Я

Квинтус Номен

Я

Я

Все началось обычным летним днем, когда я — в очередной раз — сидела на скамейке на кладбище напротив Магической Академии. Собственно, кладбище это как раз к Академии и относилось, и отделалось от территории учебного заведения густой живой изгородью. И как раз напротив этой изгороди я и сидела в ожидании. Впрочем, ждать мне оставалось недолго…

Неожиданно на дорожке — слева от скамейки — появился незнакомый мужчина. Да еще какой! В костюме… от Хуго Босса, очевидно, он волнительной походкой приблизился к скамейке и уселся рядом со мной. Слева от меня. Я, конечно, даже не повернулась в его сторону. Больше того, я на него даже глаз не скосила, но не чувствовать я его не могла. Боже, какой запах! В полнейшей гармонии с костюмом — а вот слова, которые он произнес, наклонившись в мою сторону, с костюмом явно не гармонировали:

— Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?

Я уже привыкла, что все мужчины буквально не сводят с меня глаз, но от подошедшего я такого захода все же не ожидала. Как не ожидала и того, что у меня начали стремительно намокать трусики… Я и теперь не шевельнулась — но должна сказать честно, что этого сделать я была уже просто не в состоянии, я и сказать-то ничего не могла.

— Ну ничего, еще секунд пять — и ты получишь то, к чему столь сильно стремишься — промелькнула у меня ехидная мысль.

Понятно, что намокать стали не только трусики: этот урод, наклоняясь ко мне, пролил на каменную скамейку чуть ли не полбутылки пива, но юбку-то мне жалко не было, а вот остальное… однако додумать эту мысль я не успела: предназначенная мне пуля, выпущенная неизвестным снайпером, с чмоканьем вошла в мой правый висок и из левого на нежданного соседа выплеснулись мозги. И в последний момент мне все же показалось, что мужчина, на которого я теперь падала боком, повел себя как-то неадекватно…

Глава 1

Чего я совершенно не ожидала, так это того, что обычная пуля в висок может привести к столь крупным неприятностям. Три предшествующих раза такая пуля вызывала лишь бурю восторга у детишек, несмотря на все запрещающие надписи пролезающих на площадку. Съемочную площадку — а вы что подумали? Что Магические Академии — эти фетиши йуных писательниц с семью классами образования — на самом деле существуют? Кроме как в больных фантазиях экзальтированных девиц вряд ли где еще их можно найти… хотя нет, в кино они тоже бывают, если кино из числа низкопробного ширпотреба. Как раз такое, в котором мне и приходится сниматься.

А что поделать? Ну где еще может найти применение своим способностям доктор искусствоведения да еще и инженер-конструктор без малейшего опыта работы? Понятно, что снималась я далеко не в главных ролях… даже не в ролях вообще: время от времени работала дублером в тех кадрах, когда приходилось использовать высокотехнологическое оборудование. То есть это киношники считали, что высокотехнологичное, а по мне брызгалка на виске вообще-то мало чем отличается от парика со встающими дыбом волосами.

Зато за такие кадры платили много — то есть больше, чем даже за изготовление этой брызгалки. Вдобавок я была достаточно миниатюрна для того, чтобы даже со всей этой фигней на голове и в маске подходящей кадру актрисы не вылезать за габариты играющих главные роли кобылиц. Так что на корочку хлеба хватало. И не на одну: в фильме я не только дублером работала, но и инженером по трюкам, и консультантом по костюмам. Все же докторская степень по искусствоведению…

Ее я случайно получила: Фрэнк сказал что "купил ту, какую продавали" — и я стала доктором, причем специалистом именно по европейским женским костюмам шестнадцатого-семнадцатого веков. Ну, не совсем доктором: американский пи-эйч-ди вряд ли до отечественного кандидата наук дотягивает, но янки пофиг: если "доктор", то сразу дают постоянный вид на жительство. А Фрэнк очень хотел, чтобы такой у меня был. Я хотела не очень — точнее, я о таком вообще не думала, но обижать его мне не хотелось. А теперь оказалось что даже американская "докторская степень" может юную деву прилично прокормить. Время от времени, конечно — но, надеюсь, времена эти будут длинными, а перерывы между ними — короткими. Так что Фрэнку я за степень эту очень благодарна.

Вообще-то Фрэнк был… он был поклонником моей матери. То есть он и сейчас ей поклоняется, и именно в память о ней он обо мне и заботится — спасибо ему, ведь больше обо мне теперь заботиться некому, а так приятно знать, что на кого-то можно опереться в трудную минуту!

История эта была стара как мир: мать — врач в больнице небольшого городка, Фрэнк — летящий в какие-то неведомые… дали заокеанский дипломат, лопнувшая шинка… Вообще-то Фрэнк дипломатом не был, а работал в какой-то компании переводчиком, но когда штатный переводчик, выехавший с их боссом в эти самые… дали вдруг сильно заболел (а нечего было с советскими инженерами в питии крепкоалкогольных напитков тягаться!), Фрэнк взял для быстроты перемещения в пространстве позднего СССР машину у приятеля, как раз в американском консульстве и работавшего, и рванул. Оказалось — не очень далеко рванул, и последнее, что услышал окровавленный кусок мяса в залитой кровью смятой до неузнаваемости жестянки — это пояснение врача скорой помощи о том, где, в какой позе и при каких обстоятельствах эта добрая женщина видела зарубежных консулов, разрешения на нарушение дипломатического иммунитета импортных транспортных средств, нашего министра иностранных дел и даже самого заокеанского президента.

Ну а потом, уже в госпитале нашей гарнизонной больницы (она оказалась ближайшей), он наслушался и маминых инструкций солдатикам-санитарам. И эти незамысловатые, каждому русскому человеку близкие формулировки вознесли маму в глазах Фрэнка до уровня богини: американец оказался не просто филологом-русистом, но и автором фундаментального научного труда, посвященного русскому арго. То есть он думал, что фундаментального — но, послушав матушку, он осознал, что его книжонка может проканать разве что в качестве учебника подготовительной группы детсада…

Фрэнк настоял, чтобы мама приняла от него в подарок компьютер и — по возможности, конечно — написала бы для него все эти "обиходные выражения" с переводом на тот русский язык, которым народ пользуется в советских фильмах для детей среднего и старшего школьного возраста хотя бы. Все бы и закончилось на этом — но тут грянула катастройка, часть, где служили отец с мамой, расформировали, военный городок стал просто поселком городского типа. От прочих отличающийся разве что поголовной телефонизацией (с московскими, несмотря на расстояние, номерами) — и, освобожденные от всех подписок и секретностей, родители вылезли в Сеть. Тогда именно так, с большой буквы и писали. Сначала через фиду какую-то, чуть позже — уже через нормальный интернет — стали переписываться с Фрэнком.

Что, по большому счету, и позволило нашей семье выжить в девяностые: работы в городке не было совсем, а Фрэнк записанные мамой термины (обильно дополненные уже отцом) издал в своей Америке отдельной книжкой — и почти каждый месяц переводил родителям гонорары от ее продаж. В общей сумме набежало больше шестидесяти тысяч долларов: оказывается, что за тетрадку с "образными выражениями" некоторые американцы готовы платить по восемь сотен долларов…

Хватило и на институт. Хотя мне и удалось поступить на бесплатное обучение, но кушать-то хочется, а билет домой стоит куда как больше обеда в столовке, и даже дороже всех обедов за семестр. Хватило бы и на большее, но…

Пьяному трактористу, который врезался на своем "Кировце" в отцов "Жигуль", дали пять лет — но мне от этого легче не стало. Маму врачи в ее же больнице вытягивали еще две недели… в последний день она, придя ненадолго в сознание, с грустной улыбкой сообщила мне ошеломляющую новость:

— Дочка, а я так и не знаю, кто было твой отец… и теперь уж не узнаю. Может у тебя получится? Посмотри в верхнем ящике…

В ящик я заглянула недели через две. Верхний ящик древнего письменного стола — единственный, который в нашем доме запирался. Там хранились платежные книжки, все наши документы… И именно там я с огромным удивлением нашла две красивых красных коробочки. В которых лежали два ордена Красного Знамени и наградные к ним документы — на отца. А с еще большим удивлением я прочла надписи, выгравированные на обороте этих орденов…

Мама "нашла" отца в госпитале — это я знала. Знала и то, что случилось это где-то на юге. И знала, что вскоре после свадьбы они переехали в наш городок, где и прожили всю оставшуюся жизнь. Где родилась и я, затем постепенно переходя из ясель в детский сад, а затем и в школу.

Уже в детском саду я осознала, что у меня есть просто замечательный повод для гордости: вокруг все обыкновенные Ефросиньи да Анфисы с Евпраксиями, а у меня имена иностранные и вообще их сразу два! Зато в школе, классе в четвертом уже, стала подозревать, что отец — сам Устин Авдеевич — усугубил прадедово чувство юмора армейскими шутками. В городке-то шутников было немного: отца все уважали, а вот в институте мне часто приходилось пояснять, что в фамилии моей — которую прадед и записал — ударение следует ставить на второй слог, по древнему имени великой реки…

Однако на найденных орденах были выгравированы оба моих имени: на одном — судя по номеру, первом — было написано "Оливия", а на втором — "Хлоя". Именно так, в кавычках. Интересно, даже очень… но осторожные вопросы, которые я задавала старым отцовым сослуживцам, показали, что они и не подозревали об этих наградах.

Через неделю пришло письмо от Фрэнка — он подтвердил у себя в Америке мой диплом и даже договорился с начальством университета, где преподавал, о зачислении меня в докторантуру. Университет был, конечно, самых занюханный — но об этом я узнала позже, а сначала пришлось срочно собираться: занятия начинались уже через две недели.

В аэропорту я вдруг увидела пожилого мужчину, который приезжал на похороны отца. Только теперь он был не в черном костюме, а в генеральской форме и на груди его сияли два таких же ордена Красного знамени. Я не удержалась, подошла, и, представившись, спросила:

— А вы случайно не знаете, чем для отца были имена "Оливия" и "Хлоя"?

Генерал, слегка задумавшись, ответ дал:

— Оливия еще до меня была, а Хлою я хорошо помню. Красавица была… даже жалко ее. Мы тогда все по медали получили, а отцу твоему орден дали. Хотели даже к "Герою" представить, но что-то не сложилось… Отец-то твой в госпиталь попал, его тогда и списали на легкие работы…

Громкоговоритель что-то пробурчал, генерал дернулся:

— Извини, дочка, мне пора бежать. Я через неделю вернусь, так что ты в любое время заходи, я тебе побольше расскажу — а сейчас просто некогда. Зайдешь?

— Обязательно!

И лишь в самолете я сообразила, что не спросила ни адреса, ни даже имени этого отцова товарища…

В университете я проучилась ровно год — как раз год Фрэнк и оплатил. Он, правда, предполагал, что на второй я уже и стипендию получу, американскую — это когда просто за обучение платить не нужно. Но я успела и пройти все нужные курсы (на год и рассчитанные), и написать "докторскую работу". Честно говоря, диплом в институте был и размером посолиднее, и в исполнении посложнее — но так или иначе, а степень пи-эйч-ди я получила. В свете чего учебная виза на следующий год мне уже не полагалась…

Подавать на "докторскую" визу я не стала — по России соскучилась. Дома, правда, устроиться инженером не получилось, но через институтских знакомых меня пригласили поработать в кино — и вот уже шестой сезон я занималась различным идиотизмом. Хотя иногда было и интересно: например, разработка "экзоскелета", кидающего облаченного в него человека в полном соответствии с законами физики после попадания разнообразных тяжелых летающих предметов в различные части организма.

Именно в этом скелете я и сидела на скамейке кладбища, и из-за него не могла повернуться: все движения верхней части тела выполнялись исключительно по командам компьютера. А сказать ничего не могла потому, что в маске рот для открывания не предназначался…

Поэтому когда выскочивший после съемки дубля из-за кустов Петька поинтересовался, что за чудо сидит рядом со мной, я ответить тоже не смогла. И из-за этой же маски я не смогла заорать, когда вдруг выяснилось, что это "чудо" уже не дышит…

В мужских костюмах я все же не особо разбираюсь: профиль не мой. Но насчет покинувшего бренный мир бомжа у меня особых сомнений не было: во-первых, мой неосмотрительный сосед двигался столь "волнительно", что я успела заметить у него вообще на спине грубо написанные мелом слова "БОСС ХУ…". Еще две буквы стерлись, но хочется все же думать о людях хорошо. Во-вторых, сам Хуго Фердинанд Босс лет уж семьдесят как помер, а костюмчик выглядел именно так, как и должен выглядеть костюм из разграбленной могилы соответствующего времени. Я все же специалист по древним костюмам, такие детали замечаю…

Пришельца Петька не видел — он сидел за кустами уткнувшись в комп, управляющий всеми съемочными камерами, периметр площадки был обклеен яркими предупреждающими лентами, да и остальные участники рабочей группы внимательно следили за проходами — так что бомж сам виноват. А что сердце не выдержало…

На следующий день в полиции мне пояснили, что сердце тут ни причем. Все же гибель человека на съемочной площадке — это гибель человека, и полиция естественно забрала весь отснятый материал. Материала было много: съемка велась с шести камер (с обычных "Кэнонов", все же бюджет у нас был не голливудовский), и полиции удалось все рассмотреть в подробностях. После чего у них появились вопросы непосредственно ко мне…

— Извините, — как-то неуверенно начал беседу лейтенант полиции, пригласивший меня, как он выразился, "на беседу". — Но я вынужден вам показать несколько не очень приятных кадров…

— Не извиняйтесь, мне приходилось и матери в госпитале помогать, а солдатики — такие затейники попадались… Я заключений экспертных разных наверное больше вас нагляделась, что вряд ли вам удастся меня удивить. Да и покойника вчерашнего буквально живьем видела. Аппетит вы мне не отобьете, так что показывайте.

— Вот здесь этот бомж вылезает из помойки… судя по всему, он в контейнере и спал. Вот идет к вам… почему, у вас есть какие-то соображения?

— Когда я появляюсь на улице в бальном платье середины семнадцатого века, почему-то большинство мужчин стремится подойти поближе. Может, чтобы удостовериться, что у них не глюки?

— Нет… Вот он садится рядом с вами… а вы даже не пошевелились, не попытались отодвинуться, что ли…

— Это не я… точнее, я не могла отодвинуться. Экзоскелет, который был у меня под платьем, привинчен к скамейке… поэтому же я и не повернулась, там голова фиксируется тоже, чтобы из кадра не выпасть.

— А, теперь понятно. Ну а сейчас смотрите внимательно, я покажу вам видеозапись, замедленно. Сейчас… вот, тут как раз пуля попадает вам в голову… пошли брызги… как вы только такую гадость снимаете?

— Это не я снимаю, я тут всего лишь манекен, правильно дрыгающий ногами.

— Я не об этом… извините. Вот сюда смотрите…

— Что это? Нож?

— Вроде того… он пытался вас ударить этим… скажем, ножом, но тут вы его толкаете рукой… Интересно, почему он так далеко отлетает?

— Рука скелета бьет с силой почти в полтонны, удар очень резкий. Все же имитируется реакция на винтовочную пулю.

— Понятно. И поэтому он сам натыкается на острие ножа, упершегося, скорее всего, в боковину скамейки. Это-то все понятно… по технике. Но я вот что хочу спросить: почему он хотел убить именно вас?

— Наверное, ему очень не понравилось, что такого обаяшку я проигнорировала.

— Нет, он точно хотел убить вас, причем заранее хотел. Это не нож, это что-то вроде штыка, причем штыка, на котором — обратите внимание — нанесено множество продольных бороздок. Заполненных, между прочим, весьма недешевым ядом — столбнячным токсином. Так что здесь мы имеем дело явно с предумышленным убийством — к счастью, несостоявшимся.

— Тогда вам нужно не меня спрашивать, а Лесину — ну, ту актрису, чья морда была на меня надета. Морда-то ее, значит и убить хотели именно ее.

— Еще раз извините… убить хотели именно вас — и с этими словами капитан, отодвинув ноутбук, вытащил из папки фотографию, упакованную в прозрачный пакетик. Мою фотографию.

— Эту фотографию обнаружили у покойника. Вы ее узнаете?

— Свое лицо?

— Нет, именно фотографию, она довольно старая.

Фотографию я помнила, ее я делала еще на четвертом курсе — снявшись по случаю собственного юбилея в каком-то салоне. Для родителей — и тогда же им ее и отослала, написав на обороте "Ваша дочка в двадцать лет". Но мне показалось, что что-то именно с этой карточкой не так… та вроде была с коричневатым оттенком, а эта серая…

Я взяла фото, перевернула. На обороте размашисто была написана всего одна буква.

Большая буква "Я".

Глава 2

Следствие — следствием, а съемки шли своим чередом. Мы-то снимали фильмы сугубо коммерческие, чтобы наши боссы смогли получить прибыль с проката этого кинобреда, так что пришлось снова впрягаться в лямку. Неприятно, конечно, сознавать, что кто-то очень хочет тебя убить — но еще менее приятно оказаться без зарплаты. Ну и без премии тоже — а премии платились исключительно после сдачи очередной серии. Причем сдачи не начальству, а покупателю.

А покупатели были, хотя первое время я и удивлялась по этому поводу.

В группу я попала уже после того, как половина первого сезона была отснята и народ как раз активно обсуждал факт показа сериала по какому-то местному каналу в провинции. Причем обсуждался даже не сам факт попадания "фильмы" на телеэкраны, а то, что там успели показать целых четыре серии перед тем как выкинуть его из сетки вещания. Видно, в провинции народ закаленный — я бы такое перестала смотреть еще в середине первой серии.

Но по каким-то непонятным русскому человеку причинам наше творение обрело невероятную популярность в телевизорах братского Китая и не очень дружественной Японии. Про Китай не знаю, а японцы сроки по каждой серии сезона выставляли очень жесткие… в общем, сачкануть в связи с утратой душевного спокойствия не вышло. Впрочем, понервничать пришлось недолго.

Денег на требуемое (восточным зрителям) качество в компании не жалели: как только наметился первый успех, оператором тут же был взят Петер фон Кёстлин — довольно известный профессионал из Германии. И довольно капризный — ну, первое время. В группе мы оказались одновременно, и уже через три месяца Петька спокойно жрал шаурму и закусывал водку сухим "Дошираком", а к началу третьего сезона на площадке орал так, что мама могла бы считать его лучшим учеником. Правда, тут ее влияние и сказалось: я Петюне дала почитать маменькину книжку… зато он, как и моя мама, при всей выразительности общения никогда не использовал вульгарной матерщины, хотя мужская половина группы и пыталась внести свою лепту в образование "дремучего германца". Все же фонское воспитание сказывается…

Платили Петьке как немцу, конечно — но, выяснив, что "монтажные сборки" германского оператора вполне удовлетворяют заказчика, из группы тут же выгнали отечественного режиссера (невзирая на его громкую фамилию) и монтажную группу целиком: если разницы не видно, то зачем платить больше? И не стали платить, да и вообще хозяева экономили на всем — если качество не страдало. А ведь сгонять двадцать человек в Калининградскую область, где нашлось подходящее кладбище, всяко дешевле чем это кладбище на компьютерах рисовать, так?

Так что Петенька повесил на свое кресло табличку "Фошызд" — означающую, что ему лучше сейчас вообще не перчить, за оставшиеся два дня все эпизоды на этом кладбище, нужные для пяти следующих серий, были отсняты и мы отбыли обратно в Москву. Довольно неприятные для меня два дня, но во-первых "Фошызд", а во-вторых, полиция и нанятая Петькой местная охранная фирма в эти дни оберегали меня чуть ли не круглосуточно. Ну, не только меня — от Лесиной охрана вообще не отходила…

А в Москве охрану уже никто ко мне не приставлял. Правда, полиция меня и тут нашла: оказалось, что мое "дело" из Калининградской области тоже переправили в столицу. И районное отделение, в которое "дело" это попало, решило в максимально короткие сроки его закрыть — для чего им понадобилась моя персона.

— Здравствуйте… Оливия-Хлоя Устиновна… — как-то робко встретила меня молоденькая следовательница с двумя звездочками на плечах. — Присаживайтесь… Мы… извините, а можно вас как-то иначе называть? А то я все время сбиваюсь…

— Зовите меня просто Оля — согласилась я: все же последний раз меня полным именем называли лишь при вручении диплома в институте.

— Мы, Ольга Устиновна…

— Просто Оля. Я все же не Ольга, а Оливия-Хлоя…

— Извините… А я — Таня. Мы, Оля… мы сейчас закрываем ваше дело, поэтому я попрошу вас прочитать вот это постановление и вот здесь расписаться…

— Интересно… меня кто-то хочет убить, нанимает наемного убийцу — а вы закрываете?

— Да никто вас убить не хочет! — встрял сидящий в противоположном углу комнаты майор. — Этот бомж видимо хотел вас просто попугать, чтобы вы ему денег немного дали…

— А как же специально изготовленный штык, да еще редким ядом намазанный?

— Девушка, — каким-то усталым голосом поинтересовался майор, переставив стул поближе к Таниному столу и усевшись на него верхом. — Вы когда-нибудь сами еду готовили? Дома? Вам ножи кухонные точить приходилось?

— Конечно готовила! И ножи точила!

— Чем?

— Что — чем?

— Чем ножи точили?

— Станком точильным, конечно… в мастерской гарнизонной автороты…

Майор очень удивился. Нет, понятно, что выглядела я как Вандербильдиха, а в отечестве нашем этот бренд очень четко увязывается с определенным типом дам…

Это все Марион. Ну, жена Фрэнка. Замечательная женщина, и именно она, кстати, наглядно продемонстрировала мне, что значит "единство и борьба противоположностей". В отличие от Фрэнка — мужчины высокого и корпулентного, Марион была дамой миниатюрной (почти что моих габаритов). Кроме того, если Фрэнк был настоящим профессором-филологом, то Марион к филологии вообще ни малейшего отношения не имела. Она была как раз инженером-конструктором, основательницей и владелицей небольшой компании по выпуску высокоточных станков и мелких промышленных роботов — которые она сама же и проектировала. И еще на полставки работала профессором в университете соседнего графства, где читала курс робототехники. Понятно, что в такой семье чуть ли не ежедневно возникали дискуссии на тему "чей университет паршивее" — не в части качества преподавания, а в части "кому меньше денег от правительства достается"… но друг друга Фрэнк и Марион любили буквально до безумия. Виданное ли дело: они как тридцать пять лет назад поженились, так ни разу и не развелись! Правда, в остальном семья была все же типично американской: старший их сын за год один раз только к родителям заскочил — приехал в командировку в соседний городок и решил сэкономить на гостинице. А про дочь они знали, что она еще жива и вроде как вышла замуж: за два года до моего приезда она прислала родителям фотографию своего ребенка, а фамилия чада была указана уже другая…

И вот Марион первым делом повела меня в магазины, чтобы "одеться так, чтобы не выделяться". То есть в джинсу — и выбор пал на джинсу как раз компании "Вандербильд", такую же, в какой и сама Марион ходила. По ее словам, "на наши фигуры никто другой хорошо одежду не делает". Ну а так как по американским понятиям переодеваться требовалось ежедневно, у меня таких костюмов (с яркой надписью "Вандербильд" на кармане куртки) появилось с дюжину — и я дома почти все время в них и ходила. А майор-следователь, видимо по привычке "все замечать", успел эту надпись прочитать.

Ну и удивился, узнав, что ножи я точить умею…

— На станке… в гарнизоне… понятно. Так вот, это не станок. Та штука, который вас хотел то ли пырнуть, то ли попугать бомж, служит для заточки ножей у тех, кто не располагает гарнизонной авторотой, называется "мусат" и продается в любом хозяйственном магазине. Правда, этому кто-то заточил кончик, но тоже давно, много лет назад.

— А бороздки с ядом?

— Этот конкретный мусат бомж из какого-то дерь… навоза наверное выкопал, поэтому и столбнячные микробы на нем оказались в ассортименте. Да к тому же ржавый… он ведь еще советского выпуска. Кто-то выкинул наверняка, а этот — подобрал.

— Ну а фотография моя? — с вызовом спросила я у майора. Таня за своим столом сидела тихо как мышка, и даже, похоже, шевельнуться боялась.

— А это не ваша фотография!

— Как не моя?

— А вот так! Вам сколько лет? Извините… просто эта фотография, по данным экспертизы, отпечатана на бумаге… секундочку… — он быстро перелистал бумаги в папке, достал одну и зачитал "торжественным голосом":

— Вот, отпечаток выполнен на бумаге "Унибром", выпущенной Переславским химическим комбинатом в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году… и еще… поскольку следов противовуалевых препаратов не найдено, можно сделать вывод о том, что отпечаток был выполнен не позднее чем в течение двух лет после выпуска бумаги… ага, вот тут смотрите: характер старения подложки указывает на то, что при хранении в комнатных условиях отпечаток сделан не менее тридцати лет назад.

— Но как же…