Колдовство

Ведьма, ведьма, приходи пораньше. Если сама не придешь, я приду к тебе.

В церкви появился сам дьявол в образе человека. После многих непристойностей он произнес зажигательную речь против короля.

Однако король, выслушав несколько признаний, в крайнем раздражении заявил, что «они все лжецы». Столкнувшись с подобным отношением со стороны короля, Агнес Сэмпсон, вместо того, чтобы воспользоваться замечательным предлогом, совершила странный поступок. Она была «подобна матроне, серьезной и уверенной в своих ответах». Она сказала, что «не хотела бы, чтобы его величество полагал ее слова лживыми, лучше бы он им верил…» После этого, отведя его величество в сторону, она повторила ему те самые слова, которые король говорил королеве в Осло, в Норвегии, в брачную ночь. Сообщила она королю и слова королевы, произнесенные тогда же. Его королевское величество очень удивились и поклялись Богом, что верит ей, поскольку «ни один дьявол в аду не мог знать этих слов». С этого момента и к показаниям остальных король стал относиться совершенно иначе.

«Остальные» же рассказывали, как готовился заговор против жизни короля. Одним из способов предусматривалось нанесение на любое белье короля жабьего яда, другой заключался в том, чтобы окрестить кошку и бросить ее в море, чтобы уничтожить королевский корабль на пути из Дании. Всему этому научил их дьявол на шабаше. Когда изготовили восковую фигурку, изображавшую короля, ее отдали дьяволу. Он сотворил над ней заклинание и вернул ведьмам. Фигурка пошла по рукам и каждая ведьма приговаривала: «Это король Джеймс Шестой, назначенный к смерти по приказу благородного человека, сэра Фрэнсиса, графа Ботвелла». Обычно считается, что роль черного человека, то есть дьявола, исполнял сам граф Ботвелл. Но это бы означало, что граф сам крепко верил в возможность магического убийства, потому что ковен в общем-то ничем не мог ему помочь, кроме разве что шторма, который разыгрался как раз после того, как учитель Джон Фиан обошел церковь Северного Бервика против хода солнца. Единственная сила, которую мог мобилизовать ковен, это сила магии. Если Ботвелл был тем самым «дьяволом», он, должно быть, верил в дьявола так же твердо, как и прочие ведьмы. Но фигурка, изображавшая короля, исчезла, «четыре честные женщины сумели заполучить ее». И заговор провалился: королевский флот достиг Шотландии; яд не сработал; Джилли Дункан была арестована и допрошена хозяином.

В ходе суда произошел один довольно странный инцидент. Джон Фиан признался под пытками. На ночь его бросили в одиночную камеру. Позже он рассказывал, что ночью ему явился дьявол, чтобы соблазнить его — он был одет в черное, и при нем была белая трость. Фиан посетовал: «Я слишком много слушал тебя». Дьявол ответил: «Как только ты умрешь, ты будешь моим», взмахнул белой тростью и исчез. Весь этот день Фиан провел в одиночестве, приходя в себя после пыток, молясь, раскаиваясь и призывая Бога на помощь. Настала ночь. Когда утром в камеру вошел стражник, она была пуста. Немедленно доложили королю. Когда Яков услышал эту новость, он приказал во что бы то ни стало сыскать беглеца. Через короткое время его действительно схватили и доставили во дворец. Но Фиан сильно изменился. В присутствии короля его осмотрели и допросили, особенно интересуясь обстоятельствами побега. Он ничего не сказал. Больше того, ознакомившись с прежними своими показаниями, он от них отказался и все отрицал. «Все, что он сказал, было ложным, и теперь он ничего не скажет». Король, сидя в окружении лордов Совета, посмотрел на чернокнижника и подумал, что знает, что случилось: за время своего сверхъестественного отсутствия злодей снова встретился со своим хозяином и заключил с ним новый договор. Зло, которого Яков опасался и которому бросил вызов, всколыхнулось в его собственной душе, затопило разум. Не было больше ни учителя-чернокнижника, ни советников, ни дьявольской угрозы. Ему нужна была истина. «Пытать!» — приказал король. И Фиана пытали, причем весьма усердно, но несмотря на нечеловеческие мучения он ни в чем не признался.

Неудивительно, что король Яков, который сам оказался объектом воздействия магического искусства, полагал, что оно действительно реально; особенно, если учесть, что вскоре нашелся еще один маг, работавший с фигурками короля. Два таких примера побудили короля шесть лет спустя, в 1597 году, написать свою «Демонологию», состоящую из диалогов о колдовстве. Труд не отличался особой оригинальностью, да и вряд ли от работы дилетанта стоило ожидать оригинальности в такой теме, как колдовство. Книга написана с определенной прямотой, искренне, с сохранением разговорного характера изложения, что, впрочем, свойственно для большинства произведений Якова Стюарта. Вполне понятно, что в основе «Демонологии» лежали две уже известные к тому времени книги — англичанина Реджинальда Скотта, автора вышедшей в 1594 году книги «Открытие колдовства»[97], и книги Иоганна Вейера[98] «Козни нечистой силы» и «Псевдомонархия демонов».

Король проанализировал искусство гоэтики и пришел к выводу, что следует различать великих некромантов и обычных ведьм; он даже признал, что «многие честные и весёлые мужчины и женщины публично практиковали [чары], и я думаю, что если вы обвините их всех в колдовстве, вам не поверят». Он вернулся к традиционному рассмотрению договора. Некроманты начинают с того, что подчиняют дьяволов, но рано или поздно «они начинают уставать от вызовов своего наставника с помощью колдовских кругов, и других не менее опасных и ненадежных способов, и поэтому предпочитают заключить договор, оговорив определенные преференции». Это очень похоже на случай герцогини Глостерской. Отдавать дьяволу приказы — это одно, а сохранять постоянный контроль над дьяволом — совсем другое. «Девятый шаг в девять раз труднее, чем первый», и одних кругов и заклинаний здесь мало. Король Джеймс утверждал, что сам дьявол и прославлял известных колдунов и некромантов в его собственной империи. Здесь он не ошибся. По всей Европе дьявол только тем и занимался, что заставлял людей прославлять свою империю.

Однако, справедливости ради, стоит заметить, что сам король вовсе не стремился занять место в этой империи. Он расследовал дело ведьм Северного Бервика и поступил с ними довольно жестко. Он написал книгу по демонологии, поскольку его всегда влекло сверхъестественное. Да, Агнес Сэмпсон (если записи верны) почти заставила его поверить в колдовство. Сначала он обозвал всех колдунов лжецами, но потом занял срединную позицию: с одной стороны, он не разделял скептицизма Вейера и Скотта, с другой стороны, понимал, насколько доверчивы простые люди в отношении ведьм. Возможно, здесь просто сказалось тщеславие короля, которому нравилось узнавать что-то новое, но еще больше ему нравилось, если новое узнавали от него. Но и здесь тщеславие перевесило его доверчивость. Когда он приехал в Англию, разговоры о ведьмах в свете были весьма популярны. Король говорил об этом с сэром Джоном Харингтоном, пренебрежительно отзывавшимся о ведьмах, гаданиях и предсказаниях, но королю было просто любопытно, никакого страха перед колдовством он не испытывал. Он писал своему сыну, принцу Генри, о том, что судьям, ведущим колдовские процессы, следует с недоверием относиться к обвинениям, если они не подкреплены точными доказательствами. Да, он согласился с новым законом против колдовства, но не более того. Но он позволил популярным (и не очень популярным) магам работать в Лондоне — например, Саймону Форману; он не мешал Ди; он подписывал оправдательные приговоры во всех сомнительных случаях; он интересовался каждым новым самозванцем, утверждавшим, что он владеет магией. Таких фактов в его правление накопилось немало.

Самый известный из них связан с неким мальчиком из Лестера. Ребенок страдал припадками; считалось, что его околдовали; девять человек были признаны виновными в его страданиях и повешены; еще шесть сидели в тюрьме, когда его королевское величество прибыл в город. Он узнал о судебном преследовании, послал за мальчиком и допросил его. Ответы мальчика не показались королю убедительными, и он отправил его в Ламбет, к архиепископу, где ребенка снова внимательно осмотрели и расспросили. Король все еще находился в городе, когда мальчика вернули с заключением о том, что речь идет о мошенничестве. Король простил его, но выразил явное недовольство тем, кто осудил на казнь якобы виновных. За последние девять лет его правления по обвинениям в колдовстве казнили всего лишь пять человек. Учитывая состояние общества того времени, вряд ли можно требовать более разумного взгляда на колдовство, чем взгляды короля.

Король в уме соглашался с самой идеей колдовства, однако не очень-то доверял магам на практике. В этом он, например, являл полную противоположность сэру Эдварду Коке, лорду-председателю суда Англии во время суда в Сомерсете.

Графиня Сомерсет ранее была замужем за графом Эссексским; она подала иск о расторжении брака в связи с несостоятельностью мужа. После долгого рассмотрения иск удовлетворили. Но впоследствии, благодаря случайному признанию слуги, умиравшего во Флашинге, вскрылись ужасные обстоятельства. Оказалось, что мужская несостоятельность графа Эссекса имела вовсе не естественные причины. Графиня постоянно общалась с тем же Саймоном Форманом, магом-практиком. С его помощью графиня, во-первых, сделала импотентом Эссекса, а во-вторых, приворожила Соммерсета. Были изготовлены изображения: на одном «обнаженная женщина укладывала волосы перед зеркалом», а на втором — та же женщина, но великолепно одетая в «шелка и атлас». Зелья она тоже варила. Но это еще не все. У графа Соммерсета был друг, некий сэр Томас Овербери, которого по обвинению в оскорблении короля отправили в Тауэр. Графиня считала его своим врагом и вознамерилась покончить с ним. Для этого она воспользовалась магическими практиками. Кроме Формана в деле участвовала еще прокурорша, приятельница Формана, Энн Тернер. Она приторговывала зельями, и не только приворотными и отворотными, но и сильно действующими ядами. В 1613 году графиня вышла замуж за своего желанного графа Сомерсета (в церкви она была вся в белом, как самая настоящая девственная невинность), а сэр Томас Овербери скончался в муках в Тауэре.

В этом деле нет ничего особенного, за исключением скептицизма сэра Эдварда Коке в отношении магии. «Милорд Коке, — сказал Фрэнсис Бэкон, — наполнил эту часть расследования легкомысленной ерундой». Главный судья больше интересовался ядом, чем колдовством. Он оттолкнулся от признания одного из свидетелей и сочинил целый роман о ядовитом снадобье, способном несколько месяцев находиться в теле отравленного, никак себя не проявляя, чтобы потом однажды сработать и прикончить человека. От подозрений в отравлении Овербери судья перешел к подозрениям в причинах смерти сына короля, «того замечательного ребенка, принца Генриха», который скончался в 1612 году. И дальше он продолжал нагнетать страхи. «Если этот заговор не был бы вовремя раскрыт, ни Суд, ни Сити, ни многие почтенные жители не избежали бы злобных планов этой шайки». Если бы король мыслил примерно в этом ключе, Англия покрылась бы лесом из виселиц. К счастью, этого не произошло. Король ограничился фразой: «все они лжецы!», а судья Коке вскричал в суде: «Мы спаслись, как иудеи из фараонова рабства!» Король и Фрэнсис Бэкон отстранили судью от ведения процесса. Графиня и сам Сомерсет (скорее всего, просто за компанию с другими) были признаны виновными, осуждены, заключены в тюрьму, помилованы и оставлены умирать в безвестности.

