнулась, показав свои ровные белые зубки, – как вас выпишут, приходите к нам, в Общество, мы тут недалеко, спросите. Если не найдете, то это напротив Офицерского клуба.

И уже от дверей еще раз улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй.

Всех офицеров в палате это ужасно развеселило, даже тех, кто до этого лежал целыми днями, отвернувшись к стене.

– Ну ты, Малышев и даешь! Чистый Дон Жуан! – кричал со своей койки капитан Старицкий, оставшийся без ноги и прежде прибывающий в глубоком отчаянье, и вот, пожалуйста, даже ему стало весело.

– Рад, господа, что смог вас развеселить! – крикнул им всем в ответ Малышев, и сам прибывая в приподнятом настроении. Паспорт он тут же спрятал под подушку и теперь спокойно мог ждать выписку, теперь ему ничего не было страшно.

На извозчика денег не было, пришлось идти пешком. Малышев шел неспеша, слегка опираясь на тросточку – подарок одесского врача.

– Вам правда есть куда пойти? – переживал доктор, отпуская его из госпиталя.

– Да, сослуживцев встретил, – уклончиво ответил ему Малышев.

– Идите сразу к своим, – советовал доктор, и Малышев тут уж точно не покривил душой:

– Я так и сделаю.

Доры на месте не оказалось. За старым, видимо выброшенным из какого-то учреждения канцелярским столом, сидела полная дама с крючковатым носом и черными без седины волосами и что-о писала размашистым почерком.

– Зачем вам Дора? – с просила она Малышева по-русски, но с сильным акцентом.

– Хотел повидаться, – ответил он, но ответ этот даме не понравился:

– Дора – девушка из очень приличной семьи, не думаю, что ее батюшка будет сильно рад таким свиданиям, – сказала она, с презрением окинув взглядом старую шинель и перекошенную фигуру Малышева.

И только Малышев хотел едко ей на это ответить, как дверь за его спиной отворилась и звонкий голосок весело воскликнул:

– Поручик! Какая радость!

Дама уже было собралась высказать еще раз нечто подобное тому, что она уже сказала Малышеву раньше, но милая Дора нашлась быстрее:

– Госпожа Стойкова, познакомитесь! Это кузен моего папа, поручик Малышев!

– Ах, кузен папа, – ответила та, явно разочаровано.

Дора подхватила Малышева под руку и постаралась как можно скорее увести из душного Общества:

– Быстро нас нашли?

– Да, – ответил он.

– Товарищи передали вам помимо паспорта деньги, но я побоялась отдавать при всех, сами понимаете, и, если надо, я куплю билет вам на поезд, – добавила она.

– Не надо, я и сам могу.

Дора вела его неспеша, бережно поддерживая под локоть.

– Это что за улица? – спросил он больше для того, чтобы не идти рядом с красивой девушкой молча.

– Это главная улица Варны – бульвар Княгини Марии Луизы.

– Что-то для центрального бульвара он узковат – не сдержался Малышев.

– Ну так и Варна тоже не столичный город, – не обиделась Дора.

– А вы откуда так хорошо русский знаете?

– А я русская на половину. Родилась в Одессе. Родители привезли меня сюда ребенком, но тем не менее, вот, язык я не забыла, – весело сообщила Дора. Казалось, что эта девушка излучает просто неугасимый оптимизм.

– А почему из Одессы уехали? – спросил Малышев.

– Из-за погромов, – ответила она, а потом, увидев его лицо, снова улыбнулась, – нет, мы не евреи…

– Да я и не думал… – начал оправдываться он, но Дора не стала его слушать:

– Мой отец считает, что интеллигентный человек не должен жить в стране, которая допускает такое. А мать у меня полу-болгарка. Отец продал практику, квартиру и дачу на Аркадии, и мы приехали сюда. Как раз отсюда начали уезжать богатые турки и можно было очень недорого купить дом. Один одесский адвокат купил даже целое имение у самого паши! – возбужденно закончила свой рассказ Дора.

– Ваш отец тоже адвокат?

– Нет, он врач.

Малышеву очень хотелось спросить, что у такой девушки могло быть общего с ними и с их организацией, но не стал. Правду, скорее всего, она бы ему все равно не сказала. Он решил, что за этим кроется явно какая-то любовная история, а иначе как такая молодая красивая девушка могла попасть в их сети.

Они свернули с бульвара, повернули раз, второй, и оказались перед невысоким домиком с остроконечной крышей-башенкой.

– Тут вы сможете переночевать, – сказала ему Дора, – хозяйка – наш человек. Она держит для прикрытия пансион, это, знаете ли, очень удобно, постоянно кто-то у нее живет.

– А другие квартирующиеся как же? – спросил ее Малышев с опаской.

– За это не беспокойтесь, как раз вчера съехал такой, «посторонний», сейчас все «свои».

Дора толкнула железную калитку, на которой висел черный бант, и они вошли в маленький, буквально на пару шагов, дворик.

Невысокая пухлая дама в шелковом темно-синем халате с головой, повязанный пестрым платком как тюрбаном, открыла им дверь. Дора поздоровалась и заговорила с ней по-французски:

– Мадам Бернар, разрешите представить вам месье Малышева, он родственник моего отца.

Малышев посмотрел на квартирную хозяйку внимательно. За годы жизни в Европе он научился отличать наших, славянских женщин от «иных». Наши, какие бы не были красавицы, к старости «плывут» лицом, обвисают у них, как брили у бульдога, щеки, спускаются вниз уголки глаз, лицо становится одутловатым, а у «ихних» – нет. Те же, как будто высыхают вовнутрь. Сейчас перед ним стояла кто угодно, но не француженка.

Дама в халате отошла, пропуская их с Дорой во внутрь: