Колдовство

Усилия этого злонамеренного организма заключались в том, чтобы растить число своих приверженцев, чтобы вмешиваться не только в дела Церкви, но и в обычную мирскую жизнь. Церковные авторитеты особо подчеркивают богохульство, отступничество, отречение от веры и крещение во зле. Это считалось необходимыми, но недостаточным. Слухи и анекдоты, пересказываемые «Молотом», как нам представляется, не имеют ничего общего с прямой ненавистью к Церкви как таковой. Да, перекрещивание случалось, но вовсе не так часто, как можно было бы ожидать. Инквизиторы многое приписали своим жертвам, но об этом виде кощунства как-то забыли. Возможно, самый яркий пример кощунства приведен в главе XVI второй книги «Молота», где обсуждается «Колдовство стрелков из лука». Колдуны-лучники «на шестой день праздника Параскевы во время торжественной мессы брали святейшее изображение Распятого и стреляли в него стрелами». Сколько стрел выпустит стрелок, столько он сможет убить в любой день людей. Могут возникнуть некоторые сомнения, является ли крещение во зле следствием желания убивать, или убийство становится результатом совершенного кощунства? Убийство — само по себе уже есть договор с дьяволом, но при этом оговорено условие: убийца до стрельбы должен посмотреть жертве в глаза и иметь твердое намерение убить. Также необходимо «принести черту почитание и отдать ему на служение тело и душу». Жертва «никаким способом не может защитить себя». Неважно, где человек может прятаться, стрелы все равно достигнут цели, направляемые дьяволом. Такие стрелки обладают удивительной меткостью. Упомянутая глава содержит рассказ о лучнике по имени Пункер, состоявшего на службе у Эберхарда Длиннобородого, принца Рейнской области. Рассказ предвосхищает по-своему ответ Вильгельма Телля, когда некий знатный господин спросил его о второй стреле: «Если бы меня обманул дьявол и убил моего сына, за что и мне грозила бы смерть, то я пронзил бы вас оставшейся стрелой, чтобы отомстить за свою смерть». Возможно, слова Пункера случано почти точно повторяют слова Телля из легенды.

Стрельба в распятие — один из редких примеров преднамеренного кощунства. Здесь-то и кроется корень многих проблем, связанным с обвинениями в колдовстве. Проще простого представить себе грубых солдат во время военных действий, хвастающихся своей меткостью, избрав мишенью распятие. Наверное, многие другие солдаты при этом сняли бы шапки и перекрестились, но столь же понятно, что прочие и ухом бы не повели. Они посчитали бы распятие всего лишь образом и вряд ли стали бы думать о том, что идут против божественных установлений, посылая стрелы в подобную мишень. Сами инквизиторы жалуются, что многие из этих колдунов-лучников, несмотря на их известные преступления, находились под покровительством королей и знати, «и им позволено было хвастаться своими делами». Конечно, любому военачальнику необходимы такие меткие стрелки, для того их и держали в армии, и вряд ли разговоры о магических истоках их искусства заинтересовали бы их хозяев. Уж очень удобно было иметь под рукой человека, способного наверняка убить любого врага.

Но так ли уж необходимо при этом «приносить черту почитание и отдавать ему на служение тело и душу»? В большинстве случаев, разговоры о необходимости отречения и наличие договора с дьяволом ради обретения завидной меткости оказывались только слухами. Но, будь они слухами или фактами, мы имеем дело с волеизъявлением, суть которого в служении некоей высшей силе. Атрибуты, которыми сопровождалось отречение, должны были просто усилить клятву и точнее направить ее. Сосредоточение воли необходимо любому колдуну. А сопровождающие этот акт приемы едва ли следует считать более осмысленными, чем ладан и окропление водой во время службы. Важно то, что при этом воля человека встречается с волей Бога, и в душе человека пробуждается бессмертное знание, по сравнению с которым все прочее становится абсолютно неважным.

Третья часть «Молота» посвящена разрушению растущей Вавилонской башни колдовства. На страницах книги уже обсуждались средства защиты от инкубов и суккубов, магических воздействий в любви или ненависти, от потери мужества, от одержимости, от града и «темного вреда»; текст рекомендует молитвы и богослужения, средства врачевания экзорцизмом. Все это — будничная работа инквизиции. В третьей части обсуждаются прежде всего технические вопросы о составе духовных или светских судов, которые призваны искоренять, или по крайнем мере наказывать распространяющуюся колдовскую ересь.

Авторы «Молота» повсюду видят заклятия и их жертвы, причем часто практикующие маги находят покровителей среди знати, впрочем, и бюргеры, и обедневшие аристократы у себя дома практикуют магические обряды, травницы в деревнях, меткие стрелки и просто красивые девушки, — все прикидываются невинными и подлежат проклятию. Суд должен уничтожить это воинство, идущее в наступление на Церковь. Но как найти конкретных врагов, с чего следует начинать? Авторы трактата наставляют: ежели какой-либо судья (церковный или светский) приезжает в определенную местность с целью начать процесс, ему надлежит вывесить на дверях церкви или ратуши общий вызов свидетелей с призывом сообщать судье о любых подозрениях против еретичек или ведьм. На это обычно отводится двенадцать дней. Если кто-то не внял призыву, ему грозит отлучение. Осведомители не должны подвергаться какому-либо наказанию даже в том случае, если обвинение окажется ложным (если только оно не было преднамеренно ложным), поскольку они — просто источники информации, содержащей подозрение. Следует заметить, что уже в этом пункте усматривается недостаток мудрости. Желание победить дьявола пересиливает желание служить Богу. Светские суды столетиями ранее поступали мудрее; они накладывали штрафы за оговор, как, впрочем, и за само правонарушение. Новые власти не последовали примеру предшественников, тем самым поощряя доносчиков самого разного толка.

Суд начинает с того, что в присутствии должностных лиц заслушивает показания информатора (денунцианта). Он клянется говорить правду и дает показания. Суду надлежит тщательно исследовать как само заявление, так и мотивы заявителя. Хотя наличие информатора признавалось необязательным. Достаточно было, чтобы до инквизитора дошел слух о действиях какой-либо ведьмы. Власти демонстрировали чудеса демократии: если много людей говорили что-то, это уже считалось заслуживающим расследования. «Дыма без огня не бывает», и огонь не заставлял себя долго ждать.

И сколько же свидетелей требовалось? На усмотрение суда. Но желательно больше двух.

Другие правила устанавливали довольно мягкие границы. Отлученные от церкви, преступники и все, чьи слова обычно не рассматриваются, могли давать показания в вопросах веры. Допускалось даже выслушивать лжесвидетелей, если они раскаялись. А вот если доносчик связан с обвиняемым кровной местью, его мнение не учитывалось. Если между обвиняемым и свидетелем существовала менее серьезная вражда, рекомендовалось проявлять осторожность при работе с показаниями. Инквизиторы замечают: «женщин легко спровоцировать на ненависть», поэтому требовались дополнительные доказательства[84]. С другой стороны, ведьмы вызывали ненависть априори, так что любой свидетель заведомо относился к ним враждебно, и тут никаких предосторожностей не соблюдали.

Рекомендовались следующие способы допроса свидетелей: у информатора следовало выяснить, действительно ли подозреваемый говорил то, что ему приписывают; как, когда, где, всерьез или в шутку; подозревается ли его семья в колдовстве и связан ли с колдовством непосредственно подозреваемый; могут ли другие засвидетельствовать сказанное. Необходимо было выяснить, действовал ли обвиняемый с определенной целью. Если факт колдовства установлен, обвиняемого необходимо заключить под стражу. В его доме проводится обыск с целью обнаружения инструментов или признаков колдовства. Всех, живущие в доме, надлежит арестовать, поскольку они могут знать о делах обвиняемого. Ведьму после ареста советовали посадить в корзину или положить на доску, потому что ведьмы теряют силу, не соприкасаясь с землей. И вот только теперь и должно начинаться основное следствие.

Обвиняемому задают вопрос о семье — кто из его близких был сожжен, когда, где? Если информатор дает утвердительные показания, а обвиняемый отрицает это, следует насторожиться. Если он жил в месте, где издавна проживают ведьмы, это подозрительно. Выяснить: слышал ли он разговоры о ведьмах; если не слышал, то как относится к ведьмам вообще, знает ли об их существовании. Если на все вопросы обвиняемый отвечает отрицательно, это не может не вызывать подозрение. Его должны спросить, как он относится к самому факту сожжения ведьм. На этот вопрос обязательно следует получить ответ.

Все факты, похоже, добывались за счет информаторов. Предполагаемую ведьму не спрашивали, кому и почему она угрожала[85], почему ее корова дает больше молока, чем корова соседей. Можно предположить, что разумный судья сможет сам решить, насколько правдивы те или иные показания, но если более шести соседей или других свидетелей указывают на виновность подсудимой, пусть даже при этом не сообщая деталей, их показания должны быть приняты как достаточные, а вина подсудимой считается доказанной. Святой Бернард, осуждая ересь, сказал, что «очевидного факта» достаточно. Инквизиторы считали, что дьявол работает в тайне, почему «очевидных фактов» может и не быть, так что довольно и косвенных показаний. Естественно, такой подход существенно снижал шансы обвиняемой на оправдание.

Если ведьма уже призналась, это хорошо. Если же нет, ее следует держать под арестом до признания. Однако если обвинения не тяжелые, если ведьма не причиняла вред животным или детям, если она обзаведется поручителями, ее можно отпустить под домашний арест. Впрочем, в те времена заполучить поручителей было совсем не просто, если только речь не шла о крупных городах или местах, где преобладало скептически настроенное население. Дело в том, что ведьмы зачастую организовывались в сообщества, так называемые ковены, и любого поручителя могли заподозрить в причастности к такому ковену. Нам кажется, что Церковь могла бы учредить для целей поручительства особый орден, члены которого могли бы выступать поручителями в подобных случаях, не опасаясь подозрений. Это был бы достойный шаг, ничуть не менее полезный в деле борьбы с колдовством, чем суды инквизиции.

Много споров шло о том, нужен ли в таких процессах адвокат. В конце концов институт адвокатов был разрешен, но с определенными условиями. Адвокат не должен участвовать в процессе, если он не убежден в правоте своего подзащитного. Адвокат должен обладать следующими качествами: «скромностью, чтобы не быть дерзким, бранчливым или многоречивым, не должен требовать отсрочек, дополнительных доказательств и т.п., поскольку судам предписывается действовать просто и избегать излишних формальностей». И конечно же, он не должен защищать ересь, иначе он навлекает на себя сильнейшие подозрения. Возможно, защита обвиняемых в любом преступлении — не такое уж малое достижение нашей цивилизации. Мы предприняли попытку спасти невинных, рискуя оправдать виновных.

Итак, ведьма виновна, она в тюрьме. Но «общая справедливость требует, чтобы ведьму не предавали смерти, если она не осуждена за собственную веру». Следовательно, надо заставить ее признаться, и только потом можно казнить. А признание — это пытки. Во всем странном и страшном прошлом человека есть несколько ситуаций, которые нам по-настоящему трудно понять. И первая из них связана, конечно, с пытками. Судья и его помощники трудились ради достижения истины. Видимо, они обладали совершенно иным способом мышления. Для сравнения представим, что сегодня человека признали виновным в убийстве, но сам он не признался. И вот его отправляют в подземелье, избивают, подвешивают на дыбе, прижигают раскаленным железом, вымогая у него признание. Но если он так и не признаётся, его отпускают. Между тем, доказательств его вины предостаточно, но признания нет. А за колдовство никто не мог быть казнен только на основании обвинений третьих лиц. Насколько эта идея благородна? В 1676 году некий ученый адвокат из Инсбрука добавил в эту картину как бы последний штрих: «Камера пыток должна быть постоянно окропляема святой водой и дымом из благословленных трав». Неужто Жиль де Ре поступал хуже?

Но и признания под пытками самого по себе недостаточно; ведьма должна признаться без пыток. Поэтому после пыток ее надлежит поместить в обычную камеру, где она должна без принуждения подтвердить свое признание, а если она не признавалась, ее снова подвергали пыткам. Если пытки не помогали, следовало приложить все усилия, чтобы заставить ее признаться: угрожать, умолять, даже обманывать. Ее молчание — а, судя по записям, обвиняемые часто молчали — должно быть нарушено любой ценой. Суд не мог заставить покаяться, но заставить исповедоваться — обязательно. Нарушить молчание — значит победить ту темную злую силу, которая разлита в мире, которая настолько пропитывает все существо ведьмы, что порой не страшны и пытки, и лучше умереть, чем предать темную силу.

Чтобы разрушить крепость молчания, хранящую настоящие секреты колдовской жизни, следовало еще до пыток попробовать кое-что другое. Во-первых, ведьму обязательно надо довести до слез. «Отсутствие слез указывает самым определенным образом на вышеназванный колдовской дар». Пусть она рыдает, пусть со слезами из нее рвутся те самые искренние слова, которых добивается суд. «Судья или пресвитер должен возложить на нее руку и произнести: «Я заклинаю тебя горчайшими слезами, пролитыми нашим Спасителем и Господом Иисусом Христом на кресте для спасения мира. Я заклинаю тебя самыми горячими слезами преславной Девы, Его матери, пролитыми ею над Его ранами в вечерний час, а также и всеми слезами, пролитыми здесь, на земле, всеми святыми и избранниками Божьими… для того, чтобы ты, поскольку ты виновна, пролила бы слезы. Если же ты виновна, то слез не лей»…». Естественно, ведьма не плакала. Пыталась изобразить слезы, растирала лицо, чтобы оно покраснело, но судьи внимательно следили за тем, чтобы слезы были настоящие. А слезы не приходили.

Ведьму надлежало остричь. Она может спрятать какой-нибудь маленький амулет, обеспечивающий магическую связь между ведьмой и ее господином. Это может быть щепоть золы или пепла (конечно, после сожжения некрещеного младенца), а такой амулет легко спрятать на теле, особенно в волосах. Инквизиторы рекомендуют полное бритье, но в Германии, например, пользовались другими методами. Там ведьм тоже стригут, но упор делается на кусочек освященного воска в чашке с водой. Если дать ведьме отпить из чашки три раза за время поста, ее обет молчания будет разрушен. Реликвии и семь слов Христа, написанные на пергаменте и носимые судьей, также очень помогают вести следствие.

Но если ведьма выдерживает все испытания — увещевания, бритье, питье, пытки — остается еще один шанс. Ведьме дают передышку, отправляют в камеру, кормят и подселяют к ней сокамерников, способных разговорить ее («мужчин, достойных уважения»). Существуют разные приемы, способные развязать язык подсудимой. «Молот» рекомендует следующие. Ведьме может быть обещана некая милость: «пусть придет к ней и сам судья и пообещает, что он будет милостив — при этом он должен иметь в виду, что будет милостив к государственной власти; что бы ни делалось для безопасности государства, это милосердно». Если ведьме обещать жизнь, далее есть три способа обойти это обещание. 1. Условие может быть выполнено, если ведьма поможет обнаружить и осудить других ведьм. При этом следует иметь в виду, что остаток жизни она проведет в тюрьме, на хлебе и воде, но ей лучше не говорить об этом. Пусть лучше считает, что ее освободят. 2. Ведьма может некоторое время провести в тюрьме, и только потом отправиться на костер. 3. Судья, который обещает ей жизнь, может до оглашения приговора уйти в отставку и предоставить завершать дело ведьмы другому судье.

Есть одно требование ведьмы, на которое ни в коем случае не стоит соглашаться, а именно испытание раскаленным железом. Авторы «Молота» отвергают идею такого испытания как в расследовании обычных уголовных дел, так и особенно в следствии по магическим делам, поскольку дьявол обладает многими знаниями о травах и других способах защиты от ожогов. Ведьмы часто требуют такого испытания, потому что дьявол охраняет их. Однажды пресловутая ведьма в Констанцской епархии пронесла раскаленное железо вдвое дальше оговоренного расстояния и была отпущена на свободу, «вводя этим в соблазн верующих».

После окончания следствия наступает время приговора. «Молот» приводит четыре вида приговоров, три из которых по подозрению (когда признания так и не получены), и четвертый — по доказанному обвинению. «Касательно ереси ведьм в законе перечисляется три вида подозрений в совершении преступления». Подозрение может быть легким, сильным и сильнейшим. «На обвиняемых, возбуждающих легкое подозрение, возлагается каноническое очищение или же клятвенное отречение от ереси». Если после этого случится какой-либо рецидив, первый вид обвинения им предъявляться уже не будет. Второй вид приговора также предусматривает отречение от ереси. Если они схвачены повторно, их следует считать заведомо виновными. Если они откажутся отречься от ереси, их отлучают от церкви на год. «По прошествии года такой отлученный считается за явного еретика». Во всех случаях могут накладываться и другие виды покаяния.

При «сильнейшем» подозрении, даже если обвиняемая дала признательные показания и отреклась, она признается виновной. «Не отрекающиеся передаются светскому суду и сжигаются».

Далее перечисляются пятнадцать форм произнесения приговора от наложения простого отречения до окончательного заключения о передаче в светский суд, при этом «мы нарочито просим светский суд так умерить свой приговор, чтобы тебе не угрожало ни кровопролитие, ни опасность смерти». Предусматривался даже такой маловероятный случай, когда свидетели раскаются и признаются, что действовали злонамеренно. Такая коллизия предусматривает освобождение обвиняемой, а свидетели напротив приговариваются к пожизненному заключению на хлебе и воде, а также к другим покаяниям; хотя епископы, как и во всех случаях, кроме передачи в светский суд, могут впоследствии смягчить или усилить наказание. Обвиняемым должна быть предоставлена возможность примириться с Церковью и быть оправданными, даже если их уже сожгли.

В самом конце читатель находит две главы, которые, после огромного объема юридических и богословских сведений, кажутся почти жалкими, особенно последний абзац. Инквизиторы осуждают светских властителей, защищающих и поддерживающих колдунов, особенно знаменитых колдунов-лучников. Они грозят им отлучением от церкви, осуждением и вечным проклятием. «Все эти укрыватели, покровители и т. д. в некоторых случаях более достойны проклятия, чем все ведьмы». Покровители, несомненно, существовали, усложняя, обременяя и сводя на нет работу судов — препятствуя судебным процессам, освобождая из тюрем и помогая осужденным. В конце упоминается папский суд в Риме. Ведь иногда обвиняемый подает апелляцию (авторы «Молота» допускают такую возможность), апелляция может быть удовлетворена, тогда вопрос передается для решения Святому Апостольскому Престолу. Обвиняемый должен быть отправлен в Рим. Последний грустный абзац всей огромной работы можно процитировать полностью.

«Судьям следует принять к сведению, что если они, по требованию жалобщика, лично вызываются в римский суд, то они должны остерегаться давать по этому делу клятвенные заверения. Они должны заботиться о том, чтобы процесс был разобран и передан им, первоначальным судьям, для окончательного приговора. Они должны также заботиться о скорейшем возвращении на места своей обычной деятельности, чтобы уныние, неприятности, заботы и расходы не отразились вредно на их здоровье. Ведь это все вредит Церкви, еретики начинают чувствовать себя сильнее, а судьи не найдут должного почитания и уважения и не будут вызывать страха при своем появлении. Когда другие еретики видят, что судьи утомлены долгой работой при римской курии, они поднимают голову, начинают презирать судей, становятся злостными и дерзновеннее начинают сеять свою ересь. Когда же против них начинается процесс, они подают свои апелляции. И другие судьи становятся слабее при исполнении своих служебных обязанностей по искоренению еретиков, так как начинают бояться усталости, как следствия уныния и неприятностей. Все это весьма вредно отзывается на вере и святой Церкви Господней. От сей напасти да защитит Церковь Жених ее».

Глава седьмая. Магическое искусство живо

Чем же в те времена являлось магическое искусство? Неужто оно существовало только в воображении? Но может ли воображаемая идея занимать столько умов? Самые недоверчивые на протяжении веков все же не дошли до полного отрицали магии; самые доверчивые, поскольку их силком оттаскивали от веры в магию, помогали ей выживать. Все доказательства не вызывают доверия, но когда из-за слабости доказательств явление отвергается совершенно, то в одном, то в другом эпизоде как, например, с участием Жиля де Ре или мадам де Монтеспан, неожиданно обнаруживается несомненное существование традиции и действий самого извращенного рода. И во всех классах общества живет неистребимое представление об аде. Разговоры о том, что кто-то там и здесь видел дьявола, вызывают явное сомнение, а вот в том, что дьявол существует, не сомневается практически никто.

Магическое искусство того или иного рода давно стало признанным фактом. Магические способности вполне могут быть наследуемыми. Магия не скрывалась, наоборот, она всячески пропагандировалась. Магическая идея стремилась к тому же, что и Церковь: привлечь к себе как можно больше сторонников, а особенно — детей, в основном, через своих родителей, адептов магии. Если бы дети были предоставлены самим себе, они росли бы и воспитывались естественным образом, но, похоже, в жизни некоторых из них наступал момент, когда им приходилось приносить темные обеты. Мадам де Буриньон[86], построившая между 1650 и 1660 годами дом в Лилле для девочек-сирот, рассказывала, что многие из ее подопечных, «не знающих о спасении и живущих как звери», были тайными ведьмами[87] — это те, которые были пожертвованы силам зла в детстве или дали клятвы дьяволу по достижении разумного возраста.

Но все же большинство детей с детства не посвящалось в темные тайны; они выросли, и неизбежно услышали рассказы о колдовстве, случившемся где-то неподалеку, а во многих городах и деревнях — и вовсе по-соседству. Некоторые из этих молодых людей оказывались мечтателями. Это вообще свойственно детям — фантазировать и получать удовольствие от своих фантазий. Зачастую фантазии непременно должны быть тайными. Например, ребенок, выросший в трудных условиях, будет думать, что его родители — приемные, а на самом деле в его жилах течет голубая кровь, что ему на роду написано достичь величия и занять высокое положение — такое случается сплошь и рядом. Протест в нашей природе должен найти свой способ реализации, даже если для его развития совершенно нет условий. Религия направляет протест в определенное русло — она дает возможность человеку ощутить себя Божиим творением и наследником Царства Небесного, придает разуму исключительную важность, что не безопасно, даже если разум действительно наделяет человека особыми дарованиями. Но если для человека религиозный путь по каким-то причинам неприемлем, если разум его противится пути, предписанному Церковью, если человек обуреваем жадностью или любопытством, то в сердце его вполне может поселиться любая другая фантазия, сколь угодно нелепая. Главное, чтобы она удовлетворяла его стремления и мечты, чтобы человек обретал чувство оправданности собственного существования.

И вот в какой-то момент такой человек может ощутить, что он не один, что за ним постоянно наблюдают и сопровождают его незримые высшие силы, они хотят общаться с ним, сулят ему победы и постепенно овладевают его сознанием, обещая взамен власть над миром. Само подобное стремление есть безумие, поскольку противоречит разуму, оно приводит к тому, что человек постоянно терпит неудачи от столкновении с реальной жизнью. Он все дальше отходит от абсолютной ценности — быть самим собой. Больше того, сама такая ценность становится для них ненавистна, причем, подчас даже больше, чем мы можем себе представить. Они хотят иного. Стремятся сделать шаг навстречу тому шансу в жизни, который был им обещан их собственной фантазией. Они растят в себе чувство собственного высокого призвания и ищут возможности его реализации. Часто первый толчок поступает из ближайшего окружения, хотя бы и от соседа или ближайшего родственника. Разум девушки или юноши напряженно вслушивается в едва уловимые нашептывания об иных возможностях, как, например, в случае с Кэтрин Делорт, которой ее любовник-пастух в Тулузе говорил о двух владыках мира сего и пришествии Антихриста, или когда один из францисканцев в Риме обнаружил, что в христианстве тоже есть свои тайны, или когда Джеймс Дэвис в Ланкашире услышал от своей бабушки намек на кощунство самой идеи освященного хлеба. Но если рядом не оказалось ни соседа, ни любовника, почему бы одному из духов не принять образ черного человека, подобного инфернальному любовнику леди Алисы Кителер; он может даже зайти в дом в образе высокой женщины, предложившей Джоан Вейр поговорить от ее имени с Королевой Фейри[88], впоследствии оказавшейся куда более зловещей фигурой.

Конечно, многим смертным подобные чудеса покажутся привлекательными. Но ведь погружение в иллюзорную жизнь — еще не грех, поскольку по определению сущность греха состоит в преднамеренном извращении учения, а извращенность магической жизни могла стать искушением только для тех, кто был к ней предрасположен. Как Макбет, вышедший из освещенного зала Инвернесса, они колебались, разочаровывались и, в конце концов, соглашались. Учителя Церкви[89] на протяжении веков не поддавались искушениям, будь они объективным или субъективным. Возникавшие образы, безусловно, походили на реальность, хотя на самом деле (как утверждали) ведьма переживала шабаш только в собственном сознании, или же образы, с которыми она взаимодействовала, обретали (как утверждалось) форму звуков. Но так или иначе, это приводило человека к заключению договора. В редких случаях составлялся настоящий документ. До нас дошли немногие из них, и все же они есть. Таков договор, составленный Урбаном Грандье, священником церкви Святого Петра в Лудене в семнадцатом веке, которого обвинили и осудили за то, что он околдовал нескольких монахинь-урсулинок. Суд постановил, что обвиняемый должен испросить прощения у монахинь, после чего его надлежит сжечь вместе с его магическими рукописями. Обычно сжигали и сам договор, но тут, то ли это был черновик, то ли еще по какой причине, бумага уцелела. Договор подписан самим Грандье и гласит:

«Мой господин и владыка, я признаю тебя за своего бога, и обещаю служить тебе покуда живу, и от сей поры отрекаюсь от всех других и от Иисуса Христа и от всех святых небесных и от апостольской римско-католической церкви, и от всех молитв, совершаемых ради меня. Обещаю поклоняться тебе и служить не реже трех раз ежедневно, и творить как можно большее зло, какое только смогу, и привлекать ко злу всех, кого возможно; и от всего сердца отрекаюсь от миропомазания и крещения и от всей благодати Иисуса Христа; а ежели я захочу отвратиться, отдаю тебе свое тело, и душу, и жизнь, словно получил ее от тебя, и навечно тебе ее уступаю без намерения раскаяться в том».

Подписано кровью: «Урбан Грандье».

Столь тщательная письменная проработка договора встречается редко. Обычно используются другие формы соглашения с нечистым. Иногда это пародия на крещение и присвоение нового имени. Так, например, Элизабет Хау из Салема крестилась от дьявола «в реке в Ньюбери Фоллс», или Исабель МакНиколл, к которой дьявол явился в облике молодого человека, окрестил ее и назвал Екатериной. Часто неофиты, в ответ на свои просьбы о посвящении, испытывают краткую внезапную боль, означающую, что дьявол пометил смертного для себя — «после этого она испытывала сильную боль», — говорится в протоколе допороса. Это была знаменитая «метка ведьмы», которая не кровоточила и была нечувствительна к боли. Мог возникнуть знак на теле в виде маленького соска на скрытых частях тела, на плече или на боку. У Элизабет Сойер из Эдмонтона был такой сосок; причем нижняя часть его была синей, а верхняя — красной.

Посвящения во зло происходили либо частным образом, либо на шабаше. Появлялся какой-нибудь человек, принимавший различные облики. Возникали изображения либо на теле самой ведьмы, либо видимые только ей, либо доступные и постороннему взгляду. Случалось, что какое-нибудь животное принимало в себя демоническую сущность и становилось тотемом для ведьмы и магическим посредником для связи с духами. Но какой-то артефакт всегда имел место. Им мог быть письменный договор, призрак, книга, кошка, собака, жаба, хорек, крыса, или даже фантом ребенка, сидевшего возле дома и шептавшего кощунственные проклятия. Если дух принимал облик человека, то часто он брал на себя функции слуги и одновременно господина; его можно было послать сотворить какое-нибудь зло, но при этом он бдительно следил за ведьмой и мог угрожать, если вдруг его «хозяйка» начнет пренебрегать своими обязанностями.

Инициированная ведьма легко узнавала своих друзей и компаньонов. Ведьмы объединялись в группы (ковены), у каждой был свой начальник. Именно его иногда называли «дьяволом»; он руководил деятельностью ковена. Порой колдовство соприкасалось с политикой, как в Северном Бервике, где ковен действовал от имени Фрэнсиса, графа Ботвелла, или священников, которые помогали мадам де Монтеспан добиться любви короля Людовика XIV. Но у серьезных, крупных объединений ведьм (Брокенских или Блокульских) смертных руководителей, как правило, не было.

Вот уж где царил настоящий шабаш! Там колдовство являло себя по полной программе. Мы не знаем, было так на самом деле, или не было. Если в Германии, на горе Брокен не происходило никаких оргий, если на шведском Блокуле[90] не собирались ведьмы, если подобные места существовали лишь в воображении самих ведьм, то для них-то эти видения были самыми настоящими: ведьмы точно знали, что побывали на шабаше, что встречали там других ведьм, и им было как-то все равно, во сне это происходило или наяву. Издавна считалось, что ведьмы прибывали на место сбора на метлах, причем метлу следовало изготавливать из орешника. Впрочем, существовал и другой способ. Некоторые ведьмы признавались, что использовали особую мазь, седлали любую палку и произносили заклинание, которое, собственно, и доставляло их к месту назначения.

Клодин Бобан и ее мать из Франш-Конте летали именно так и, кстати, были одними из немногих, кто использовал для выхода из дома дымоход. На самом деле, они добирались до колдовского места на лошадях и пешком.

Время проведения шабаша варьировалось в зависимости от места действия. Часто сбор назначался по церковным праздникам, но не обязательно. Обязательным было время суток — ночь, обязательно сбор должен происходить в уединенном месте, иногда на церковном дворе, иногда в доме. Решал обычно местный ковен. Если встречались несколько ковенов, место, соответственно, должно было быть побольше. Иногда собравшиеся накидывали на себя шкуры животных, лица закрывали масками или вуалями. Подобная маскировка предназначалась не столько для защиты от постороннего взгляда, сколько для подстегивания воображения, создания атмосферы лихорадочного возбуждения. Даже руководитель сообщества представал в зверином облике. Иногда он был местным, иногда — пришлым, но всегда человек в кожаной одежде, маске, при когтях и хвосте нужен был для отождествления с инфернальным божеством. Его именовали дьяволом; ему воздавали почести как дьяволу; и, с точки зрения метафизики, он им и был.

Ведьмы кружились вокруг него в диком танце, а он восседал посреди них на троне или просто на камне в образе большого козла. Говорят, что самым ранним изображением ведьмы в соборной скульптуре было изваяние в Лионе (XIV век): голая женщина едет на козле, одной рукой держась за рог, а другой рукой крутит над головой кошку за хвост. Помимо козла встречались и другие животные: корова, жеребенок или собака. Задняя часть животных изображалась в виде морды, которую и следовало почтительно целовать собравшимся. Весь ритуал был построен на непристойностях, и этот поцелуй не особо выделялся на их фоне. Вообще все действо отдавало крайним дурновкусием. Ведьмы льнули к огромным рогам, изображали крайнюю степень возбуждения и без конца выкрикивали: «Великий сеньор», «Наш учитель», «Наш бог». «Дьявол, — сказала Элизабет Сойер на допросе, — научил меня молитве: Sanctificetur nomen tuum[91]. Аминь.»

В танце ведьмы двигались только против хода солнца. Дальнейшие подробности обряда могут различаться в зависимости от места проведения. Но некоторые моменты остаются неизменными. Ведьмы по очереди отчитываются в злых делах, говорят о детях, которых посвятили злу, вступают в беспорядочные половые сношения. Отчету придавалось важное значение. Ведьмы старались перещеголять друг друга в злодеяниях. Руководитель мог одобрить отчет или отклонить его, и тогда тех, кто потерпел неудачу в своих воображаемых трудах, могли избить их товарки. Рассказывали, что некоторых таких неудачниц замучили демоны. То, что дьявол творит насилие в отношении своих приверженцев, было постоянным мотивом. Шотландской ведьме Изобель Гаури принадлежит подробнейшее описание порядков, установленных их наставником. Она говорила, что иногда ведьмы говорили между собой о своем учителе, называя его «Черным Джоном», и он тут же появлялся со словами: «Слышу, обо мне говорите». Если о нем говорили плохо, «он бил нас, и многие потом долго болели». Она подробно рассказывала о других членах ковена. Так некий пожилой мужчина по имени Александр только плакал, когда его избивали. А вот «Маргарет Уилсон… защищалась изо всех сил, руками пытаясь отводить удары, сыпавшиеся на нее; а Бесси Уилсон хриплым басом жаловалась на побои». Она сетовала, что Черный Джон так и будет избивать ведьм, а они будут только плакать, жаловаться и восклицать «Сжалуйся! Сжалуйся! Яви милось, наш господь!» Но ни жалости, ни милосердия от него не дождешься». Как-то это напоминает обычные развлечения садомазохистов. Правда, когда Изобель Гаури то и дело называет дьявола «Черным Джоном», который грозит ведьмам телесными наказаниями, это уже что-то посерьезнее, из того же ряда, что и торжественный договор и отречение от небесной благодати. Однако, ковен, к которому она принадлежала, специализировался как раз на попытках убийств и сплошных половых актах; именно она сказала о дьяволе: «Он для нас такой же человек, как и любой другой, но большой, тяжелый, как мешок с солодом, и холодный как лед. Он такой холодный по природе, и когда он во мне, я ощущала его как студеную родниковую воду».

Завершалось сборище совместной трапезой, начинавшейся после отчетов и приношений учителю. На рядовых собраниях ковенов подавали обычную пищу, разве что на ее качество и количество влияло социальное положение присутствующих. По праздникам на шабашах подавались особые блюда. Здесь показания разных ведьм могут весьма отличаться друг от друга. Некоторые оценивали еду на шабашах как превосходную, другие наоборот называли ее отвратительной. Впрочем, о вкусах не спорят, даже если речь идет о вкусах ведьм. Д-р Монтегю Саммерс писал: «Есть даже упоминание о том, как их Мастер предлагал своим злым поклонникам мусор и падаль. Похоже, это происходило на особо темных оргиях, когда была необходимость поразить воображение собравшихся». Наверное, можно объяснить это и так, но если мы будем оставаться на официальной точке зрения, то есть будем считать субъект находящимся в бессознательном состоянии в собственной постели, не реагирующим на крики и удары, тогда разница в описаниях угощений вполне объяснима разницей вкусов, примерно так же, как разнятся удовольствия, получаемые людьми, от ласкового и жестокого обращения. Те, кто мечтал о хорошей еде, воображали ее «вкусной и изысканной»; те, кто был поглощен адскими видениями, естественно, думал об отвратительной пище, соответствующей их представлениям об аде. Это своего рода пародия на появление Мерлина в Камелоте, когда «у всех было то, что было нужно каждому». Возможно, лучше было не менять еду на столе, а просто получать удовольствие от могущества и доброты мага; так что на адский стол могли подавать обычную пищу, которую каждый воспринимал в меру своего падения. А вот подавать на стол мертвых детей — это совсем другое дело. Подобный каннибализм мог быть простым ответом колдовского сообщества на таинство пресуществленного хлеба и вина в евхаристии.

Ритуал, который принято называть Черной мессой, кажется, все же существовал. На протяжении веков евхаристия служила нуждам тирании, то есть противоположным тем, для которых была предназначена. В евхаристии смешались символы жизни и смерти. Она также содержала обращение к небесному воинству. В магии использовались облатки с символами дьявола. Колдун брал такую облатку в рот, потом сплевывал и использовал для любых других надобностей. Это он как бы сплевывал дьявола и заставлял его служить себе. Самого дьявола кормили его подопечными — собаками или жабами; освященные черные облатки приносили на шабаш, протыкали и оскверняли, а затем использовали для приготовления приворотных зелий, подмешивая в тесто для кондитерских изделий. Частенько этим занимались священники, по совместительству являвшиеся и колдунами, такие как Урбан Грандье или Людовик Годфри, который утверждал в 1610 году — признания его были получены под пытками, поэтому верить им можно весьма условно — что он был первым, кто прочел Черную Мессу на шабаше, а потом окропил собравшихся божественной кровью под крики: «Sanguis ejus super nos et filios nostros». («Кровь его на нас и на наших детях» — лат.)[92]

Говорили, что на шабаше мессу служит сам дьявол. Но дьявол никак не может отслужить настоящую мессу. Скорее всего, служил переодетый дьяволом священник-чернокнижник. Он носил черную сутану без креста. Алтарь представлял собой камень или камни, сложенные в виде алтаря. Иногда маг вел службу по книге черных обрядов. Он не произносил слов благодарения, не возглашал «Аллилуйя». Он стоял спиной к импровизированному алтарю, бормоча заклинания. Он использовал чёрную облатку, иногда в этом качестве выступала черная репа. Он освящал ее определенным образом, и под крики собравшихся оделял каждого кусочком «причастия» и давал выпить освященный напиток. Вино в чаше имело такой отвратительный вкус и запах, что проглотить его стоило немалого труда, к тому же оно было таким холодным, что внутренности после него, казалось, замерзали. С началом Реформации такой порядок проведения колдовских сборищ распространился на Швецию, Шотландию и на Соединенные Штаты.

Служба и следующая за ней трапеза заканчивались буйным совокуплением. В нем принимали участие и демоны и сам наставник. Оргия, как и служба, и вино посвящения, выглядела крайне неприятно. Один из участников говорил, что кроме страданий никакого удовольствия она не доставляла. Другой вспоминал, что его член стал чешуйчатым, а ведьмы признавались, что страдали от удушья и от сильной боли. Но, помнится, девушки мадам де Буриньон, например, с удовольствием вспоминали о взаимных ласках. Одна из них вспоминала, что ласк, пожалуй, было даже слишком много. Кажется, противопоставление опять основано на субъективности восприятия. Известно, что на колдовских сборищах использовался искусственный фаллос, хотя для тех, кто считает, что в собраниях принимал участие сам дьявол, подобная деталь кажется лишней. Дьявол, по-видимому, как-то ухитрялся сам справляться со своими обязанностями. Говорили, что в оргии принимали участие трупы, которые выглядели как живые или совсем свежие. Впрочем, инкубы и суккубы для любовных утех в шабашах не нуждались; они приходили в дома ведьм и даже женились на них. Ребекка Уэст, колдунья из Эссекса, призналась, что дьявол пришел к ней, когда она собиралась спать, и сказал, что женится на ней, а она не сможет отказать ему. Она вспоминала, что его поцелуи были холодны как лед, и сам он был холоден как глина, а вся женитьба выглядела следующим образом: «демон взял ее за руку и повел по комнате, обещая быть любящим мужем до самой смерти и отомстить ее врагам; в ответ она обещала ему быть послушной женой до самой смерти и отречься от Иисуса Христа». Рассказ ведьмы, видимо, относится к ранней форме проведения колдовских сборищ, для которых характерно заключение словесного договора. Однако их брак действительно продлился довольно долго.

Шабаш закончился. Собравшиеся разошлись по домам. Те, кто все это время провел в трансе, зашевелились. Те, кто покинул своих мужей или жен, вернулись, и дух, который руководил ведьмами и колдунами, покинул тела, а может быть, сами люди отставили в стороны то, что сопровождало их в стране грез — подушку или метлу. Наступило утро. Бывшие участники шабаша вышли на улицы и занялись своими особыми делами, ведь на шабаше они взяли на себя обязательства вредить по мере сил. Таков был обычай крупных шабашей: дьявол или священник говорили об этом на черной мессе; на местных сборищах намечались конкретные цели: так было в Северном Бервике, где обсуждались планы и плелись заклинания против короля Якова, или там, где ведьмы очаровали министра Олдерна, пообещав излечить его от тяжелой болезни, или там, где Александр Гамильтон из Эдинбурга просил дьявола отомстить леди Орместоун-младшей. На этих встречах планировались шторма, и тогда ковены выходили к воде и били море метлами или бросали в море тела животных, или использовали другие магические приемы. Это были задачи для групп ведьм, а вот вредить соседям — дело каждой конкретной ведьмы, чем они и занимались в повседневной жизни.

Злоба проявлялась разными способами. Часто встречались восковые изображения, через которые насылалась порча, изготовление ядов, приворотных зелий, то есть вмешательство в работу организма человека. Ученый судья Жан Боден писал, что по словам его информаторов, «существует более пятидесяти способов поместить в тело человека иглу, вызвать у одного человека отвращение к другому, склонить человека к прелюбодеянию (как правило, это касалось мужчин, поскольку женщины хуже поддаются такому магическому внушению). Можно вывязывать на ремешке особые узлы, и тогда человек будет испытывать безответную любовь день, год или всю жизнь, до тех пор, пока узел не будет развязан. Можно было вызвать ненависть к определенному человеку, а можно было пробудить в двух людях страстную любовь, но при этом они никогда не смогут соединиться, поскольку оказавшись вместе, тут же начнут ссориться. Больше всего меня поразило то, что пока такой узел продолжал действовать, на ремешке появлялись новые узелки, похожие на бородавки, показывающие, сколько детей могло бы родиться у человека, если бы не магическая помеха. Можно было завязать и такой узел, который способствовал бы продолжению рода. Были люди, у которых таким образом можно было ослабить потенцию, например, до брака; другим можно было создать проблемы и в браке. Можно было наколдовать человеку проблемы с мочеиспусканием, многие от этого умирали. Однажды мне попался несчастный мальчик, он почти умирал и умер бы, если бы колдун, наславший на него это проклятие, сам не умер вскорости. Ведьма сообщила мне и заклинания, приложимые к разным видам узлов, причем язык заклинаний не относился ни к греческому, ни к латинскому, не был ивритом, французским, испанским или итальянским; мне кажется, это вообще был какой-то неведомый язык. Она также рассказала, из какого материала и какого цвета должен быть ремешок для вывязывания». В Пуату, в 1560 году, где этот вид колдовства был весьма распространен, молодая женщина обвинила соседку в том, что она «перевязала» ее мужа. Магистрат заключил предполагаемую ведьму в тюрьму, угрожая, что она никогда не выйдет на свободу, если не снимет порчу. Через пару дней ведьма сказала, что молодые могут спать друг с другом, и у них все получилось. Тогда ведьму выпустили. Заклинания и ремешок на самом деле связаны между собой только злым умыслом дьявола, помогающего злой воле людей.

Таковы детали. Если излагать их отстраненно, не имея в виду, что рассказ ведется от лица заключенного или подозреваемого, они выглядят сомнительными или даже глупыми. В исследованиях теологов и юристов подробности приводятся без ссылки на источник. Но ведь именно ведьма в тюрьме или колдун, подозреваемый в магических делах, придает воображению ту или иную форму реальности. Будь это симпатичная молодая соседка, аскетический священник небольшого прихода, достойная жена городского советника, идиот, сын бедной пары в лачуге, старая рыночная торговка, владеющая заклинаниями, коммивояжер, известный ученый — люди что-то слышали о них или от них, потом домыслили себе все прочее (как только пошла молва), все эти люди воображали, что разговаривали с высокими черными людьми, спешили к возникшему любовнику, танцевали, целовались, богохульствовали. Порой происходит что-то неожиданное, им представляется, что жена, друг, сосед — не те, кем кажутся, а кто-то другой, затаившийся, злобный.

Сегодня мы практически не думаем о колдовстве и тайных происках ковенов. Но они уже сделали всю работу. Нужно лишь на мгновение представить человека, владеющего магическими возможностями, на улице, в поезде или в доме, чтобы понять — все возможно. Добавьте искушение, лихорадочную спешку, панический страх; добавьте стремление, свойственное человеку во все времена — хотя сегодня в этом не любят признаваться — стремление ненавидеть, разрушать, давать волю гневу. Сомнения, ужас, наслаждение острыми ощущениями — все это не способствовало распространению неверия в магию, а наоборот, стало новой верой, и мы поступаем в соответствии с ней, когда гордимся или ревнуем, и мы действуем в соответствии с этой верой. Именно исходя из этих соображений составлен приговор, который мы приводим ниже. История произошла в Авиньоне в 1582 году и почерпнута из материалов д-ра Ли.

«Рассматривается процесс против N.N.N. и т.д., на основании обвинений, выдвинутых ранее, в которых по признаниям, сделанным вами и каждым из вас ранее в судебном порядке, повторенных под присягой, а также на основании обвинений и показаний свидетелей и других законных доказательств, из которых следует и законно установлено, что вы и каждый из вас отреклись от единого и триединого Бога, Создателя всех нас, и поклонялись дьяволу, старому врагу рода человеческого, и посвятили себя ему навсегда и отреклись перед демоном от святого крещения и ваших крестных родителей, и вашей доли царства небесного и вечного наследия, которое наш Господь Иисус Христос своей смертью приобрел для вас и для всего рода человеческого; приняв ложное крещение от самого дьявола, изменив истинное имя, полученное при крещении, вы позволили навязать вам ложное имя в этом ложном крещении; в подкрепление клятв верности демону, вы дали ему часть вашей одежды; и согласились на то, чтобы ваше имя было стерто из „Книги Жизни“ по повелению отца лжи, вы своей собственной рукой поместили себя в черную книгу вечной смерти, а также стали среди обличенных и проклятых; чтобы крепче связать вас с великой неверностью и нечестивостью, он заклеймил каждого из вас своим знаком или стигмой как свою собственность; и в нечестивом круге, который есть символ божественности, начертанном на земле, являющейся подножием Бога, вы и каждый из вас связали себя клятвой повиноваться его приказам, попирая крест и знак Господень; и, в знак повиновения ему, приняли помазание отвратительным ложным вином, преподнесенным вам упомянутым дьяволом; затем вы были перенесены по воздуху упомянутым искусителем в час ночи, подходящий для злоумышленников, в назначенное место, и там, в синагоге, привычной для других ведьм, колдунов, еретиков-чародеев и демонопоклонников, при свете бесовских огней, после многих ликований, плясок, застолий, возлияний и игр в честь начальствующего Вельзевула, князя демонов, в облике самого черного и грязного козла, вы поклонялись ему как богу, преклоняли перед ним колени, клали ему поклоны, целуя кощунственно с величайшим почтением его вонючий и мерзкий анус, призывая его по имени истинного бога, прося его помощи в наказании всех ваших врагов и тех, кто отказывает вам в чем-либо, и, наученные им, мстили и очаровывали людей и зверей; таким образом, с помощью сатаны вы убили множество детей, лишили матерей молока, стали причиной истощения и других тяжких заболеваний многих людей; вы доставали из могил детей, убитых вашим вредным искусством и похороненных на церковной земле, и отправляли их тела в описанную выше синагогу вашим соучастникам — ведьмам, предлагали их демону, председательствующему на ваших нечестивых сборищах, и там, собрав жир и отрубив телам голову, руки и ноги, вы приготовляли туловище, и по приказу указанного демона, сожрали его; затем, добавляя зло ко злу, вы, мужчины, прелюбодействовали с суккубами, вы, женщины, отдавались инкубам, совершая с ними преступную содомию, несмотря на их леденящий холод. И что самое отвратительное из всего, когда вы получали святое причастие в церкви, по наставлению упомянутого змея, изгнанного из рая, вы с величайшим презрением злобно выплевывали его на землю, оскорбляя нашего истинного и святого Бога, укрепляясь в нечестии, тем самым прославляя царство дьявола, которого вы наделяли похвалами, достоинством и обожанием; все ваши действия оскорбляют всемогущего Бога, Создателя всего сущего. Поэтому мы, монах ордена странствующих проповедников, доктор святого богословия и генерал-инквизитор Авиньона, имея страх Божий перед глазами, заседая в качестве трибунала, выносим приговор, который, по обычаю наших предшественников и по совету богословов и юристов, излагаем в письменном виде; благоговейно призывая имя Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы, мы объявляем всем вышеназванным окончательный приговор и определяем вас истинными отступниками, идолопоклонниками, восставшими на святейшую веру и всемогущего Бога, содомитами, виновными в невыразимых преступлениях, прелюбодеями, блудницами, колдунами, ведьмами, кощунственными еретиками, чародеями, детоубийцами, поклоняющимися демонам, распространяющими сатанинские, дьявольские и адские искусства, и осуждаем за все зло колдовства и преступлений. Посему дело ваше передается на рассмотрение светского суда, дабы он приговорил вас к заслуженной и законной каре».

Глава восьмая. Великая война

Папа Иннокентий VIII в 1484 году издал буллу против колдовства. Генрих Инститорис Крамер, по чьему настоянию и была принята папская булла, впоследствии один из авторов «Молота ведьм», отправился в Тироль, в епархию Бриксен, где потребовал от епископа и эрцгерцога Сигизмунда применить буллу на практике. Но епископ, похоже, был одним из тех нерешительных церковников, против которых как раз и были нацелены впоследствии гневные филиппики «Молота». Инквизитор позволил втянуть себя в придворную интригу, сосредоточенную вокруг эрцгерцогини. Ее обвиняли в том, что она пыталась зачаровать мужа, при этом многие слышали голос, осуждавщий некоторых дам из ее ближайшего окружения. Скептики утверждали, что голос принадлежал вовсе не духу, а какому-то человеку, укрывшемуся в тайном помещении дворца. Инквизитор, однако, арестовал нескольких придворных дам и, согласно закону, подверг пыткам. Эрцгерцог не препятствовал, зато вмешался епископ. Он предписал инквизитору покинуть епархию, а когда Крамер не обратил на это внимания, епископ отправил ему новое послание, в котором намекал, что истинной причиной ареста придворных дам была предосудительная месть мужчины всему женскому роду. Он также в жесткой форме обратился к духовенству епархии. Ландтаг Тироля протестовал против бездействия эрцгерцога и ареста женщин. Эрцгерцог переправил мнение ландтага Крамеру, и на этом счел свою миссию выполненной. Крамер вынужден был отступить. Предполагается, что после этого он как раз и занялся написанием «Молота ведьм».

Незначительное поражение Крамера не возымело никакого эффекта. «Молот», наконец, дал точные определения преступлениям, связанным с колдовством. Конечно, определения существовали и раньше, но не такие полные; к тому же общество еще не было готово применять их на практике. В лучшие дни средневековья случались и судебные процессы, применялись и пытки или угрозы их применения, но нередко выносились и оправдательные пригоры, а такие дела, как дело святой Жанны, показывают, что церковные суды не доводили пытки до крайностей. Жанне продемонстрировали пыточные инструменты, но так и не применили их. В деле Жиля де Ре пытки готовы были применить, если бы де Ре не признался сам. Но поразительная сцена объятия епископа Нанта с обвиняемым наглядно показывает, что подлинно христианские чувства еще не оставили судей. Если это и была мелодрама, то, по крайней мере, правильная мелодрама. А если объятие епископа не было искренним, то, по крайней мере, здесь неискренность была уместной, поскольку не ввергла обвиняемого в еще более тяжкие грехи. Однако, время шло, многое менялось. Начиная с какого-то момента средневековье словно решило отказаться от христианских чувств и мечтаний о святости. Видимо, напряжение борьбы с колдовством стало для него непосильным. Судьи усвоили главный урок, извлеченный из личного и общественного опыта, и состоял он в том, что гораздо проще и в целом выгоднее обвинять кого-то другого, чем себя. Приятно осознавать, что ты можешь привлечь к ответственности любого. Наконец, можно было на опыте посмотреть, на что годятся их доктрины и правовые нормы. И они начали пользоваться ими. Раскаяние практически исчезло из христианского сознания; а на его месте воцарился грех как таковой.

Об этом следует помнить, когда кто-то смотрит вскользь — вряд ли кто-то осмелится посмотреть в упор — на ужасы того времени, даже если считать, что два-три факта действительно имели место. Сила незримой злобы, разлитая в мире — а именно против нее были направлены отчаянные усилия Церкви — известна давно. Эта сила стала традицией еше в эпоху сильной Римской империи, она жила и в период упадка Рима, она только крепла в Темные века. Даже нам сейчас, после более чем двухсотлетнего освобождения от кошмара, трудно поверить в шабаш и в детские жертвоприношения, а как же трудно было нашим предкам после пятнадцати веков борьбы усомниться в подобных вещах! Ведь магические практики действительно существовали. Маловероятно, что в замке Жиля де Ре так и не нашли ни одного тела; наверное, далеко не все восковые фигурки, о которых мы слышали, можно было вменить в вину их владельцам, но уж некоторые — наверняка. Герцогиня Глостер, безусловно, пыталась что-то сделать с помощью магического искусства. Когда все возможности исчерпаны, остается только злоба, и уж она не замедлит воспользоваться любой сверхъестественной возможностью. Нельзя забывать и о том, сколько сил было положено на объяснения природы сверхъестественного. Именно эти объяснения и превратили гоэтику в реальное зло. Остается только пожалеть, что Фома Аквинский был настолько убийственно логичен. Ангельский Доктор, без сомнения, был прав; но его блестящий интеллект принес Церкви только несчастья. И все же логические выкладки всех учителей Церкви ни к чему бы не привели, если бы не было сформировано официальное общественное мнение. И если в средние века еше разрешался определенный уровень скептического отношения к вере (если только речь не шла о догматах), то начиная с определенного момента места для него не осталось. Там, где поначалу подозрения и доносы не поощрялись, теперь они стали доминантой общественной жизни.