Христос предостерегал Свою Церковь от чрезмерного внимания к чудесам; Сэр Эдвард Коке, увлеченный юриспруденцией, забыл Новый Завет. И тем не менее происки нечисти реально существовали — и восковые фигурки, и всевозможные зелья — все это было. Помимо колдуна Формана существовала и миссис Тернер, для которой зелья были обычным делом. И Марджери Жудермейн столетия назад, и Екатерина Монвуазен[99] в Париже имели слишком широкую практику, чтобы в ее основе не нашлось нечто реальное. Единственное различие между ними и знаменитыми отравителями более позднего времени состоит в том, что раньше ведьмы думали, будто заключают договор с демоническими силами, или по крайней мере сотрудничают с ними, а их более поздние коллеги почти наверняка ни о каком договоре и не помышляли. Но если падшие ангелы действительно существуют, и если грех начинается с определенного волевого акта, то между формальным и неформальным договором не так уж много разницы. Сегодня мысль о заключении договора с дьяволом ничего кроме паники у большинства населения не вызывает (и это хорошо).

Другой известный случай, который, кажется, вызвал что-то вроде той же паники, но на этот раз в другом месте, связан с ланкаширскими ведьмами. Суд над графиней Сомерсет состоялся в 1616 году. За четыре года до этого в пустынном районе Ланкашира жили две бедные старухи. Они сами и их семьи враждовали. Одна из них, Элизабет Демдайк, была самой старой ведьмой в округе; ее соперницу звали Энн Чаттокс. Энн на допросе поклялась, что именно от Демдайк она переняла колдовскую профессию, после чего однажды ночью дьявол посетил их обоих в образе человека. Вместе с ним они вышли из дома, чтобы на открытом воздухе заключить договор. В колдовских делах участвовали и старая Демдайк, и ее дочь Элизабет с мужем Джоном Дивайсом, и их дети Джеймс, Алисон и Дженнет, последним из которых едва исполнилось по девять лет. У Энн Чаттокс была дочь, тоже Энн. В колдовстве обвиняли и ее с мужем, Томасом Редферном. Однако между семьями произошел конфликт, и, по слухам, Энн Чаттокс навела порчу на Джона Дивайса за то, что он не подавал милостыню, после чего Джон скончался. Похоже, в округе царил своего рода террор, и все соседи панически боялись колдовства и злых чар.

Власти наконец приняли меры, и пожилые женщины были арестованы вместе со своими дочерьми и отправлены в Ланкастерскую тюрьму для суда. Тогда окрестные ведьмы встретились в доме Демдайк, в Малкинг-Тауэре, в Страстную пятницу 1612 года. Заговорщики ставили перед собой три задачи. 1. Вызволить фамильяра Алисон Дивайс, что невозможно без освобождения самой Алисон. 2. Освободить заключенных ведьм, для чего предполагалось убить тюремщика в Ланкастере и взорвать замок, где находилась тюрьма. 3. Один из собравшихся потребовал наделить старую Демдайк дополнительной магической силой, чтобы она могла расправиться со своими врагами. Слухи об этой встрече дошли до начальства, были проведены дальнейшие аресты и получены новые доказательства.

Главным свидетелем обвинения стала маленькая Дженнет Дивайс. В отличие от некоторых других детей, участвоваших в других допросах, ее лично никто не околдовывал[100]. Но она показала, что видела все происходящее. Сначала ее доставили в суд, чтобы снять показания против ее матери Элизабет Дивайс.

Женщина разразилась гневными воплями. Она ругалась и взывала к ребенку, «так что удивился весь суд». Девочка со слезами на глазах сказала судье, что не может говорить при матери. Томас Поттс, эсквайр, секретарь суда, предложил удалить мать из зала. Девятилетний ребенок начал давать показания. Дженнет Дивайс сказала, что ее мать — ведьма, потому что видела, как к матери приходили плохие духи в образе пса, которого она называла Болл (Шарик); она рассказала, как ее мать и Болл колдовством извели соседа, Джона Робинсона из Барли, а затем брата Джона Джеймса, и еще одного — Хамфри Миттона, который (как поклялся Джеймс Дивайс) однажды отказался дать матери пенни.

Но это было только начало. По мере того, как число заключенных росло, малышка Дженнет давала все новые показания. Она рассказала о сборище в Малкинг-Тауэре, назвала тех, кого знала и сообщила о других, которых не знала. Девочка описала обед в башне: «говядина, бекон и жареная баранина» (баранина была жирнее, чем обычно; у околдованных Робинсонов были такие бараны). Вообще-то, это обычная английская еда, она нисколько не похожа на меню шабашей. Дженнет тем временем обвинила в колдовстве и брата. Джеймс не смог опровергнуть ее показания. «Это было довольно удивительно для суда: при большом стечении народа маленькая девочка скромно и с достоинством перечисляла грехи своего брата, и в каждом конкретном случае последний вынужден был признать справедливость обвинений».

В круг подозреваемых втягивалось все больше людей. Особенно заметной стала женщина совершенно другого социального круга по имени Элис Наттер. Она принадлежала к семье йоменов, но Дженнет и Джеймс Дивайсы клятвенно уверяли, что она тоже присутствовала на встрече в Малкинг-Тауэре и принимала активное участие в чарах против Хамфри Миттона. Если бы удалось доказать ее связь с другими обвиняемыми женщинами, можно было бы предположить, что именно Элис Наттер возглавляла этот ковен. В ходе суда выяснилось, что некоторые члены ее семьи погибли также от колдовства. С другой стороны, похоже, суд просто включил ее в число осужденных, поверив на слово девятилетней девочке. В итоге судьи посчитали собранные свидетельства достаточными для приговора. Все обвиняемые были осуждены и повешены.

Интересно отметить, что спустя годы Дженнет Дивайс сама попала под подозрение в схожих обстоятельствах. Против нее свидетельствовал маленький мальчик, уверявший, что видел ведьминское сборище и борзых, которые обращались женщинами. Он рассказывал об одном приключении, которое ярко отложилось у него в памяти. Как-то раз отец послал его пригнать домой коров. По дороге он встретил другого парнишку. Они подрались. В какой-то момент мальчик заметил, что нога его обидчика заканчивается раздвоенным копытом. Это так испугало его, что он бросился бежать и только потом вспомнил, что должен пригнать домой коров. Он увидел свет, словно бы от масляной лампы, и заторопился к нему, подумав, что это люди мистера Робинсона (его отца) вышли искать его. Но когда он добежал до того места, где ему виделся свет лампы, то застал там только женщину на мосту. Он узнал жену Лойнда и повернулся, чтобы бежать дальше, но тут же наткнулся на своего обидчика с козлиной ногой. Тот больно стукнул его по спине. Мальчик заплакал. (Из брошюры «Чудесное разоблачение ведьм в графстве Ланкашир», 1845 г.)

Такая замечательная деталь могла бы понравиться любителю ужасов. Еще бы — вечер, мальчик с козлиной ногой, женщина, поджидающая на мосту… но главный ужас в том, что по этому делу были арестованы семнадцать человек. Присяжные признали их виновными, но судья не стал выносить приговор, а вместо этого отправил дело на рассмотрение королю. Четверых осужденных доставили в Лондон, среди них — мальчика и его отца. Их осмотрели королевские медики, а после этого лично допросил король Карл I. Свидетели содержались под стражей, допрашивали их отдельно друг от друга. В результате дело было прекращено. Мальчик признался, что отец с приятелями научили его оговорить людей из «зависти, мести и надежды на выигрыш дела». Обвиняемые были помилованы и отпущены на свободу, а к чести Стюартов добавился еще один драгоценный камень.

Допросы, проведенные в Ланкашире, выявили уловку, к которой, по словам Дженнет, прибегал ее брат Джеймс Дивайс. Он вносил в известные тексты небольшие искажения. Вопрос о чарах всегда был довольно сложным. Проблема заключалась в том, что простую молитву никак нельзя считать злонамеренной, в то время как любое изменение в ней может извратить ее смысл, а дьявол иногда позволяет использовать даже Имя Божье. Над этой проблемой размышлял еще святой Фома, а в «Молоте» ее удалось наконец сформулировать. Там приводятся семь условий, при несоблюдении которых есть все основания считать подозреваемых «заклинателями или признанными чародеями». Условия следующие: «… Ежели кто-нибудь приходит на помощь больному с какой-либо молитвой или благословением, выраженным в святых словах, то такой экзорцист должен выполнить семь условий. При их выполнении экзорцизм должен считаться дозволенным, если бы даже он и происходил в виде заклинания с произнесением его во имя Бога или во имя страданий Христа. Те, которые пользуются этими экзорцизмами, считаются действующими на дозволенном основании.

Первое из указанных условий состоит в том, чтобы в экзорцизмах не употреблялось громогласный или молчаливый призыв дьявола. Второе условие — это отсутствие в экзорцизмах неизвестных имён, так как нужно опасаться, что под ними скрываются какие-либо суеверия. Третье условие — чтобы в произнесённых словах отсутствовало всякое искажение, так как в этом случае нельзя рассчитывать на Божью помощь. Ведь Бог не свидетель ложного». И здесь авторы «Молота» единственный раз цитируют фрагмент ведьминского наговора с намеренно искаженными словами:

Блаженная Мария пошла по-гулять За рекой Иордан. Стефан встретил ее и за-говорил.

«Четвёртое условие — чтобы при произнесении экзорцизмов не применялись никакие знамения, за исключением знамения Креста. Пятое условие — чтобы не верили в чудодейственность того или иного вида надписей и вообще в подобные внешние признаки. Это не соответствует благоговению перед Господом. Шестое условие — чтобы при произнесении божественных слов или при чтении Священного Писания обращалось внимание исключительно на святые слова, на их смысл, на благоговение перед Господом или на божественную силу, от которой ожидается помощь. Седьмое условие — чтобы ожидаемый успех экзорцизма всецело предавался на волю Господню. Ведь Бог знает, что полезнее больному, здоровье или испытание». Поэтому авторы «Молота» приходят к выводу, что экзорцистам разумнее всего использовать Иисусову молитву, Ангельское приветствие Божией Матери («Богородице Дево, радуйся…»), «Отче наш», На Рождество Христово, Пять святых ран, «Семь слов» и другие подобные устные обращения. Думается, что и «Молот» осудил бы ланкаширского чароплета так же явно, как и английские судьи. Один католический автор в 1651 году предостерегал своих читателей от использования стиха из сто седьмого псалма («Я встану рано…») в качестве заклинания на пробуждение в нужное время; было установлено, что если перед прочтением не представить себе отчетливо, что поклонение предназначено Богу, заклинание не будет работать, поскольку становится дьявольским.

Сестра Джеймса клялась, что перед тем как начать наговор, ее брат произносил: «Крест — знак вечной жизни. Аминь». «Это было для него как обязательный глоток воды, и в течение часа после произнесения молитвы брат бывал очень странным». По словам Джеймса, была молитва, которая помогала снять порчу с человека. Ее следовало произносить следующим образом:

В Страстную пятницу я пощусь, пока могу, Пока не услышу звона колоколов. Это звонит наш Господь. Ему хорошо на небесах С его двенадцатью апостолами. Что у него в руке? Скипетр у него в руке. Что у него в другой руке? Ключ от небесных врат. Открой, открой ключом небесные врата, Закрой, закрой адскую дверь. Пусть дитя Христос Идет к своей матери благословенной. От чего разливается свет по всему миру? То мой Сын дорогой распят на Кресте. И в руках, и в сердце Его раны, Ремнями к кресту привязан человек. Этой пятничной молитве И ребенок может научиться; Крест Лазурный, а другой — Красный, Потому что добрый хозяин был распят. Габриэль спать ложился На святой земле плача. Добрый Господь шел мимо, Спишь ли ты, Габриэль? Господи, мне нужен посох, Без него не могу я ни спать, ни встать. Встань, Габриэль, иди со мной, Не на посох должен ты опираться. Сладчайший Иисус, наш Господь. Аминь.

Молитвы ведьмы из Челмсфорда на латыни и воспоминания о чарах Джеймса Дивайса вполне сопоставимы с другими старыми обрядами, сохранившимися в народе. В 1665 году повитухе миссис Пеппер было предъявлено обвинение в том, что она творила заговоры в Йорке. Она считала, что любой больной человек околдован, и требуется изгнать из него злого духа, как она это сделала с Робертом Пайлом, шахтером, который был «в очень плохом состоянии, — взгляд рассеянный, тело дрожит, члены не повинуются и ничего не чувствуют». Миссис Пеппер попробовала несколько средств; она окропила святой водой его лицо и «красное горячее пятно на тыльной стороне его правой руки», «достала серебряное распятие, которое носила на груди, и приложила на указанное место. Потом она сказала, что определила болезнь по тому самому месту, взяла указанное распятие и положила его в рот: „Либо после, либо раньше, она взяла его ребенка“ и еще одного грудного ребенка, и приложила их к его губам» (Из «Показаний в Йоркском замке в связи с преступлениями, совершенными в северных графствах в XVII веке» (1861 г.).

Если бы не было «Молота ведьм», можно было бы предположить, что мы имеем дело с суевериями протестантской страны, но «Молот» наглядно показывает, что подобные суеверия могут быть свойственны и католикам. «Суеверие, — говорят авторы «Молота», цитируя Послание к Колоссянам, — это хаотичная религия, то есть религия, пользующаяся плохими методами в злых обстоятельствах. «Использование чар, использование грудного, младенца и распятия не может быть вовсе отвергнуто. Это традиции английской сельской местности, и поэтому терпимы. В Нортумберленде женщины использовали уток и селезней, чтобы изгнать злого духа; их арестовали за то, что они притворялись «обычными заклинателями».

Что случилось с ними или с миссис Пеппер, мы не знаем. Они кажутся достаточно безобидными врачевателями. Но на самом деле за этими самодельными заговорами, за использованием распятий и детей стоит темная сила, расходящаяся по всему миру со времен Римской империи. Нет оснований сомневаться в доброте миссис Пеппер. Но старуха Демдайк, похоже, была уже не такой доброй; ужасы Малкинг-Тауэр несли опасность для многих, а еще выше стоит графиня Сомерсет, магически злоумышлявшая против своего первого мужа. С распятием, возложенным на уста шахтера Роберта Пайла, перекликается распятие на суде над Жилем де Ре, маршалом Франции. Миссис Пеппер говорила, что Роберта Пайла околдовали. Джеймсу Дивайсу (по его словам) бабка велела принести из церкви освященный хлеб евхаристии и отдать «тому, кто встретится ему на пути». Встретился заяц, который пришел в ярость, узнав, что Джеймс не послушался и проглотил просфору. Да и после Джеймса Девайса полвека спустя в Париже священник-чернокнижник заклинал стихии над обнаженным телом женщины, лежавшей на алтаре.

Есть только три метода, с помощью которых можно победить и колдовство, и клевету на колдовство, и освятить самое опасное воображение. Это преданность, разумное сомнение и сила закона.

Глава десятая. Философско-литературные течения

В 1650 году в Лондоне были опубликованы «напечатанные для Х. Бландена в замке в Корнхилле» два небольших тома с пятью трактатами. Это были работы Томаса Вогана[101], брата-близнеца поэта Генри Вогана. Статьи Томаса Вогана, хотя он пользовался специфической терминологией, посвящены тем же проблемам, что и поэтические тексты брата — поискам гармонии. Томас писал под псевдонимом «Евгений Филалет», а его работа, представляющая для нас наибольший интерес, называется «Магия Адамика или древность магии и ее нисхождение от Адама». Слову здесь возвращается тот же смысл, который имел в виду Апулей, когда говорил о магии как «о верховной жрице тайн небесных». В то время как отвратительный колдун Мэтью Хопкинс занимался самыми примитивными формами колдовства в восточных графствах Англии, Томас Воган стал англиканским священником и настоятелем прихода Лансфрайд в Уэльсе. Позже за поддержку роялистов парламент отстранил его от работы. В 1649 году он уехал в Оксфорд и там продолжил учебу тем способом, который считал «наиболее важным для себя». В самом начале «Магии Адамики» он говорил: «То, что я должен исповедовать магию в этом дискурсе и оправдывать ее преподавателей, порицается многими, но для меня — это вера. Это совесть, которую я перенял от авторов куда значительнее меня и от их великих трудов. Магия — это не что иное, как мудрость Творца, заложенная и раскрывающаяся в творении. Само это название, как говорит Агриппа, „не противно Евангелию“. Маги были первыми, с кем наш Спаситель встретился в этом мире, и единственными, кто признал Его во плоти до того, как Он Сам открыл Себя».

Воган утверждает, что это высокое искусство существовало в мире всегда, и во всяком поколении мудрецы знали это. «Истинные маги считали, что „ни одно слово не имеет магической силы, если сначала оно не оживлено Словом Божьим“. „Эта глубокая мысль, объединяющая все великие формулы, была неправильно понята и отвергнута непосвященными людьми“. Следовательно, законники и обычные богословы, не владевшие этой мудростью, видели в магии прежде всего церемониальный суеверный мусор некоторых клерков, притворявшихся знатоками, приписавших искусству магии нечестивый, антихристианский характер, так что подвизаться на ниве этого искусства стало считаться греховным и каралось смертью». В этой неразберихе великие волшебники предпочли надолго схоронить свои знания в немоте. Бездарные недоучки, возомнившие себя магами, пытались подражать истинным магам, творя низкопробные чары, рисуя круги и треугольники, придумывая фантастические слова, «но не разумея, какой именно дух трудился рядом с человеком, обучая его сдерживать дьявола». А ревностные гонители, также не имеющие понятия о накопленных веками знаниях, судили и уничтожали всех одинаково. Так продолжалось до тех пор, пока Бог не подвигнул некоторых великих духовных учителей заново открыть спрятанное сокровище.

Учителей, о которых говорит Воган, звали «Корнелий Агриппа, Либаний Галл, философ Иоганн Тритемий, Георгий Венутус, Йоганн Рейхлин[102]». Самым известным из них был Корнелиус Агриппа. Тритемий был его учителем и аббатом Вюрцбурга, но известность ученика в мире значительно превосходит известность учителя. Все эти ученые — как бы они ни называли себя сами — философы, алхимики, маги — стремились открыть общий принцип функционирования вселенной. С одной стороны, поиск этого принципа коснулся методов духовного Пути и всего, что было названо мистикой; с другой стороны, это было связано с превращением металлов и продлением жизни. Между ними лежат все виды физики или метафизики — астрологии, анатомии, биологии, медицины, металлургии. Многими нашими сегодняшними знаниями мы обязаны этим ученым. Их трудно обвинить в неверии в догматы церкви, скорее, они попросту ими пренебрегали ради одного единственного принципа: «как вверху, так и внизу». В дни перед падением, писал Воган, «между небесами и землей, Богом и стихиями существовало куда более активное общение, чем сейчас, в наши дни». Но впоследствии прямой свет был отделен от отраженного; «Божественное участие в земных делах прекратилось, и земля с небесами оказались разделены».

Формально здесь ничто не противоречат учению христианской церкви. Но средства церкви и науки были разными. Церковь стремилась утвердиться с помощью практики религиозных обрядов и исполнения религиозных обязанностей. Оккультные философы готовы были рассматривать любые другие средства, хотя бы даже и запрещенные, но зато действенные. Жажда научного поиска охватывала все большее количество людей. Религиозные войны сильно опустошили Европу, но интеллектуалы по-своему продолжали искать возможность объединения, прекрасно понимая его положительные последствия.

Здесь не место для обсуждения собственно алхимии, но и сегодня есть школы, которые продолжают следовать этим путем. Соли и купоросы, сера и камни, Орлы и Драконы, Солютация и Тройной Сосуд, Великие Эликсиры, Растворения и Свертывания, Ипостась мужская и женская — все это был обычный профессиональный сленг, полностью лишенный смысла для непосвященных. Но ведь язык порождает сама жизнь. Алхимики говорили на профессиональном языке, они были учеными, они, как Фрэнсис Бэкон, «впитали все знания в своей области».

Бэкон родился в 1561 году и умер в 1626 году. А в 1527 году в Англии родился великий ученый, выбравший иной путь — доктор Джон Ди, умерший в 1608 году в возрасте восьмидесяти одного года. По его собственным словам, он начал изучать мир в возрасте двадцати лет, но только в семидесятилетнем возрасте сумел дать определение своей деятельности.

Определение содержалось в письме к архиепископу Уитгифту. Ди не допускал и мысли о том, что его действия могут рассматриваться как антихристианские, и спустя пятьдесят лет после его смерти англиканский священник Томас Воган был с ним согласен. В этом письме, которое называлось «Письмо с краткими оправданиями», Ди утверждал, что пишет его, чтобы «в конце концов заткнуть рты недоброжелателям, чтобы прекратить наглые попытки злонамеренных выдумщиков, и положить конец распространению ложных, глупых и злых измышлений, касающихся моих вышеупомянутых научных занятий, вобравших в себя и мои местами кажущиеся невероятными путешествия, напряженные труды и большие затраты в поисках и изучении истинной философии, целью которой является удовлетворение благочестивого и беспристрастного христианского слушателя или читателя; что, по моему собственному суждению (после должного рассмотрения и изучения подробностей моих вышеупомянутых исследований и упражнений, приложенных к философии), любой может убедиться, что я немало трудился, чтобы отыскать, исследовать и использовать истинный, прямой и самый короткий путь, ведя всех истинных, набожных, ревностных, верных и постоянных христиан ex valle hac miseriae et miseria istius vallis: et tenebrarum Regno; at tenebrarum istius Regni, ad montem sanctum Syon et ad coelestia tabernacula[103]. Таким образом, все благодарности — Всевышнему. Я вижу, как он счастлив (даже в юности видел, благодаря Его божественной милости, благодати и помощи) проникнуть в мое сердце ненасытным рвением и желанием познать Его истину. Он и сам в постоянном поиске истинных философских методов и гармонии: таков путь философа — начинать размышления, исходя из видимых вещей, и подниматься выше, рассматривать вещи невидимые; от вещей телесных — к мыслям о вещах духовных; от прошлого — к настоящему; размышлять о постоянстве, сопротивляясь бренности бытия и отталкиваясь от зримых и незримых смертных вещей, и наконец, постичь удивительную картину всего мира, философски изучить ее, измерить и описать, чтобы преданно любить, чтить и прославлять Создателя».

Джон Ди жил весьма непростой жизнью. Помимо зримого мира его интересовал и мир невидимый. Он разговаривал с ангелами[104] и общался с духами кристаллов. Лучше всего ему удавалось то, что общество считало «непристойными и тщетными действиями», и в 1555 году, в возрасте двадцати восьми лет, он предстал перед Тайным советом по обвинению в убийстве и ослеплении детей с помощью магии, а также в магическом покушении на жизнь королевы Марии Тюдор. Он был допрошен и отпущен под подписку о невыезде. Позже, при сестре Марии Елизавете I, он работал для графа Лестера, как впоследствии пресловутый, но куда менее уважаемый доктор Джон Лэмб[105], служивший у I герцога Букингемского. Лэмб был забит камнями толпой в Лондоне из-за обвинений в черной магии. Ди не пострадал лично, хотя в 1583 году, когда он был на Континенте, его дом в Мортлейке был разграблен, а его редчайшая библиотека уничтожена. Но истории о нем ходили самые зловещие. Говорили, что он был заклинателем демонов. В 1581 году к нему в Мортлейк явился некий Эдвард Келли. Он утверждал, что может общаться с духами. Келли представляется очень сомнительным персонажем. Тем не менее, со своих двадцати шести лет он почти постоянно находился при Джоне Ди. О его прошлом кое-что известно, благодаря изданной в 1631 году брошюре. Там рассказано, как однажды на церковном дворе в Вуттоне он как некромант вызывал дух умершего человека. Якобы это было сделано для поиска зарытого клада. У самого доктора Ди то и дело возникали проблемы с Келли. В 1583 году Келли признался, что имел дела со злыми духами. Джону Ди это было совершенно не интересно. Келли всегда и везде стремился только к немедленному обогащению, именно поэтому его привлекала алхимия. У него действительно была какая-то старая алхимическая рукопись. Трудно представить двух менее схожих людей, чем Ди и Келли. Джон Ди остался в истории как образец искреннего бескорыстного ученого, в то время как Келли вызывает подозрения как жулик и шарлатан.

Однако в 1584 году они вместе с именитым польским шляхтичем отправились ко двору польского короля Стефана в Краков. Заручившись покровительством богатого польского магната, они продолжили общение с духами и алхимические опыты. Ди просил Ангела Уриила пойти к Императору и призвать его к покаянию. По его словам, алхимическая работа в Польше шла успешно. В 1587 году Ди высказывал Келли благодарность за открытие «Великой тайны». Но, несмотря на это, в 1588 году они расстались. Ди вернулся в Англию, в то время как Келли сначала получил рыцарское звание, затем попал в тюрьму и, похоже, погиб при попытке к бегству.

В Англии Ди оказался под защитой королевы. 16 декабря 1590 г. он записывает в дневнике: «м-р Кендиш передал мне от Ее королевского величества устную просьбу продолжать занятия философией и алхимией, и обещание, что никто не будет проверять меня или мешать мне. К тому же скоро я получу еще 50 фунтов, что с предыдущими составит сотню». Ди до самой смерти продолжал общаться с духами и ангелами, используя при этом те же методы, которые Воган позже осуждал с негодованием, говоря о «кругах и треугольниках». Ангелы водили его за нос до последнего, хотя, возможно, заблуждения Ди были совершенно искренними, ведь ангелы обещали ему здоровье, путешествия «за моря» и безграничные знания в самом ближайшем времени. Но вместо всего обещанного пришла смерть.

В историческом смысле ни общение Джона Ди с духовными созданиями, ни алхимические труды Вогана или кого-либо из их современников, прямого отношения к магии не имеют. Однако несомненной заслугой Ди и Вогана было то, что они с воодушевлением согласились бы со словами Пико делла Мирандола: «Ни одна наука не дает большего доказательства божественности Христа, чем магия и каббала». Мы не будем здесь разбирать еврейскую теософию. В ней, как и во многих других направлениях мысли, накопилось множество мечтаний и украшений. Разве что можно привести один пример из книги Зоар, потому что он упоминает одну из самых известных библейских историй — историю Валака и Валаама. Этот пример показывает, как столетия размышлений открывают в старых историях глубокий смысл.

Валак был не только царем, но и колдуном, а Валаам был величайшим из прорицателей. Валак в книге Зоар назван «сыном птицы», потому что он освоил все двадцать восемь степеней птичьих чар. Изваяние птицы из золота, серебра и блестящей латуни птичьим языком поведало ему об угрозе со стороны народа Израиля. Изваяние устанавливали на окне, обращенном к солнцу или луне, семь дней творили заклинания и после этого язык птицы начинал подрагивать; затем, если его уколоть иглой, птица начинала пророчествовать. Валак послал за Валаамом, чтобы вызнать наиболее выгодное время нападения на Израиль. Валаам перенял магические навыки от двух низвергнутых ангелов Азы и Азаэля. Он был верховным среди низших магов, как Моисей — среди высших; именно он впоследствии отдал книгу Асмодея царю Соломону.

Ночью Валаам, используя приемы сильного колдовства, получил доступ к «Высочайшему предводителю левых сил». Именно слева приходят те вещи, которые имеет в виду поговорка: «Ночью многие собаки освобождаются от своих цепей и бродят по миру, и многие вожди ведут их». Именно для них Валаам и готовил стол с едой и питьем — «как принято у тех, кто практикует магию, чтобы созвать злых духов». Однако здесь он потерпел поражение от «Скинии собрания», выражавшей волю мистического Израиля. Валаам пытался гадать в нужный час и не смог, «потому что в мире не было достаточного количества гнева», необходимого для проклятия войск Израиля. «Когда разливается гнев, пробуждаются левые силы, и нечестивый Валаам знал, как воспользоваться этой силой, чтобы проклясть; но не было гнева там». Святое единство Скинии собрания на небесах и земле помешало ему. После гибели Валаама кости его стали змеями. Любой, кто сможет найти этих змей, сможет научиться чарам. Но следует помнить, что «таков путь левой стороны, и тот, кто им следует, уже мертв, так же и с душой его, когда она покидает тело». Такова участь всех, кто практикует гоэтию.

Здесь речь идет о высокой магии. Христианские ученые в своих произведениях не раз обращались к проблеме отношений тела и духа. Запутанный клубок измышлений об инкубах и суккубах при определенном угле зрения приобретает черты глубокой мудрости. Мысли о теле Воскресения заботили и Вогана, во всяком случае, он время от времени к ним возвращался. С одной стороны, маги говорят о «теле адепта», теле, состоящем из энергии и света, с другой стороны, это все то же реальное тело, обусловленное тем, что мы знаем о реальном мире. Возможно все, но только за счет чего-то другого. Пророчества говорят о каком-то другом теле, и в видениях оно представляется иным. Легенда о Моисее, сошедшем с горы Синай, о явлении Моисея и Илии на Фаворе, христианское учение о возвышении и облагораживании нынешней плоти; Освещение этой плоти, преображение плоти через состояние любви, — это оправдание мечты человечества или даже великого эксперимента (из трактатов Вогана можно сделать и такой вывод). Божественный Мильтон в своей пьесе-маске «Комос»[106] размышлял о том, как соотносятся между собой душа и тело, но в юности разрешить вопрос ему мешало целомудрие.

Так любит небо Чистоту святую, Что ею наделенная душа Хранима сонмом ангелов от зла И от греха. Они в виденьях светлых И в вещих снах с ней говорят о том, Что слуху человека недоступно, И близость с ними так преображает Всю оболочку плотскую ее, Что тело, храм неоскверненный духа, Становится нетленным, как и он.[107]

Несмотря на сложность терминологии, используемой Воганом, можно с уверенностью говорить, что эти мысли занимали его, разумеется, наряду с другими. Движение сексуальной энергии, излияние спермы, по его мнению, надлежит обратить, очистить, обожествить во Христе. Через дух и душу Божественная Милость должна сойти в материю тела. Размышления довольно умозрительные, мало подкрепленные практическим опытом, но никоим образом не манихейские, не презирающие тело как таковое со всеми его отправлениями. Воган выбрал для себя способ познания во плоти Божественного спасения и Воскресения — целомудрие (индивидуальное или в браке) он считал таким же необходимым, как веру и преданность Богу.

Изменения состояний человеческого духа имели соответствия и на более плотных уровнях, где описывались языком алхимии. Такие выдающиеся люди, как упомянутый Корнелий Агриппа, стремившиеся получить знания во всех мыслимых областях, были склонны полагать, что существует один общий принцип, одно уравнение, одно заклинание, способное разом решить все загадки мироздания, подобно тому, как некогда наделяли мистической силой произнесение тетраграмматона[108]. Ученые-маги путешествовали по Европе в поисках этого великого принципа, создавали сообщества ученых, или размышляли в своих башнях и лабораториях, как Воган в своей «Ректории»[109], «в безвестности, необходимой адептам». Но, путешествовали они или оставались на месте, везде вокруг них возникала атмосфера подозрительности. Агриппа был героем множества легенд, как его современник Парацельс[110]. Говорили, что его постоянно сопровождал дьявол в облике черного пса; что он владел книгой великих заклинаний. Он действительно выпустил три книги «De Arte Occulta» («Тайное искусство»). Впоследствии к ним добавилась четвертая, но это была лишь подделка, труд, посвященный низшим разделам магии и незаслуженно опиравшийся на авторитет Агриппы. Это его ученик однажды вызвал дьявола и погиб, не справившись с заклинанием. В пьесе Марло[111] «Доктор Фуст» Агриппа приходит к главному герою в качестве мастера высокой магии. Стоит процитировать здесь несколько строк не только в качестве поэтического образца, но и потому, что поэзия является формой того интеллектуально-чувственного возвышения, которое, должно быть, было свойственно многим умам того времени.

