Спираль

Алексей очень удивился, что баба пустила его в хату и даже накормила вареной картошкой с подсолнечным маслом, хлеба отрезала. Сказала, что, если хочет ночевать, вот лавка, а вот тулуп укрыться. Как ни боялся Алексей оставаться в хате, но идти ему было некуда.

Утром он проснулся от того, что хлопнула дверь. Баба вернулась откуда-то с крынкой молока, буханкой хлеба и чем-то прямоугольным, завернутым в светлую чистую тряпку. Это был большой кусок сала, пересыпанного крупной солью. Позавтракали они картошкой, варенной на молоке, потом баба разрезала сало на куски, каждый завернула отдельно, поделила буханку надвое и сложила эти полбуханки и сало в обыкновенный холщовый мешок, такой, как носят селяне за спиной. Проделав все эти манипуляции, она протянула мешок Алексею.

Тот стоял опешивший:

– Это мне? За что?

– Бог помогает, – сказала баба.

Алексей пешком пошел в Киев. Оттуда он решил ехать в Крым, но вначале попробует найти кого-то из знакомых офицеров. Сала и хлеба хватило точно до Дарницы. На переправу, через Труханов остров, Алексей напросился Христа ради. Так и оказался в Киеве.

Город жил своей, какой-то нереальной в такое страшное время жизнью: ездили пролетки, работали рестораны и клубы, офицеры в форме, не прячась, ходили по городу, ездили в этих пролетках и обедали в этих ресторанах. Алексей, грязный небритый оборванец, в мокрой замызганной шинели, стоял на углу Крещатика и Прорезной и вспоминал адрес своего однокашника, у которого когда-то гостил, как тут его окликнули:

– Алексей?! Ты?! Какими судьбами?! Живой?! А мне сказали, что погиб, – кричал и бежал к нему, раскинув руки, через дорогу офицер, небольшого роста в зимней шинели нараспашку и заломленной фуражке. Приглядевшись, Алексей узнал своего давнего сослуживца, комиссованного еще в шестнадцатом, Просова. Вот имя забыл, Дмитрий, что ли.

Обнялись. Алексей извинился, что этакого франта запачкал своей перемазанной черниговскими болотами шинелью. Просов извинения принял весело, попробовал отереть грязь платком, надушенным одеколоном, но махнул рукой, черт с ней, и, полуобняв Алексея, увлек его за собой вверх по Прорезной:

– Ты где остановился?

– Да я только в город приехал, хотел у знакомого, да адрес забыл.

– Остановишься у меня, у нас чудо, а не компания подобралась. Но вначале надо тебя приодеть, – Просов подмигнул.

Вечером Алексей уже сидел за большим накрытым столом в компании разных офицеров: гусаров, артиллеристов, пехоты и военврачей. Все они жили у маленького Просова в его огромной, богато обставленной восьмикомнатной квартире, оставшейся от отца-сахарозаводчика, и пировали на его же, отцовские, деньги. Просов был приписан к какому-то формирующемуся уже второй месяц полку, но, даже если его когда-то и сформируют, то служить в нем он все равно не планировал, а собирался к отцу-миллионеру в Ниццу, где тот жил уже лет пять с молодой женой и тремя малолетними сестричками Просова. Вечер они пировали дома, вечер ехали в театр, оперу или оперетту, а затем веселой толпой в ресторан. Сегодня был день ужина дома.

Алексею все гостящие здесь офицеры были незнакомы. Кроме, пожалуй, одного. Тот представился поручиком Малышевым. И что-то мелькнуло в голове у Алексея: «Малышев, Малышев, поручик Малышев». Мысль мелькнула и испарилась, Алексей так и не вспомнил.

Просов выправил ему форму и место в их несформированном полку и, когда они ехали на извозчике, груженные баулом с вещами на квартиру, рассказал, как совершенно случайно, вот удача, смог продать летом семнадцатого отцовский завод под Полтавой. Расчет взял не ассигнациями и не векселями, рассчитался с ним немец-перец немецкими марками, которые теперь еще в ходу. Уже и завода, пожалуй, там нет, а денежки все еще есть. Еще один отцовский завод реквизировали краснопузые, этим летом немцы его отбили, но там руины, и продавать нечего, да и кто купит что-то в такое ужасное время.

– Я еще покручусь в Киеве немного и уеду, – поделился своими планами Просов, – видеть кислую физиономию мачехи в Ницце лучше, чем милые личики всех красавиц в Яре, – и он подмигнул Алексею:

– А ты вроде был женат? Супруга где? Успели уехать?

Алексей ничего ему не ответил, да и надобность отвечать отпала – наконец приехали.

На следующее утро после обильного ужина с винами, шампанским и водкой рекой Иваницкий встал с тяжелой головой и пошел по квартире искать ватерклозет. Офицеры спали вповалку кто где, но на кухне слышались шаги и звуки примуса. Оказалось, что это не прислуга. Поручик Малышев варил себе кофе. Выглядел он бодро, если даже не огурцом, то достаточно свежим.

– Позвольте предложить вам кофею, – обратился он к Алексею.

– Не откажусь.

Они молча пили кофе, Алексей все не решался с ним заговорить.

– Вижу, вы спросить у меня что-то хотите, – начал первым поручик.

– Извините, фамилия мне ваша знакома, мы не могли раньше встречаться?

– Не думаю, я бы вас запомнил, – уверенно ответил Малышев.

В эту минуту в кухню шумно ввалился измятый Просов, и разговор их закончился сам собой.

Еще через день поручик с квартиры съехал. Алексей не увидел его за ужином, спросил, и кто-то сказал, что тот вроде повстречал своих друзей и они все вместе решили пробираться в Крым, к барону Врангелю.

«Эх, знал бы его планы, напросился бы с ним», – подумал Алексей. Ехать в Крым самому он не рисковал, но и сидеть тут, пьянствовать и ждать непонятно чего, тоже не собирался. Ситуация разрешилась сама собой.

Через день-два Просов объявил, что добыл наконец себе место в немецком штабном вагоне и отбывает со дня на день на нем в Варшаву, а оттуда уже чем угодно через Берлин доберется в Ниццу к отцу: «Так что, господа офицеры, завтра – прощальный банкет, будем кутить весь день».

И действительно, он устроил настоящий, в старых офицерских традициях кутеж, а потому уже к обеду был в стельку пьян, раздаривал шубы и царские ассигнации, весело крича, что ни то, ни другое ему в Ницце ни к чему. Перед поездкой к девицам он подошел на гнущихся уже ногах и слегка заплетающимся языком жарко и громко зашептал Алексею:

– Вижу, дорогуша, что ты тут самый трезвый, боюсь, потеряю, подержи у себя, – и отдал Алексею сложенную вчетверо плотную бумагу, – это самое ценное теперь. Пропуск в вагон, – и подмигнул.

Алексей к девицам не поехал, побрезговал. Ходил на улицу Бассейну договариваться о комнате, а перед этим в штаб хлопотать о деньгах, вернулся под вечер, собрал вещи, но решил дождаться кутежников, чтобы попрощаться с Просовом и отдать пропуск. Никто не вернулся. А позже прибежала прислуга, вся в слезах, причитая: «Дмитрий Прокопович помер». Возвращаясь из Яра, Просов выпал из пролетки и расшибся насмерть.

Алексей развернул листок. По-немецки там было написано, что разрешается подателю сего письма отбыть вместе с штабным поездом завтра в десять утра по местному времени в количестве одной особы.

Алексей переночевал на стульях в гостиной, не раздеваясь, и ушел засветло, ничего не сказав прислуге, а может, девки этой уже не было в квартире, потому что всю ночь он слышал, как хлопала дверь черного хода и позвякивало столовое серебро.

Ноги сами понесли Иваницкого на вокзал. В голове у него созрел какой-то глупый план, что найдет он сейчас этот самый поезд и вернет пропуск Просова и все объяснит, чтобы не ждали, потому что никуда не поедет сын сахарозаводчика.

Но когда ему наконец-то удалось разыскать этот черный, короткий, в несколько вагонов состав с уже прицепленным паровозом и словить буквально за ремень какого-то лейтенанта в немецкой форме, этот самый паровоз дал гудок, а лейтенант выхватил у Алексея пропуск, быстро пробежал его глазами и буквально втолкнул его в двери, которые тут же закрыл. Поезд тронулся.

Сама жизнь или глупый бог толкнули его и потащили, как вели по жизни последние два года. Алексей перестал сопротивляться и только подумал: «Это судьба».

Глава четвертая. 1945 год

Георгий Лемехов попал в РОА не случайно. Он понимал, что ничего путного из этого уже не получится, но как выйти по-другому из сложившийся ситуации еще не придумал. Повоевать хотя бы не успел. Их все переформировывали, меняли дислокацию, водили туда-сюда, как козла на веревочке. Сорок пятый год начался плохо, а позже стало понятно, что закончится еще хуже. В апреле он попал к своим нынешним побратимам – простым ребятам, станичникам, большинство из которых пошло воевать добровольно, с охотой, потому что знали, что ущемила их Советская власть, не знали в чем, но знали, что ущемила. Они другой жизни то и не знали, кроме как при Советах, были в основном 20-22 годов рождения, пионерами даже побывали, а пришли немцы на Дон и Кубань, и они все как один помчались под знамена к генералу Краснову. Говорить с ними ему особо было не о чем, вот Георгий и помалкивал.

Шли на Прагу, попали в окружение, а потом пригнали их сюда, в Лиенц, разоружили, офицеров сразу отделили, и все эти станичники как-то стали уже и не враги Советской власти, ждали составы, которые повезут их домой, на Дон и Кубань или в Аргентину, а пока жгли костры, держались походной жизни, слушались старших. Все разом присмирели. У них в отряде за главного был Батя, как его называли казаки, мужик лет пятидесяти в звании рядового, но был уважаем, многие если не знали его до войны лично, то слыхали о нем: серьезный человек, мог и ударить под одобрительный гул толпы. Лемехов Батю не боялся, но сторонился, больше думал о том, что же дальше делать. Он составов не ждал и ехать никуда не собирался.

Когда Лемехов служил в Абвере, готовя диверсантов, то большое значение всегда придавал наблюдению, этому и учил курсантов в разведшколе. «Будьте внимательны к мелочам, ибо мелочей не существует», – говорил он им. В разведшколе ходили легенды о том, как были разоблачены их разведчики, потому что ответственные за операции люди допустили досадные промахи, например, кальсоны были одеты на агента вроде как советские и по всем правилам сшитые, а вместо завязок любящий порядок немец-портной пришил пуговки, и все, пропал человек, замордован где-то на Лубянке, хорошо, если не выдал своих под пытками. Вот и сейчас он сидел поодаль от станичников, смотрел по сторонам внимательно, обдумывал план побега.

Лемехов уехал из России подростком, прежнюю жизнь уже не помнил, а новую не застал, но читал газеты, слушал радио и много говорил с перебежчиками. Конечно, все это было не то, вот бы съездить и одним глазком взглянуть на нынешнюю Россию. И такой случай ему однажды представился. Готовилась заброска агентов, Лемехов работал по своему профилю, по разработанной им методике, сам погрузился полностью в операцию, жил этим. И тут вдруг заболел один из будущих диверсантов, а лететь должна была вся группа, иначе смысла нет, ведь у каждого своя роль. Думали уже отложить полет до выздоровления, но Лемехов предложил начальству, что полетит он, заодно освежит свои знания, да и методику проверит. Начальство, конечно, поначалу было против, но Лемехов всех убедил.

Их сбросили далеко за линией фронта. Риска никого не было, потому что, учитывая их задание, рисковать было нельзя. У Лемехова были хорошие надежные документы, в которых аккуратно поправили всего две цифры. Исправили 1885 на 1905. Хозяин документов – Георгий Лемехов умер одиноким в туберкулезном санатории в Альпах еще в 1923 году. Документы остались в архиве, никто их так и не затребовал, потом все такие архивы сильно пригодились Абверу для своих агентов. Все прошло на «отлично», вот только Лемехов в отличии от остальных заброшенных должен был вернуться в Германию, потому и прибился к этим чертям с лампасами и чубами.

Когда новый Лемехов пошел работать на разведку, он уже давно решил для себя, что нет ничего такого, что бы он ни стал делать, чтобы отомстить Советам. В отличии от станичников хорошо он понимал, как ему Советская власть жизнь испортила. Приехав в тринадцать лет с отцом, бывшим белогвардейским офицером, для которого даже работа в такси была несбыточной мечтой, потому как вышел из народа и языка кроме русского никого не знал, Георгий отлично представлял себе, что значит начать не с нуля, а с минуса. Отец очень быстро опустился, начал пить, страдал душой, как все русские, и вскоре умер. Так будущий Лемехов попал в систему приютов и католических школ, где в нем раз и навсегда убили веру в любого бога.

В 1930 году, уже работая в системе немецкой разведки, Георгий участвовал в деле похищения двух советских ученых. В составе делегации от научной лаборатории из Москвы должен был прибыть завербованный много лет назад их людьми профессор Васнецов. Этот Васнецов сильно жаждал сбежать от «красных», но Абверу он был нужен там, в России. Их связной, работающий под крышей посольства одной нейтральной страны, настойчиво передавал профессору их пожелания, но аргументы тот не принимал и настаивал, что если ему во время командировки в Берлин не помогут сбежать, то он сбежит сам и пойдет сдаваться к англичанам. Последнее время, как информировал их человек из посольства, профессор вел себя апатично, работой манкировал и почти всю ее выполняет его ассистент, молодой и талантливый ученый Николай Павлов. Было решено вывезти Павлова для получения сведений, которыми располагает лаборатория. После получения этих сведений Павлова было приказано ликвидировать.

И во время этой операции Лемехов единственный раз в своей жизни влюбился. Он увидел эту женщину впервые на железнодорожном вокзале Амстердама, выходящую из поезда под руку с чересчур модно одетым мужчиной. Он не знал тогда, как ее звали прежде, сейчас она была Лиз Дассен, фрау Дассен. По документам жена бывшего Николая Павлова. Была ли она его фактической женой, Лемехов не знал. Конечно, он не влюбился в нее тогда с первого взгляда, как какой-то гимназист, но проведя с нею долгие дни, недели и месяцы наедине, перевозя их с Павловым с квартиры на квартиру, из города в город, разговаривая с ней, он дал волю своим чувствам. Она тоже смотрела на него не просто как на одного из многих. Георгий это видел.

Николай оказался умным чертом. То ли понял что-то, то ли его успел предупредить Васнецов, но информацию он выдавал скупо, буквально по капле. Просил встречи с руководством. В этом момент поступила информация из Москвы: профессор Васнецов арестован как иностранный шпион. Руководство приказало Николая Павлова не трогать и дать ему возможность работать в подконтрольной Абверу лаборатории. Им еще раз сменили документы и перевезли в Берлин, а позже Лемехов получил другое задание.

Когда он пришел прощаться с Лиз, нарушая все мыслимые инструкции, она вдруг неожиданно бросилась к нему на шею, обвила руками и горько-горько зарыдала. О чем она плакала, Георгий не знал. Может, плакала о своей горькой доле – навсегда быть привязанной к нелюбимому человеку – или о расставании с ним, Георгием. Было у них за эти три года, и не раз, чего уж теперь говорить. Он знал о Зине, как ее звали на самом деле все: об отце, матери, бабе Дусе, о жизни при Советах. О себе он ничего не рассказывал, она понимала и не спрашивала.

Сейчас, сидя у костра со станичниками, Георгий вдруг ее вспомнил, столько лет прошло, чего у него только ни было за эти годы, а ее забыть не смог. Как она? Жива ли? Узнать не у кого.

В лагере сидели не только воины РОА, были и гражданские, которые ушли от наступления Советов из Югославии, были сбежавшие с Кубани вместе с войсками женщины и дети. Военные их сторонились, если это были незнакомые им, потому что не понятно, что за люди. Так как охраны было мало, но и убежать никто никуда не мог: куда убежишь, когда они везде, всюду войска англичан, это их сектор, а роавцы в форме, только кресты заставили поснимать и знаки различия, бойцы ходили по лагерю свободно, и гражданские ходили.

Как-то вечером к ним в барак забежал бледный юноша с намотанным вокруг худой длинной шеи шарфом и, запинаясь, спросил, есть ли среди них врач.

Батя рассмеялся:

– А ну, подь сюды, мы тя полечим, паря.

Остальные одобрительно загалдели. Юноша с ужасом отступил. Лемехов встал и не спеша вышел. В бараке для гражданских на нарах лежал старик с бледным изможденным лицом и тяжело дышал. По одному его дыханию Георгий сразу понял, что человек этот уже не жилец. Но все равно спросил:

– Что с ним?

Люди, сидевшие и стоявшие поодаль, зашевелись, но промолчали. Тут вернулся юноша, увидел Лемехова в форме, испугался и даже попятился назад.

– Не бойтесь, – сказал ему Лемехов и соврал, – я – врач, что с ним?

– Не знаю, это Алексей Петрович Иваницкий, мой давний знакомый и сосед. Он болеет уже давно, а, как мы попали сюда, ему становится только хуже. Наши охранники врача не зовут, а где его искать самому, я не знаю.

– Вы из Лиенца? – спросил его Лемехов.

– Нет, мы из Югославии. Мои родители сбежали от Советов, но Советы пришли к нам домой, – ответил юноша грустно.

– Ничем ему больше не поможешь, все. Это агония. Есть родственники, друзья, кому сообщить?

– Нет у него никого. Были жена и дочь, погибли в Москве. Может, есть какие-то друзья, но, где сейчас их искать, не знаю, – юноша еще больше расстроился.

Вдруг больной открыл глаза и, увидев перед собой Георгия, отчетливо и внятно спросил:

– Вы кто?

– Я – русский офицер, Георгий Лемехов.

– Георгий Лемехов? – удивился Иваницкий. – Я знал одного Георгия Лемехова, мы с ним вместе воевали в Первую мировую и в госпитале вместе лежали, но это не вы.

– Да, это не я, – согласился Георгий, – у вас есть кому сообщить о себе, друзья, родственники? – повторил он тот же вопрос, что задавал юному другу умирающего.

– У меня есть дочь. Я только недавно ее нашел, случайно, мне прежде рассказал один человек, этот человек сказал, в общем, неважно, она сейчас фрау Дассен, Лиз Дассен, теперь ее так зовут, я написал ей письмо, хотя мне и не велели, она ответила, и я мечтал ее увидеть, я не видел ее с 16-го года, вот сколько я ее не видел. У нее сын уже взрослый, а я ее помню малышкой, – Иваницкий говорил с большим трудом, сильно задыхаясь. – Я ей должен отдать одну вещь, но уже, видно, не успею, вы напишите ей, доктор, напиши ей, Лемехов, будь другом, – вдруг он перешел на «ты», видно, забыв, что перед ним другой Лемехов.

– Я и адрес тут записал, – и он ткнул в руку Георгию маленькую книжечку, на обложке которой было написано «А. С. Пушкинъ». – Под подушкой, под подушкой, – захрипел Иваницкий. Когда хрипеть перестал, Лемехов закрыл ему глаза и неожиданно для себя перекрестился.

Под подушкой у умершего лежала маленькая жестяная коробочка с немного погнутым краем.

Лемехов вышел, качаясь, как пьяный. Он только сегодня думал о ней, а через несколько часов вот так встретил ее отца. И теперь у него есть ее адрес! Но в ночном мраке нельзя было разобрать, что написано в книге, скорее бы утро!

Когда он вернулся в свой барак, станичники не спали. Батя откуда-то узнал, что их не отпустят в Аргентину, а тех, кто хочет домой, не повезут на Дон и Кубань, а повезут прямиком в Сибирь валить лес и добывать руду, в лагеря их повезут. Что делать, не знал никто. Откуда узнал – не говорил, что делать – не знал, офицеров нет, никто не скомандует. Вдруг кто-то сказал: «Надо бежать». Сказать легко, а как сделать. Запаса еды нет – выдают пайку на раз, держат впроголодь, оружия тоже нет, с боем не уйдешь, а без боя куда бежать, красные кругом, они уже и в Вене, и в Германии они, рядом горы, но куда идти и как – непонятно. Тут англичане, но и они пляшут под дудку Советов, потому что они «теперича» – союзники, а казаки наоборот – враги. Утром Лемехов открыл книжечку и заучил адрес, но на всякий случай на соседней странице сделал свою пометку. Он решил не медлить и уходить сейчас.

Собрал свои вещи, немного сэкономленной за последние дни еды, не то, чтобы он прямо-таки готовился к побегу, но жизнь научила, что следует быть готовым ко всему. Звать с собой никого не стал, но Батя подошел сам и сказал, что они ночью порешили всем «обчеством» тоже убегать пока не поздно. Лемехов удивился:

– А с чего вы решили, что я знаю, куда идти?

– А с того, что ты – умный, – ответил Батя, – командуй, ваше бродие, – и подмигнул.