Настоящий ужас начался в шестнадцатом веке. Он ознаменовался множеством казней, а семнадцатый только увеличил их количество и добавил многое другое. Кажется, что между католической и протестантской церквями не так уж много различий. Но никакой другой момент истории так не сплачивал их между собой. Кострам в Тироле отзывались костры в Женеве. В качестве причины назывался успех контрреформации[93]. Наверное, озабоченность шестнадцатого столетия религиозной распрей до некоторой степени отвлекала умы людей от предмета нашего исследования. Но записи об этом времени неполны и ссылки на них ненадежны. Ясно только, что отцы церкви ошибались. Католическая и протестантская церкви вели споры, как им казалось, о небесах, а в итоге почти договорились об аде.

Точное число погибших не поддается учету. Возможно, счет шел на десятки тысяч. Некий охотник на ведьм по имени Балтазар Росс из Фульды заявил, что по его доносам казнили около 700 мужчин и женщин, при этом сам он надеялся довести счет до тысячи. В Женеве, между 1542 и 1546 годами, было много казней после чумы. В Берне за десять лет случилось 900 казней. В Верденфельсе среди Альп, с 1590 по 1591 год, состоялось пятьдесят казней. По некоторым оценкам, во всем Эльзасе между 1615 и 1635 годами было сожжено пять тысяч человек. В трех приходах Швеции за два года отмечены семьдесят казней. В районах вокруг Трира, между 1587—93, состоялось триста шестьдесят казней. В Вюрцбурге список казней, составленный в 1629 году, включал сто шестьдесят сожженных, в их числе пять каноников, богослов, проректор собора, управляющий больницей и другие священники. И так далее.

Подобно рассказам самих ведьм, истории о них имеют отвратительное сходство. Как и казни. Казни, как правило, встречались трех видов. Кого-то обезглавили или задушили перед сожжением; кого-то просто сожгли, а кого-то еще изуродовали перед тем, как отправить на костер. При пытках нередко пользовались раскаленными клещами. Некая женщина в 1629 году была осуждена за то, что четыре раза осквернила Господа и убила своего ребенка. Поэтому ее приговорили к костру, но перед тем — к наказанию каленым железом шесть раз: четыре раза, чтобы отомстить за Господа и дважды, чтобы отомстить за смерть ребенка. Ужасно, если она при этом была невиновна, но не хуже ли, если на ней действительно была вина? В этом случае наказание просто невозможно понять умом: как представить душераздирающие женские крики, когда казнь то прекращается, то возобновляется?

Никаких правил применения пыток уже никто не соблюдал, особенно в Германии. Но даже там, где правил еще придерживались, это стало пустой формальностью. Светские суды словно старались перещеголять один другого по части пыток. В Тироле в 1505 году женщину пытали восемнадцать раз «за смешение дьявольских искусств». В Нордлингене, в 1589 году, Мария Холл, жена трактирщика, была подвергнута пыткам пятьдесят шесть раз. Изобретались особо изощренные способы. «Стул ведьмы» представлял собой железный стул с тупыми шипами по всей плоскости сидения, к которому приковывали обвиняемую. А под сиденьем разводили огонь. Этим приспособлением часто пользовались, иногда после перчаток со сжимающимися пальцами, раздавливания ног, бичевания, или наложения грузов. Смысл пытки заключалась в том, чтобы добыть истину. Боль приводила дух человека к последнему рубежу жизни; когда в нем не оставалось уже ничего человеческого от боли, когда человек пребывал практически в агонии, ему задавали вопрос и получали любой требуемый ответ. Но со временем доводить подсудимого до агонии стало неинтересно, куда более действенной считалась сама боль.

В Бамберге была построена специальная тюрьма для ведьм. Это было большое здание с центральным коридором и камерами по сторонам. В глубине располагалась камера для пыток. Внизу протекал ручей. Имелась также часовня. Над главной дверью стояла статуя богини правосудия и была высечена строка от Вергилия: «Discite justitiam moniti et non temnere divos» («Учись справедливости и не будь неуважительным по отношению к богам» — лат.). Приводилась также цитата из Первой Книги Царств: «и этот дом, который так высок [опустеет], и всякий, проходящий мимо него, будет поражен и будет шипеть; и когда они скажут: зачем Господь так поступил с этой землёй и сего дома? Им ответят: за то, что они оставили Господа Бога своего, Который вывел отцов своих из земли Египетской, и возложил руки на других богов, и поклонился им, и служил им; поэтому Господь навел на них все это зло».

Бамберг в центральной Германии добился репутации знатного борца с колдовством. Сообщается, что между 1609 и 1633 годами там было совершено 900 казней. Были сожжены епископ, его жена и сын, пять бургомистров и несколько членов городского совета. Выдвигались обвинения и против судей, но им не дали хода. Сохранилось письмо, написанное одним из обвиняемых его дочери, показывающее, как в некоторых случаях добывались признательные показания. Йоханнес Юниус, советник и бургомистр, был арестован в 1628 году. Свидетельствовали против него епископ д-р Георг Хаан, его жена и сын — все они были арестованы ранее. По их словам, они встречались с Юниусом на шабаше. Он отрицал все обвинения. Тогда к нему применили пытки: винты с раздавливающей головкой и дыбу. Затем его сняли с дыбы и пообещали, что будут пытать, пока он не признается. Он рассказал какую-то историю, которая, по его мнению, выглядела убедительно, но дочери написал, что все это ложь от первого до последнего слова. По его словам, однажды он был на лугу, когда к нему подошла девушка, сказавшая несколько слов, а потом внезапно превратившаяся в козла. Козел вцепился ему в горло и прошипел: «Ты будешь моим»; там были другие мужчины и женщины, они призывали его отречься от Бога. Он согласился и был крещен во зле. Он был на шабаше, но никого не узнал. Суд, угрожая пытками, выпытывал, не видел ли он там епископа, и несчастный кивнул. Еще он сознался в том, что к нему приходил суккуб. От него требовали больше имен; он сказал, что никого не узнал. Ему снова пригрозили пытками, и тогда он назвал около тридцати имен. По его словам, ему выдали некий серый порошок для убийства собственного сына, но вместо этого он испытал отраву на своей лошади. Судьи требовали продолжения признаний и снова грозили пытками. Тогда он признался, что украл и похоронил распятие. Суккуб предупредил его об аресте, но обещал, что потом его освободят. Он подписал признание, но в письме к дочери были слова: «Это все ложь и выдумка… Они никогда не прекращают пытки, пока кто-то не сознается». Дальнейшая судьба несчастного неизвестна, но, без сомнения, его ждал костер, возможно, после применения раскаленных щипцов — надо же было как-то удовлетворить оскорбленную гордость Господа.

Такие истории не редкость. Ужасный случай произошел с человеком, который был предан смерти в 1645 году в Меране в Тироле, и с тех пор вокруг его имени продолжали возникать все новые и новые слухи. Микаэль Пергер был бродягой, и вел совершенно независимую жизнь. Ему было почти шестьдесят, когда в мае его арестовали. На вопрос о его убеждениях он ответил, что верит в то же, во что верит и Церковь, хотя свои религиозные обязанности исполняет, пожалуй, несколько небрежно. Он признал, что говорил о чарах и астрологии, распространял суеверия, например, говорил о примете, что мужчине не стоит стирать по пятницам или даже носить рубашку, выстиранную в пятницу[94]. Свидетели из разных мест показали, что Микаэль предсказывал погоду, узнавал судьбу по звездам, хорошо разбирался в травах, читал много книг, а одну даже украл. Если ему случалось угрожать кому-нибудь, с тем потом происходили несчастья; а еще он любил зубоскалить со служанками. Вся эта пустая болтовня длилась до июня, а потом его осмотрели на наличие ведьминских знаков и нашли один у него на языке. Похоже, его ждали пытки, но он по-прежнему отрицал занятия колдовством, и только все вспоминал о том, как однажды «достал из сундука маленькую книгу». В июле его несколько раз вздернули на дыбу, один раз с двухсотфунтовым утяжелителем на ногах; после этого он признался, что однажды встретил женщину, спал с ней и что, возможно, она была демоном. В августе пытки стали серьезнее. Его растянули на раме, ноги приковали к полу и били всякий раз, как он пытался уснуть. После тридцати шести часов на раме он признал, что женщина, о которой он говорил ранее, конечно была злым духом; ее звали Белиал.

За этим последовали и подробности. Пергер рассказывал, как отрекся от святынь, как читал книгу, написанную красными чернилами, как подписывал договор кровью, как посещал шабаш, как заклинаниями вызывал шторма, как и с кем спал. «Он был снят с рамы в 6:30 утра».