Итак, Корнелий Агриппа и Вальдес[112] приходят к Фаусту.

(Входят Вальдес и Корнелий).

Фауст

Корнелий мой и Герман Вальдес, жду вас! Порадуйте меня советом мудрым! Друзья мои! Корнелий, милый Вальдес, Узнайте же, что вашими словами Я побежден и, наконец, решился Наукою таинственной заняться. Но не одни слова — воображенье Меня влечет, ничем не насыщаясь. Мой полон ум мечтой о колдовстве. Постылы мне обманы философий; Для мелких душ — и знахарство, и право, А низменней всех трех их — богословье, Ничтожное, суровое, тупое. Лишь магия одна меня пленяет! Друзья мои, мне помогите в этом, И я, который сжатым силлогизмом Умел смущать отцов германской церкви И заставлял ученых Виттенберга Вокруг моих проблем кружиться роем, Как адский сонм толпится вкруг Мусея[113] Прекрасного, когда сошел он в ад, Я стану всех мудрей, как встарь Агриппа, Чью тень Европа чтит и по сей день.

Вальдес

Твой, Фауст, ум, наш опыт, эти книги Молиться нам заставят все народы! Как дикари индейские испанцам, Так будут нам покорствовать все силы. Оберегать, как львы, они нас станут, Сопутствовать они нам будут вечно Как рейтары с их пиками у седел, Иль мощные лапландские гиганты, Иль в образе невинных дев и жен, В чьем облике красы таится больше. Чем в белых персях у любви царицы. Огромные тяжелые суда Пригонят из Венеции нам духи, Возьмут руно в Америке златое, Что каждый год доныне притекало В сокровищницу старого Филиппа[114], Коль будет тверд в решенье мудрый Фауст.

Фауст

В решении своем я тверд не меньше, Мой Вальдес, верь, чем ты в решенье жить!

Корнелий

Те чудеса, что магия свершает, Увидевши, ты клятву принесешь Не изучать других наук отныне. Тот, кто знаком с учением о звездах. Обогащен познаньем языков И выучил все свойства минералов, Тот изучил основы колдовства. Верь, будешь чтим ты всеми ныне, Фауст, И толпами усердней посещаем, Чем в древности оракул был Дельфийский. Поведали мне духи, будто могут, Все высушив моря, достать богатства Из кораблей, когда-то затонувших; А из глубин неведомых земли Сокровища, что прадедами скрыты. К чему ж еще стремиться нам троим?

Фауст

Да, не к чему, Корнелий! Как я счастлив! Явите ж мне магические действа. Чтоб где-нибудь, в глухой далекой роще, Я мог начать учиться волхвованью И радости могущества познать.[115]

Примерно в это же время появляется упоминание об «историческом» Фаусте[116]. В письме профессору Гейдельберга настоятель Вюрцбурга Иоганн Тритемий с негодованием пишет о некоем Георге Сабелликусе, который (по его словам) присвоил себе звание «Faustus junior, fons necromanticorum, астролог, magus secundus, chiromanticus, agromanticus, pyromanticus, в гидре arte secundus»: то есть «младший Фауст (почему „младший“ нам неведомо), учитель всех некромантов, астролог, второй маг, гадатель по рукам, по земле, по огню, второй в искусстве гадания по воде». Однажды Эббот почти встретил его в гостинице и слышал о нем из других источников. Сообщалось, что он говорил, будто в чудесах Христа нет ничего удивительного, и что он мог бы и сам делать то же самое в любое время; он также утверждал, что был мастером алхимии. Далее настоятель сообщал, что Фауст был учителем школы в Кройцнахе, где директором Франц фон Сикенген, но сбежал после обвинений в педофилии. Похоже, что профессор Вирдунг приглашал его в Гейдельберг, и, похоже, он приехал туда и даже работал в университете, что некоторым образом способствовало росту его репутации, поскольку в настоящее время о нем говорят как о «кумире Гейдельберга».

Но затем он снова пустился в путешествия; хвастался в гостиницах, составлял гороскопы для епископа Бамберги, говорил о том, что родился под влиянием Солнца и Юпитера (благоприятного для великих ученых, пророков и магов); Ингольштадтский городской совет запретил ему въезд в Нюрнберг как «содомиту и некроманту». В 1535 году он вступил в императорскую армию, которая в то время осаждала анабаптистскую цитадель Мюнстера, и предсказал ее захват; в другом письме говорится, что несколько лет спустя он также предсказал неудачу экспедиции в Венесуэлу[117]; «Философ Фауст, — написал один из участников экспедиции, — попал в самую точку».

Это все сведения о человеке, ставшем, по-видимому, прототипом доктора Фауста; после 1540 года упоминаний о нем нет. Но его репутация как прорицателя и некроманта была достаточно высока, чтобы вокруг его имени продолжали возникать легенды. Лютер слышал о нем и отзывался презрительно; он говорил, что этот человек называл дьявола своим зятем. «Доведись нам встретиться, — говорил Лютер, — он должен был бы уничтожить меня, протяни я ему руку, да только я бы его не испугался, поскольку Бог меня хранит, и во имя Господа я должен был бы протянуть ему руку». Сообщалось, что его неизменно сопровождали два фамильяра[118], лошадь и собака, которые уничтожили некоего мага в Венеции; говорили, что он заставил злого духа вредить монастырю, отказавшему ему в ночлеге, он творил вино, изливавшееся прямо из стола и так далее.

Сцена в «Фаусте» с вызовом Елены Прекрасной, возможно, заимствована из Эрфуртских лекций Фауста-прототипа, в ходе которых он демонстрировал членам Коллегиума героев гомеровского эпоса. Он вызывал их одного за другим, и как только один исчезал, на смену ему являлся другой, смотрел на зрителей и тряс головой, как будто он все еще пребывал на поле перед стенами Трои. Последним явился гигант Полифем с одним ужасным глазом посреди лба. Он зарос огненно-рыжей бородищей и жрал человеческую ногу, свисавшую у него изо рта. «Вид Полифема производил такое впечатление, что у них волосы вставали дыбом, а когда доктор Фауст приказал циклопу уйти, тот будто бы не сразу его понял и хотел прихватить зубами пару слушателей. Прежде чем уйти, чудовище ударило в пол своим огромным железным копьём, от чего содрогнулось всё здание коллегии». (Из Эрфуртской хроники Хогеля XVII века, основанной на рукописи середины XVI века. Также приводится в книге Лео Руикби «Фауст»[119].)

Были попытки изменить обстоятельства жалкой смерти Фауста — его забили насмерть в Виртемберге из-за подозрений в связях с дьяволом. К 1587 году на немецком вышла первая книга о Фаусте, и бродячий астролог стал легендарным персонажем. Первое английское издание появилось в 1592 году; оно и стало основой для Марло[120]. Именно в нем появляется превосходное описание царств ада, которое впоследствии использовал Шеридан Ле Фаню[121] в «Доме у кладбища». Это описание явно сделано другой рукой, и по стилю значительно превосходит остальную часть книги. Мефистофель в разговоре с Фаустом рассказывает, как Бог сотворил свет: «… и свет был на правой руке Бога, и Бог восхвалял свет. Бог стоял посреди, тьма была на его левой руке, там томился мой господин, закованный в цепи до дня суда: в этом адском лабиринте все только серое и грязное, серное, огненное, там везде вонючий туман или дым. Веришь ли, мы, дьяволы, понятия не имеем, что это за вещество вокруг. Как пузырек воды летит пред ветром, так ад перед дыханьем Бога… Знай, что ад — это другой мир, мы там живем; под землей и над землей, даже в небесах; десять княжеств входят в его состав, а именно: (1) Нижний ад; (2) Огненное озеро; (3) Темные земли; (4) Тартар; (5) Земли забвения; (6) геенна; (7) Эребус — царство вечного мрака; (8) Баратрум — Бездна; (9) Стикс; (10) Ахерон. Княжествами управляют пять демонов: Люцифер на Востоке, Вельзевул на севере, Белиал на юге, Астарот на западе и Флегетон — посреди всех адских земель. Их власть не окончится до Судного дня».

С изобретением печати появилась возможность публиковать не только подобные измышления, но и описание темных ритуалов, заклинания для вызова демонов и управления духами. Конечно, речь шла о темной магии высшего порядка, никаких черных людей или описания шабашей не допускалось. Но зато много говорилось об адской иерархии и высших демонах. Большинство этих публикаций, независимо от того, были ли их источники серьезными, или являлись плодами фантазии, защищали себя, притворяясь лояльными церкви или относящимися к Белой Магии. Но, в конечном счете, направлены они были на получение выгоды — поиски сокровищ, защиту от сглаза, на то, чтобы добиться любви с помощью приворотных зелий, например. Избежать путаницы не удавалось. То и дело появлялись формулы, подобные наговорам: «Я заклинаю вас, служителей любви и распущенности, именем Того, Кто приговорил вас к аду…». «Итак, чтобы стать невидимым, сделай кольцо с надписью: «Иисус, пройдя среди них, исчез»[122].

Авторство некоторых из подобных книг приписывалось известным писателям или великим людям прошлого: одна из них, например, была объявлена Руководством папы Льва III; другие попросту приписывались царю Соломону; папа Гонорий III тоже упоминался среди подложных авторов. Было обещано, что Руководство папы Льва III будет содержать набор молитв, которыми папа снабдил Карла Великого, когда он покинул Рим. Наверное, папа действительно передал Карлу Великому некий список молитв, но крайне мало вероятно, чтобы среди них попадались явные чары и магические заклинания. И все это выдавалось за «королевскую дорогу к вершинам магии, не противоречащую основам Церкви» (цитаты позаимствованы из «Книги церемониальной магии» Артура Э. Уэйта).

Но если Руководство не очень-то настаивало на своей непреложности, то гримуар «Конституция папы Гонория Великого» выглядел как строгое наставление. Предполагается, что книга была опубликована в 1629 году, а Гонорий III занимал апостольское кресло с 1216 по 1227 год. Он действительно был великим проповедником и добрым реформатором Церкви. Но Конституция оказалась полностью посвященной наставлениям священнослужителей способам общения с тонкоматериальными сущностями.

«Святой Апостольский Престол, которому ключи от Царства Небесного были даны с этими словами, адресованными Св. Петру Иисусом Христом: Я даю тебе Ключи от Царства Небесного. Тебе одному я даю возможность повелевать Князем Тьмы и ангелами, которые ему служат и которые с почтением послушны ему, и другими словами Иисуса Христа: Поклоняйся Господу Богу твоему, и служи только Ему. Поэтому силой этих ключей Глава Церкви стал Повелителем и Ада».

Но до времени появления этой Конституции, только правящий понтификат владел силой и властью приказывать духам и вызывать их. «Теперь Его святейшество, Гонорий III, движимый пасторскими обязанностями, великодушно решил рассказать своим почтенным братьям во Христе о способах и возможности вызывать и управлять духами; и он добавил заклинания, которые необходимы для этого: и все это можно найти в нашей Булле, которая следует».

Гонорий:

«Слуга Слуг Бога, всем и каждому из наших почтенных Братьев Святой Римской Церкви, кардиналам, архиепископам, епископам, аббатам; каждому из наших сыновей во Иисусе Христе, священникам, дьяконам, подьячим, прислужникам, певчим, пасторам, клирикам и мирским, и монашеским; всем вам здоровья и апостольское благословение.

В те дни, когда Сын Божий, Спаситель, происходивший из ветви Давидовой, жил на этой земле: мы видим, какой властью Он управлял демонами. Эту власть он передал Св. Петру со следующими словами: На этой скале я построю мою Церковь, и Врата Ада ее не одолеют.

Эти слова были адресованы св. Петру, как главе и основе Церкви.

Мы, недостойный первосвященник, получивший этот высокий пост благодаря доброте Бога, и, в качестве наследника св. Петра на Ключи от Небесного Царства, намерены передать эту власть над духами, которой мы владеем, и которая никому, кроме нашего высшего круга не была известна. Благодаря Божественному вдохновению, мы желаем передать и разделить эту власть с нашими почтенными братьями и уважаемыми сыновьями во Иисусе Христе. Мы понимаем, что во время заклинания те, кто владеет [этой властью], но неопытные в том, что следует знать и как это использовать, должны преодолеть страх перед ужасным появлением мятежных ангелов, которые были брошены в Преисподнюю за грехи; мы желаем, чтобы те, кто был искуплен кровью Иисуса Христа, не были изведены колдовством, или чтобы в них не вселился дьявол, и поэтому мы включили в эту буллу неизменный способ их заклинания, на основании которого их можно вызывать.

Поэтому также будет правильно и верно, чтобы те, кто прислуживает у алтаря, могли иметь власть над непокорными духами, мы таким образом передаем им власть, которая до сих принадлежала только нам. И мы требуем, нашим папским правом, чтобы ей следовали, не изменяя ничего: ибо в противном случае из-за каких-то оплошностей можно навлечь на себя высочайший гнев».

Информация, которой псевдопапа щедро делился с кардиналами, архиепископами и т. д. вплоть до экзорцистов, канторов и клерков, как клириков так и светских, включает в себя довольно любопытное и жутковатое сочетание жертвоприношений животных с чтением священных имен и начертанием оккультных знаков; приводится максимально возможное количество операций, нацеленных на минимально возможные цели. Так «церковный маг» должен быть священником; перед началом работы он должен поститься в течение трех дней, исповедаться и читать молитву Святому Духу. Это в понедельник. Затем он должен убить черного петуха («Книга Истинной Черной Магии», еще одно из подобных творений рекомендует заменить петуха на гусака), вырвав глаза, язык и сердце (превратив их в порошок), и взять перо с левого крыла.

Это перо во вторник следует положить на алтарь вместе с новым перочинным ножом, и читать при этом ангельскую мессу. На чистом листе бумаги освященным вином следует нанести определенные знаки, завернуть лист в фиолетовый шелк вместе с гостией. В четверг вечером следует читать респонсорий[123] со специальными молитвами о защите, если предполагается вызов демонов; затем в жертву приносится ягненок, а его шкура сохраняется в течение девяти дней на открытом месте. Все это время шкуру надо посыпать порошком, полученным упомянутым выше способом. Через девять дней шкуру можно закопать. В последний день месяца надлежит читать псалмы с упоминанием семидесяти двух священных имен Бога.

Нанесение определенных знаков сопровождается заклинаниями из книги, в которой перечислены все имена демонов, или, по крайней мере, их князей. Заклинания основаны на фрагментах Евангелия. Разные духи должны вызываться в разные дни недели, им следует делать различные подношения; так Люцифер вызывается в понедельник, предпочтительно между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, или тремя и четырьмя часами ночи. Ему нужно преподнести мышь. Другие духи предпочитали хлеб, орехи или волосы с головы мага. Последнее, исходя из общих принципов магического искусства, представляется довольно опасным. Чтобы защититься от демона, ему нужно показать Великий ключ царя Соломона (Clavicula Salomonis)[124].

Есть и другие любопытные детали. В какой-то момент ритуала злой дух вызывается не только ранее названными Божественными Именами, но также и «непередаваемыми Именами Бога, Гога и Магога». Другой ритуал требует, чтобы круг окроплялся святой водой посредством «Древа благословенного Креста» то есть Креста истинного распятия. Если подразумевается настоящий Крест, то абсолютное большинство епархий, для которых писал псевдопапа, никак не сумели бы провести ритуал, и булла для них оказалась бы бесполезной. Но возможно, что это слово используется в общем смысле, и годилось бы любое распятие. Наконец, брошюра содержит «очень сильное заклинание», на все времена и над всеми духами.

Ритуалы, перечисленные в гримуаре, если относиться к ним серьезно, требуют огромного количества сил, времени, терпения и даже смелости. Проще стать святым, чем адептом магии в соответствии с требованиями подобных книг. Становиться святым, возможно, не так занимательно, поскольку речь идет всего лишь о том, чтобы совершать или не совершать определенные поступки. Но и руководства для адепта магии тоже довольно скучны. Огромная разница между истинным путем и путем извращенным состоит в разных объектах сосредоточения. Цель магических ритуалов в том, чтобы умножить силу мага, то есть усилить себя. Именно затем он должен был отрывать голову петуху и приносить в жертву агнца; заклинания способствовали только возрастанию его эгоизма, а перечисление божественных Имен были обычной литанией ради самовозвеличивания.

Наверное, было бы опрометчиво утверждать, что предписанные ритуалы ни к чему не ведут. Любой, кто был в силах произнести мессу Святого Духа без всякого черного петуха, мог бы привести себя в состояние, когда магические формулы рано или поздно вызовут видение какого-нибудь демона, которого надо ублажить мышью, дабы соблюсти требования ритуала. Если человек стремится увидеть демонов, он их увидит и будет считать, что они ему подчиняются. Только не следует забывать слова Писания: «Я видел сатану как молнию, падающую с небес», и хорошо бы еще иметь в виду, что традиция предупреждает: опасно не только совершать подобные ритуалы, но и верить в них. «Демоны, как мне представляется, — писал священник деревни Салем в Новой Англии в 1694 году, — настолько все запутали в этом деле, что теперь я совсем не понимаю, в чем заключался изначальный Божественный промысел».

Возможно, гримуары были всего лишь литературными фантазиями своего времени. Роман, как форма литературного произведения, еще не стал традицией, и вся структура Конституции папы Гонория заставляет думать, что какой-то ученый священнослужитель просто развлекался подобным образом. Во все времена появлялись аналогичные творения — будь то истории доктора Фауста, или жутковатые россказни о злодеяниях Борджиа. Четвертая поддельная книга, приписываемая Корнелию Агриппе — того же рода. Агриппа вообще не имел дела с магией, но кто-то другой вполне мог воспользоваться его авторитетом. Правда, получилось у него не очень хорошо. Но и большого практического вреда от этого творения тоже не было. Однако, учитывая очень непростые обстоятельства того времени, косвенный вред книга принесла немалый. Даже сейчас, читая описания ритуалов некромантии, трудно избавиться от крайне неприятных ощущений — заклинания «силой Востока и безмолвия ночи, священными обрядами Гекаты», ароматические, сильнодействующие зелья — все это оставляет некоторые вопросы без ответа. Истории о воскрешении мертвых и прочие подобные вовсе не остались во временах Вергилия и Апулея. Но что тут скажешь, кроме как: «Упокой их, Господи. И пусть свет Твой вечно сияет над ними».

Глава одиннадцатая. Кризис веры

Король Стюарт допускал существование ведьм, но требовал доказательств в каждом конкретном случае. Результатом стал более трезвый подход к проблеме колдовства. В Европе была еще одна страна, где разумно подходили не только к теории, но и к практике, и этой страной, как не удивительно, была Испания. Конечно, и в других странах находились умные люди, привыкшие думать перед тем как действовать, но единственной официальной организацией, которая, похоже, не разделяла общих убеждений и стремилась проверять каждое сомнительное сообщение, и не только проверять, но и гасить шквал обвинений в колдовстве, оказалась испанская инквизиция. Римская инквизиция последовала их примеру чуть позже. Но испанцы были первыми и наиболее последовательными.

Верховный суд инквизиции и его представители не получали никакой поддержки со стороны светских властей. Подозрений в колдовстве и магии в Испании возникало ничуть не меньше, чем в других странах, и энергичные действия инквизиции с допросами, пытками и кострами выглядели примерно так же, как и в Центральной Европе в начале шестнадцатого века. Ведьм преследовали в Сарагосе, в Бискайе, в Каталонии, но в 1526 году Верховный суд, вместо того, чтобы последовать инструкциям «Молота ведьм» и папской булле, начал тщательное изучение самой проблемы. Десять инквизиторов занимались изучением вопроса, и большинство из них пришли к выводу, что колдовство — реальность, а не выдумка. Они также решили, что ведьмы, если они примирились с Церковью, не должны передаваться светским властям — даже если они признаются в убийствах, поскольку такие признания могут делаться в бреду, вызванном пытками. Другое дело, если светские суды предъявляли обвинение в убийстве на основании других доказательств, с этим никто спорить не собирался. Однако следователи инквизиции не должны обращать внимание на такие преступления, не должны оказывать помощь светским судам, поскольку их задача совершенно иная. Было установлено, что признаний подсудимого, может быть и достаточно для обвинения, но при этом нет нужды привлекать отягчающие обстоятельства и выдвигать дополнительные обвинения в колдовстве. А еще инквизиторы пришли к революционному выводу о необходимости просвещения простых людей, а также признали необходимой реформацию духовенства. Поступило даже предложение помогать финансово самым бедным людям, попавшим под подозрение, дабы не подвергать их искушениям.

Конечно, понадобилось время на то, чтобы такие смелые решения претворить в жизнь, но к середине столетия кое-что начало меняться. Инквизиция настаивала на том, что все дела о колдовстве относятся только к ее юрисдикции; все приговоры по колдовским делам должны передаваться в Верховный совет инквизиции для утверждения[125]. Применение пыток ограничивалось; и, вслед за королем Яковом, вводилось требование проявлять величайшую осторожность в делах, расследовать которые не в человеческой власти. Никого нельзя арестовать по подозрению или по обвинению предполагаемых или признанных соучастников; все самооговоры должны тщательно сопоставляться с установленными фактами. Если кто-либо признался в нанесении вреда людям или сельскому хозяйству, требовалось доказать, что людям или хозяйству действительно был причинен вред. «Молоту ведьм» не следует доверять безоговорочно, поскольку авторы его были людьми и, следовательно, могли ошибаться.

Все это совсем не похоже на то, что происходило почти повсеместно. У испанской инквизиции хватало своих особых врагов — еретиков, морисков[126], марранов[127], и она преследовала их довольно жестко. Люди могут быть очень решительными, когда дело касается их убеждений. Но какой бы ни была причина, несмотря на все протесты и жалобы, «невозмутимое высшее правосудие сохраняло мудрую умеренность»[128]. Инквизиция поставила под сомнение именно те методы, которыми пользовались в судах Европы. Судьям было запрещено задавать наводящие вопросы, угрожать подследственным и намекать на то, каких именно признаний от них ждут — то есть запрещено было как раз то, что всячески поощрял «Молот ведьм». Вместо огульных обвинений в колдовстве инквизиция предложила в ходе проповедей объяснять, что порча урожая связана, прежде всего, с погодными условиями, а не с происками ведьм; инквизиция допускала чисто формальное отречение, и в конце концов сумела настолько гуманизировать свои суды, что до 1600 года женщина, дважды заявлявшая о своих плотских связях с инкубом, оба раза выходила на свободу. Еще одну женщину, обвинявшую себя и других в колдовстве, приговорили к порке не только и не столько за колдовство, сколько за клевету и ложные обвинения. Многие обвиняемые на словах примирились с Церковью, их приговаривали к покаянию, но ни о каких ограничениях в еде или образе жизни речи не шло, хотя чисто формально многие из них могли считаться еретиками.

В таких условиях колдовская статистика либо не пополнялась совсем, либо пополнялась довольно скромно. Правда, если в деле возникал договор с темными силами, суды инквизиции могли выносить весьма серьезные приговоры. Если такой договор имел место, дело квалифицировалось как связанное с ересью. Но и в этом случае суды могли обойтись отречением от договора и сотней ударов кнутом, возможно, еще и изгнанием на несколько лет. А вот с астрологией инквизиция боролась очень серьезно, по-видимому, из-за опасности ереси и отрицания веры в свободу воли. Так в 1582 году Верховный трибунал инквизиции предпринял решительные действия против университета Саламанки, где активно преподавали астрологию. Однако к астрологии относились терпимо, если речь шла о погоде, видах на урожай, событиях в мире вообще, мореходстве и медицине, а также о выявлении у новорожденных (особенно из знатных семей) определенных склонностей и телесных качеств.

Важнейшим событием стало посещение Наварры инквизитором Алонсо Салазаром де Фриасом в 1611 году. Если король Яков в Англии не особенно раздумывал, подписывая приговоры, то Салазар вел себя весьма осторожно и сдержанно. В Наварре в это время был засвидетельствован всплеск слухов, связанных с колдовством, жители от страха готовы были перейти к самосудам, и светские власти действовали заодно с Верховным судом инквизиции.

В результате состоялось масштабное аутодафе, в ходе которого двадцать девять из пятидесяти трех жертв были признаны виновными в колдовстве, причем пятерых из них осудили посмертно, поскольку они скончались в ходе следствия в тюрьме. Из двадцати четырех оставшихся пятерых приговорили к бичеванию, шестерых — к костру, прочих, видимо, приговорили к суровому покаянию. Это случилось в ноябре 1610 года. К следующему марту Верховный совет обеспокоился происходящим, опубликовал «Эдикт милосердия»[129], и отправил Салазара опять в Наварру. Он пробыл там с мая 1611 года по январь 1612 года, а свой отчет представил в марте.

Данный отчет может считаться одним из любопытнейших документов Церкви, и не только в связи с колдовством. Салазар был инквизитором и судьей; он пользовался полным доверием Священной канцелярии. Он признавал, что «перед лицом Священного Писания и учения отцов и богословов вряд ли можно отрицать абстрактную возможность договора с дьяволом и дьявольского вмешательства в человеческие дела». Но Салазар был умным и не злым человеком. Он хорошо представлял, что такое допросы подследственных, и позволил себе усомниться в представленных доказательствах. Еще в первый свой приезд он высказывал сомнения в истинности доказательств, но тогда его не услышали.

«Салазар принял восемнадцать сотен заявителей (согласно Эдикту милосердия), из которых тысяча триста восемьдесят четыре были детьми в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет, из них восемьдесят один отказался от ранее сделанных признаний». В «Истории испанской инквизиции» д-р Ли пишет: «Салазар устраивал перекрестные допросы, осматривал обвиняемых, проверял и перепроверял показания. Он пришел к выводу, что около тысячи шестисот человек были обвинены ложно. Так, например, ему донесли о шабаше, проходившем на том самом месте, где в это время находились его помощники. Он допрашивал женщин, признававшихся в плотской связи с демонами. Их обследовали врачи и признали девственницами. Он передал на исследование множество волшебных мазей и зелий, все они оказались поддельными и не содержали ни малейших следов магии. Он изучил методы, которыми велись допросы, и пришел в ужас. Он проверял слухи и отыскивал детей, от которые, как это часто случается, эти слухи исходили. В конце концов, он вынужден был констатировать: «Учитывая вышесказанное со всем христианским смирением вынужден сообщить, что не обнаружил даже признаков хотя бы одного колдовского акта, в равной степени как и посещения шабашей или присутствия на них, ни одного случая нанесение телесных повреждений с помощью магии или других подтвержденных фактов. Расследование значительно усилило мои прежние подозрения, что одних только показаний соучастников, не подкрепленных строгими доказательствами, недостаточно даже для ареста, не говоря уже о приговорах. Более того, мой опыт привел к убеждению, что из тех, кто прикрывается Указом о милосердии, более трех четвертей ложно обвиняют себя и своих сообщников. Я полагаю, что они сами пришли бы в Инквизицию, чтобы отозвать свои признания, если бы не страх наказания. Боюсь, что мои призывы без боязни относиться к инквизиции не были должным образом обнародованы, и я также боюсь, что в мое отсутствие комиссары, которым по вашему приказу я предписал делать то же самое, действуют без должного рвения, но с возрастающим усердием обнаруживают с каждым часом все больше ведьм и шабашей, чем прежде.

Кроме того, я также уверен, что в нынешних условиях нет необходимости в новых расследованиях или в продлении существующих, а скорее в том, что при скорбном состоянии общественного сознания каждый новый процесс о колдовстве приносит несомненный вред и порождает новое зло. Я пришел к выводу, что в деревне не было ни колдунов, ни чародеев, пока о них не стали говорить и писать. Это поразило меня недавно в Олаге, недалеко от Пампелуна. Там те, кто ранее уже признался, заявили, что все началось с приезда брата Доминго де Сардо, говорившего на проповеди о ведьмах и колдунах. Я уже собирался возвращаться, когда местный алькальд стал умолять меня поехать в Валье-де-Эшкоа, не потому, что там случилось какое-то колдовство, а просто чтобы успокоить тамошних жителей. Я отправил туда эдикт милосердия, и через восемь дней после его публикации узнал, что мальчики уже исповедуются».

Верховный совет инквизиции, изучив отчет Салазара, издал новые инструкции. Шел 1614 год, и война с дьяволом и его кознями разгоралась по всей Европе. Разве что в Англии, благодаря королю Якову, было потише. Испанцы, как и английский король, не отрицали колдовства в принципе. Но новые инструкции требовали намного более тщательного сбора доказательств. И дело дошло до того, что Верховный совет выразил сожаление и предложил возместить ущерб безвинно пострадавшим в Наварре. Только трижды Святой Дух попустил случиться такому официальному раскаянию. Второй подобный случай произошел с епископом Вюрцбурга, установившим ежегодную мессу в поминание жертв инквизиции, наконец, третий произошел в деревне Салем, в Новой Англии, восемьдесят лет спустя. Интересно было бы послушать диалог Верховного совета испанской Священной инквизиции и кальвинистского жюри Новой Англии на тему колдовства, но, как бы там ни было, и те, и другие были не чужды христианской праведности.

Фактически правила не изменились. Всем было понятно, что надо делать, сложность заключалась в том, чтобы сделать то, что надо. Надо было каким-то образом заставить судей внимательно изучать все улики и воздерживаться от пыток, чтобы избежать самооговоров, вызванных нестерпимой болью. Наверное, этот принцип годился и для тех случаев колдовства (да и для всех других случаев), которые были ранее признаны инквизицией. Но хорошо уже то, что он применялся хотя бы по отношению к колдовству. Эффект не заставил себя долго ждать. По всей Испании количество колдовских процессов стремительно пошло на убыль. Слухи как были, так и остались, но теперь незачем было торопиться в трибунал инквизиции, чтобы донести первому. Ведь теперь любое обвинение по приказу Верховного суда будут проверять, анализировать и, если сочтут недостоверными, информатора ждет серьезное наказание. С 1614 года колдовство практически исчезает из сводок религиозных судов Испании.

В других частях Европы такого эффекта не наблюдалось, но и там возникало все больше сомнений. Споры о том, существует ли колдовство вообще, больше не выносились на широкое обсуждение, да и самих спорящих поубавилось. Но книги выходили, и вот их-то становилось все больше. Авторами части из них, причем, большей части, были богословы и судьи; они готовы были видеть ведьм и колдунов где угодно. Другие авторы либо полагались на разумные рассуждения, либо просто выступали против самой идеи колдовства. «Молот ведьм» быстро устарел. Ему на смену пришли такие сочинения, как «О почитании демонов» Николя Реми (1595 г.) и «Магические исследования» Мартина Дель Рио (1599–1601 гг.). Оба автора были весьма образованными людьми. Реми состоял тайным советником при герцоге Лотарингии и в течение пятнадцати лет занимал должность генерального прокурора. Книгу он выпустил уже в пожилом возрасте. Ее несомненное преимущество перед «Молотом» состояло в том, что Реми подробнейшим образом разбирал каждое заявление, поступившее в суд, причем опирался он исключительно на собственный опыт ведения судебных дел. По его собственному признанию, в ходе судебных слушаний он сражался с адскими силами, сопровождавшими каждую арестованную ведьму, действуя в основном угрозами и уговорами. Однажды он допрашивал ведьму, которая вот-вот готова была признаться, но вдруг остановилась и замолчала. Реми спросил, что ее беспокоит. Она ответила, что в углу камеры появился знакомый ей демон, готовый вцепиться в нее страшными клешнями, как у краба, а другой демон нацелил на нее рога. Реми призвал ведьму презирать демонические угрозы, и сам храбро смеялся над незримыми врагами, в то время как все, кто был рядом, ощущали, как нечто яростно скачет по камере, ужасая свою старую любовницу и рыча на дознавателей. Все дело в вере. Реми победил, демон исчез. Ведьма призналась и была сожжена, но когда ее поднимали на костер, демонов она больше не видела.