Чтобы не привлекать внимания, они вышли из лагеря по одному. Охрана и внимания не обратила, привыкла, что шастает народ туда-сюда. Общий сбор назначили за городом, возле амбара, видели его красную крышу со своего пригорка, и гуськом двинулись в сторону гор.

Лемехов ходил по горам и в Альпах бывал не раз. Он не был профессиональным альпинистом, но ориентироваться мог и понимал, в какую сторону им идти, проходил курсы в Абвере и бывал по службе в Тироле. Решено было не идти по дороге, хотя ее открыли еще до войны, и сейчас почти лето, потому она могла быть вполне сносная, но на ней явно стояли патрули. Пошли через лес, по тропам.

Шли весь день и ночью наконец остановились на привал в какой-то пещере.

– Костер не разжигать! – скомандовал Лемехов.

– А зверье? – усомнился Батя.

– Зверье не нападет, нас 28 человек, а костер виден в горах далеко, если не военные увидят, то местные, и донесут.

Ночью было холодно, спали вповалку, утром проснулись голодные и злые. Когда пошли дальше, вдруг услышали отдаленные выстрелы.

– Охотники! – сказал кто-то.

– Нет, в горах звук идет не как в степи, это очень далеко, и он несколько раз мог менять направление, – пояснил Лемехов. Определить, где стреляли не смог.

К ночи дошли до указатели – красной таблички с белой надписью: «2502 м». Значит скоро перевал. Кругом лежал снег и было по-зимнему холодно. Эх, неправильно он спланировал переход! Надо было заночевать ниже, сейчас перейти уже не успеют, а в летней форме спать посреди снега никак не получиться, но и идти дальше смысла нет: еще светло, но стемнеет скоро, а они будут на самой вершине – на леднике.

– Ищем место для привала, – приказал Лемехов.

Нашлась небольшая сырая пещера. Со стен струилась вода с подтаявших ледников, места сухого было мало – хоть стоя спи. Некоторые из казаков так устали за день, что без сил тут же рухнули на землю. Пока Лемехов ходил смотреть вокруг пещеры что и как, места не осталось, потому лег возле самого входа.

Среди ночи проснулся. Рядом с ним стоял маленький дедок в коротком тулупчике и пучил на него свои внимательные глазки под кустистыми нависшими бровями.

Лемехов хотел было подняться, но сил не было. Дедок молча смотрел, а потом сказал ему одними глазами: «Эх, ты! Да что ж ты, Федор, жизнь свою испоганил, исковеркал?! Ну ничего, ничего, теперь уже все по-другому будет», – закончил он успокаивающе и протянул Лемехову руку так, вроде бы хотел что-то ему дать, но в ответ тот не мог даже пошевелиться. Тогда дедок молча положил ему это в нагрудный карман гимнастерки и даже пуговку застегнул. Закрыв от бессилия глаза, Лемехов решил, что он замерз и умирает.

Очнулся от того, что Батя тормошил его:

– Эй, вставайте, ваше бродие! Идет к нам кто.

И действительно, были слышны голоса, и совсем рядом. Лемехов прислушался – говорили по-русски. А вдруг это красные?! Втиснулись в пещеру, насколько смогли. Внизу по тропинке шел отряд: человек сорок в форме РОА.

Когда разбудили остальных, оказалось, что четверо замерзли к чертям и у шести отморожены пальцы. Встреченный отряд рассказал, что вчера оставшиеся в лагере священники собрали казаков на молебен, а англичане кинулись разгонять его, завязалась драка, охрана открыли стрельбу, стали хватать всех без разбору, бросать в грузовики и отправлять в сектор «красных». Много народу убежало, но англичане бросились в погоню, и местных предупредили, что за укрывательство беглецов – расстрел.

Еще через три дня похожие на призраков, они вышли к небольшой деревеньке. Их осталось из двух отрядов 38 человек. На маленьком огородике дедок в жилетке и кепке сосредоточенно ковырялся в земле.

Лемехов подошел поближе:

– Гутен так!

Дедок поднял голову и поправил кепку:

– Бонжорно!

– Италия, братцы, – осипшим голосом крикнул Лемехов своим. Было решено идти искать власти и сдаваться. Власти нашли их сами. Через несколько километров на дороге им встретился американский патруль.

Часть вторая