Подобные встречи с демонами сделали Реми убежденным сторонником идеи искоренения ведьм и колдунов. Под старость, уже отойдя от дел, он писал в своих мемуарах (по сути книга «Почитание демонов» являлась мемуарами генерального прокурора), что был, наверное, слишком мягок к детям. Ведьмы часто приобщали своих детей к колдовским занятиям. Дети обычно не возражали. Реми вспоминает, что детей в колдовских делах было много. Если он убеждался, что ребенок, не достигший четырнадцати лет, прошел инициацию, он старался проявить к нему милосердие, и вот теперь, на склоне лет, он, бывший генеральный прокурор, раскаивается в этом. Он поступал следующим образом: ребенка раздевали догола, и трижды обводили вокруг того места, где сожгли его мать или отца (или обоих родителей). Иногда, когда ребенок признавался в каком-нибудь колдовском деле, его помещали в женский монастырь; как это случилось с семилетним мальчиком Лораном из Арселая. Тот признался, что поворачивал вертел на шабаше, а потом ему дали порошок, чтобы убивать соседских коров. Реми по здравому размышлению пришел к выводу, что жалость здесь неуместна. Хоть десять раз обведи заблудшую душу вокруг кострища, зло этим не искоренишь — смерть и только смерть могла это сделать.

Книга выдержала несколько переизданий. Она снабдила французских судей точными инструкциями о том, чего им ждать от ведьм, и как эффективней всего добиться от ведьмы признания. Все рекомендации имели тщательное обоснование. Примерно в это же время суды испанской инквизиции массово начали прекращать дела по обвинениям в колдовстве и освобождать подозреваемых после отречения.

Книга Николя Реми прочно удерживала первенство среди наставлений по демонологии до появления «Магических исследований» Мартина Дель Рио, хотя ее автор был больше теологом, чем судьей. Он сосредоточил внимание на полемике с раннесредневековым «Епископским каноном», который до сих пор оставался авторитетным трудом в области демонологии. Конечно, работы поздних теологов в значительной степени свели на нет тезис о том, что, хотя полеты ведьм, шабаши и т. д. могут быть видением, внушенным дьяволом, но если после пробуждения ведьма помнит свой сон, а следовательно, она хотела увидеть во сне именно шабаш или встречи с дьяволом, значит, она виновна так, словно это происходило с ней наяву. Таким образом, главный вопрос состоял не в том, было ли это на самом деле, а в том, хотела ли этого ведьма. Действительно ли факт имел место, или все это ведьме только привиделось — не имеет значения, если ведьма в душе к этому стремилась. Но подобное совмещение реальности и сна лежит полностью в области абстрактного мышления. И тем не менее, при допросах ведьм многие судьи пользовались именно «Епископским каноном».

Другие книги не существенно расходились с «Епископским каноном». Жан Боден в своей «Демономании колдунов» (1581) сокрушался по поводу нерешительности французских судов и повсеместного роста неверия. Он тоже размышлял о детях, но несколько иначе, чем Реми. Боден обнаружил, что пожилые преступники лучше противостояли пыткам, и поэтому он предпочитал допросы менее стойких подозреваемых. Он настаивал на том, чтобы всех детей, вовлеченных в колдовской процесс, казнили, хотя гуманно допускал удушение перед сожжением. Он, в отличие от других авторов, подметил, что среди духовенства колдовство довольно популярно, поскольку почти у всех ведьм находились сообщники-священники. Словно полемизируя с испанскими судами, он полагал незаменимыми показания соучастников, приводя в качестве доказательств ссылки на «Молот ведьм». Французские суды не всегда соглашались с подобным подходом, и Боден сожалел, что судьи не используют всех возможностей следствия. По мнению Бодена, судья, препятствующий расследованию дел о колдовстве, сам заслуживал костра.

Другой француз, Анри Боге, верховный судья графства Бургундии, примерно в то же время (около 1590–1601) издал «Судебное руководство по наказанию ведьм». В основу книги лег собственный опыт автора. Завершалась она семьюдесятью правилами для судей, ведущих дела, связанные с колдовством. Книга надолго стала для многих судей настольным руководством. В некотором смысле эта работа куда страшнее интеллектуальных построений Дель Рио или его коллег.

Некий мужчина по имени Гийом Вюллермоз был обвинен тремя осужденными ведьмами, девочкой двенадцати лет и его собственным сыном, которому к тому времени исполнилось четырнадцать лет. На суде он то ли не узнал сына, то ли сделал вид, что не узнает, но в конце концов показал, что это действительно его сын Пьер. Мальчик заявил, что отец брал его на шабаш и так далее. Отец закричал: «Ах, сынок, ты же погубишь нас обоих!», и страстно отрицал свою вину. На другом заседании Пьер поклялся, что отец уговаривал его вверить душу дьяволу, но он не соглашался. Боге продолжает: «Это было мучительное зрелище, однако необходимое в расследовании. Отец был истощен долгим заключением, руки и ноги его были скованы, он вопил и по временам бросался на землю. Правда, успокоившись, он вполне по-человечески разговаривал с сыном и уверял, что будет любить его, какие бы напраслины он не возводил на отца. А вот сын его был совершенно спокоен, он казался бесчувственным, словно сама Природа защищала его от понимания ужаса позорной смерти человека, давшего ему жизнь. Но я верю, что в этом следует усмотреть божественную справедливость, поскольку Бог не позволил такому отвратительному преступлению, как колдовство, оставаться безнаказанным. Также я полагаю, что сын не испытывал особенных мучений, раз его отец открыто выступал против Бога и Природы». (Из книги Анри Боге «Discours des Sorciers». )

Отец умер в тюрьме. Мальчик тоже некоторое время пробыл в заключении, затем был освобожден для наставления в вере. Девочке, которая также свидетельствовала против Вюллермоза и других, было приказано присутствовать при казнях, а затем ее изгнали. С ней обошлись в общем-то довольно мягко, если учесть ее собственное признание в посещении шабаша. Здесь, пожалуй, стоит привести основания, по которым, по словам самого Боге, был осужден Вюллермоз. Их было семь: (1) заявления других подозреваемых; (2) общие подозрения в колдовстве; (3) жена Вюллермоза также подозревалась в колдовстве; (4) она не плакала при допросах; (5) он добровольно участвовал в ведьмовских делах (6) на допросах он изрыгал проклятия; (7) он не признал своего сына. С другой стороны, надо отдать должное Боге, — за исключением самых необычных случаев, он не одобрял напрасных обещаний свободы обвиняемому, а также подсадок к заключенному знакомых и друзей с целью добиться от него признания.

Так работали разные судьи в семнадцатом веке. Их методы не принимались безоговорочно, в печати появлялись работы их противников. Одним из них был уже упомянутый Иоганн Вейер, чьи труды подвигли короля Якова на создание своей «Домонологии». Он был учеником знаменитого Агриппы, и, похоже, своим скептицизмом обязан учителю. Агриппа к тому времени становился почти такой же сказочной фигурой, как Фауст, хотя поэтов он не привлекал. Его имя не носило негативной коннотации, поскольку его ученик стал придворным врачом герцога Клевского[130]. Он был протестантом, но в то время подобное разделение еще не соответствовало разделению между Церквями. Вейер не отрицал колдовства как такового, для него важнее был вопрос, существовало ли оно в умах самозваных ведьм или их судей. А еще он предпочитал относить весь предмет исследования более к области медицины, чем богословия. Во всяком случае, рядовые ведьмы, по его мнению, точно должны были проходить по медицинскому ведомству. Он отличал их от великих магов, которые, как он полагал, вели происхождение от Хама, сына Ноя. Он отождествлял Хама с Зороастром, и полагал, что искусство магии пришло в Европу вместе с войсками Ксеркса. Он прослеживал череду магов от Гермеса Трисмегиста, Симона Волхва, Аполлония Тианского, Порфирия и иже с ним, Юлиана Отступника, Роджера Бэкона и так далее. Он осуждал аббата Тритемия, но защищал Корнелия Агриппу, настаивая на уничтожении поддельной четвертой книги Агриппы — «Оккультной философии». Он ввел классификацию видов магического искусства. По Вейеру, существовали: тиромантия (гадание по сыру), гадание по лаврому листу, алекторомантия (наблюдение за белым петухом, клюющим зерна, разбросанные на земле в определенном порядке) и др. Все эти виды магии, как думал Вейер, не обходятся без дьявольского наущения, поскольку речь идет о попытках получить запрещенные знания запрещенными способами. Но в остальном магия — это сплошной обман или заблуждение.

Книга Вейера «Ухищрения демонов»[131] вышла в 1563 году. Похоже, широкого внимания она не привлекла, хотя некоторые юристы и богословы руководствовались ей вплоть до 1631 года, когда появилась книга Фридриха фон Шпее, «Cautio Criminalis»[132]. Шпее был иезуитом и «исповедником ведьм» в Вюрцбурге во время знаменитого процесса. Он отошел от дел в 1629 году, после покушения на его жизнь. Говорили, что он преждевременно поседел из-за тех ужасов, которые ему пришлось наблюдать, и еще более — из-за личного общения с обвиняемыми, большинство из которых он считал невиновными. В какой-то момент за несогласие со следствием он даже оказался в тюрьме, но каким-то образом освободился.

Фон Шпее писал на основании собственного опыта, как, впрочем, и Реми, и Боге. Если его рассказы верны хотя бы отчасти, преследования были еще более жестокими и масштабными, чем мы полагаем сейчас. Он заявлял, что некоторые судьи и инквизиторы обогащались на судебных процессах, и что фраза «без применения пыток» может означать, что ноги жертвы всего лишь зажимали в железных колодках, а это технически не считается пыткой. Он писал, что если раньше он не сомневался в существовании ведьм, то чем больше ему доводилось знакомиться с делами обвиняемых, тем больше росло его сомнение. Именно пытки заполонили Германию так называемыми ведьмами. Тысячи ведьм кричали, погибая на кострах, и ответом им становились только новые костры.

Фон Шпее практически повторил слова Салазара: «Не было ни колдунов, ни околдованных, пока о них не стали говорить и писать». Примерно в середине столетия римская инквизиция взялась упорядочивать борьбу с колдовством. В 1623 и в 1631 году папы Григорий XV и Урбан VIII выпустили специальные буллы против зла. Но их главной целью были гадательные практики, особенно те, которые касались жизни Папы Римского. В 1634 году был открыт заговор против папы Урбана VIII, элементами которого были и гадания, и изготовление восковых фигурок, причем делалось все это в стенах университета при Святом Престоле. В результате племянник одного из кардиналов был обезглавлен, а его сообщники повешены или отправлены на галеры. Однако, несмотря на это, Священная канцелярия в Риме в том же году предписывала в проповедях разъяснять населению ложность самой идеи ведовства, да и сама постоянно вмешивалась в колдовские процессы, стремясь не допустить волны истерии, направленной против ведьм. В 1657 году от Святого Престола исходит ряд наставлений. В них, как и в испанских инструкциях, осуждались два основных просчета судей в колдовских процессах: (1) арест на основании общих подозрений, (2) неизбирательное применение пыток. Проблема реальности колдовства не рассматривалась вообще, а главное внимание уделялось реальности тех или иных преступлений. Здесь нашел отражение растущий спрос на точность доказательств, который начинал ощутимо влиять на всю правовую систему Европы, но следует признать, что в вопросах колдовства генералы от инквизиции были первыми, кто начал добиваться этого на деле.