Теперь признания сыпались из него, как из прохудившегося мешка. Следователи услышали, как обвиняемый украл распятие и продал «за шесть крейцеров какому-то черному торговцу», как повырывал виноградные лозы у соседей и так далее. Он сыпал именами, за ним едва успевали записывать. В сентябре инквизиторы хотели осмотреть его ногу, из которой Белиал якобы брал кровь на подпись договора, однако нога настолько распухла от пыток, что по ней ничего нельзя было понять. Ему опять угрожали раскаленным железом, и Пергер подписал признания.

В октябре были допрошены и другие свидетели. Под подозрения попали несколько зажиточных фермеров, которых обвинял Пергер, и, очевидно, их не ждало ничего хорошего. Впрочем, подробностей о них не приводится. 11 октября Пергер отозвал свое признание, а 12 октября заявил, что не имеет ничего общего со злыми духами. Ему показали раскаленные железные сковородки и пригрозили посадить на них. Он снова подтвердил свои признания и попытался задушить себя соломенным жгутом, но тюремщик не позволил. 26 октября, наконец, был вынесен приговор. Точно неизвестно, но, скорее всего, его сожгли.

На признания, даже сделанные в состоянии помраченного ума вследствие пыток, не влияли ни заявления о самооговоре, ни упрямство. Некоего молодого человека в Вюрцбурге обвинили и осудили по доносу епископа. Иезуиты и францисканцы попытались привести его к покаянию и потерпели неудачу. В конце концов его доставили в замок для казни, но он плакал и просил пощады. Тогда были предприняты новые попытки обратить его. Даже было обещано помилование. Он же сказал на это: «Если бы вы видели то, что я видел, вы бы стали такими же, как я». Его повели на казнь, он и там кричал и боролся, пока палач не стукнул его по голове.

Странный случай в Стабло, кажется, показывает, что церковные власти иногда не спешат действовать. Некий Жан-дель-Во, священник и монах аббатства, будучи под подозрением, сказал, что ему надоела исповедь. В возрасте четырнадцати лет он встретил «пожилого набожного человека» в лесу, и тот посоветовал ему принять постриг и обещал много хорошего. С тех пор этот странный монах многих убил с помощью яда. Он подробно описал шабаш и назвал многих сообщников.

Инквизиторы не торопились принимать его признания, учитывая духовное звание. В комиссии состояли генерал-викарий и архиепископ, вопрос о пытках долго откладывался. Его не раз предупреждали не возводить на себя напраслину, пытались поймать на противоречиях, но не преуспели. Они предположили, что все, рассказанное им, может быть результатом его фантазий, он стоял на своем. Снова последовало предупреждение о том, что не стоит рисковать душой из-за лжесвидетельства. Наконец обвинение потребовало применить пытки, чтобы «уточнить его показания против сообщников». Предполагалось, что человек явно не в себе, но суд, выслушав его перебранку со свидетелями, не поддержал это предположение. Затем его подвергли легким пыткам, чтобы проверить, не навязана ли ему вся эта невероятная история. Обвиняемый настаивал на своей виновности. В конце концов, он был осужден и обезглавлен. Некоторые из его предполагаемых сообщников были допрошены с пристрастием, но затем обвинения с них были сняты.

Естественно, кое-где судебное разбирательство было следствием личной неприязни. Еще одной причиной оговоров являлась конфискация имущества обвиняемых. В свою очередь, обвиняемые часто не хотели умирать в одиночестве и утаскивали за собой своих врагов, а иногда и судей. Впрочем, в то время обвинения против судей, как правило, игнорировались. Но в перспективе обвинение судьи могло легко привести к тому, что в «Молоте» называется «подозрением». Например, однажды в Оффенбурге разразилась настоящая семейная война с обвинениями и контробвинениями. В том же городе в 1627 году арестовали жену статмейстера Филиппа Бека. «Она была молодой и красивой женщиной. Бек просил разрешения написать жене с целью убедить ее признаться в неверности, а для надежности признания — пытать женщину, знакомую с неким молодым Хаузером» (из материалов д-ра Ли). Девять дней спустя женщину казнили.

Отдельная тема тех процессов — дети. Иногда отправляли на эшафот и школьников. Почти всегда дети присутствовали на казнях. В Северной Германии обезглавили двух ведьм, а еще одну задушили, и все это под громкое пение гимнов толпой, как минимум половину из которой составляли дети. Поэтому неудивительно, что у детей тема колдовства была весьма популярной. В Сегедине, в Венгрии, сын сапожника однажды утром похвастался приятелю, что он учится вызывать шторм и может научить его тоже. К обеду и правда начался шторм. Приятель сына сапожника рассказал своему отцу о разговоре, отец тут же пошел в полицию; сын сапожника был арестован, и в результате на костре сгорели шестеро мужчин и семеро женщин. В 1694 году школьница в компании из десяти человек похвасталась, что умеет делать мышей, и тут же показала, как она это делает из свернутого платка. Ее немедленно арестовали, как и женщину, которая якобы научила ее колдовству. Обвинение потребовало пытать ее палками, но в местном университете подумали и решили, что это все-таки не было колдовством. Девочка на время скрылась, и постепенно все успокоились. В Вюрцбурге, за семьдесят лет до этого, а именно в 1628 году, в январе казнили двух девчушек, одиннадцати и двенадцати лет. В октябре казнили подростка после пыток палочными ударами, в ноябре после бичевания казнили еще одного мальчика двенадцати лет. Удивительно монотонное повторение одних и тех же обвинений: везде упоминался шабаш в тех или иных вариациях. Это не означает, что шабашей не было. Но сама идея шабаша стала навязчивой и для ведьм и для охотников на них. Всемогуществу Бога, с одной стороны, было отказано во вмешательстве в земные дела, а с другой стороны, именно Его взялись защищать суды инквизиции. То есть Господь то и дело подвергался осквернениям и оскорблениям, а посему нуждался в защите и отмщении. На богохульство шабашей отвечали гимны вокруг костров. Дьявольских существ вроде бы никто и не видел, но судьи и палачи были уверены в том, что без жаб и кошек здесь не обошлось. Обвиняемых мучили теперь уже почти не задумываясь, поскольку боль стала неотъемлемым способом получать нужные признания. «Детей, — говорил один прокурор, — следует непременно допрашивать по делам о колдовстве». Не только ведьмы-повитухи приносили своих детей в жертву демоническим божествам. Ряды святых на небесах, должно быть, сильно пополнились в течение тех страшных веков.

Мощная атака со стороны церкви на колдовство вызвала не менее мощную информационную волну. Конечно, в делах о колдовстве изначально присутствовали сплетники, добровольные доносчики, испуганные соседи и просто злобные завистливые люди, именно с них начиналась молва, именно они распускали слухи и возбуждали подозрения. Но если поначалу это были любители, теперь за дело взялись профессионалы. Многие серьезные авторы отмечали трудности ведения дел, связанных с колдовством, но на поверку ничего особенно трудного в них не было. Однако разговоры о том, что инквизиция трудится в поте лица своего добавили веса благочестивому страху рядовых людей. Предположения о виновности тех или иных лиц неизбежно вовлекали в орбиту следствия тех, о ком сначала и речи не было. Рядом с подозреваемыми и известными ведьмами обязательно возникали неизвестные, выявленные в ходе следствия. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то, может быть, видел, и вот уже не спасают ни демонстрация преданности, ни репутация. Как выяснилось сравнительно недавно, суды инквизиции Испании считали, что определять виновность или невиновность ведьм и колдунов — не в человеческих силах, на все воля Божия. Это сильно обескуражило добровольных информаторов и заставило их резко снизить свою активность. Инквизиция в Испании, как мы покажем дальше, не стала брать на себя функции божественной справедливости. Но в остальной Европе доносительство расцветало пышным цветом. Суды начали прибегать к помощи странствующих борцов с нечистью, они даже специально вызывали экзорцистов для определения вины подсудимого. В странах, сохранивших связи с римской католической церковью, изгоняющие дьявола влияли на ход судебного процесса в ту или в другую сторону. Нельзя сказать, что церковным властям это нравилось. Они пытались настаивать на том, что такие люди должны иметь лицензии от архиепископа; они устанавливали правила; они препятствовали избиениям и фумигациям подозреваемого или одержимого. Некоторые врачи считали, что изгонять демонов из больных людей бессмысленно, однако другие полагали, что хотя действия экзорцистов и бесполезны, но вполне допустимы, поскольку они демонстрируют презрение к дьяволу и косвенно способствуют его изгнанию.

Вряд ли нужно добавлять, что сегодня и сами экзорцисты часто попадают под подозрение в сговоре с врагом рода человеческого. Говорят, что дьявол только притворяется изгнанным, обманывая других. Но и тогда в применении к изгоняющим не раз звучало ужасное слово «договор», особенно если у экзорциста не оказывалось лицензии. Если изгоняющий не уполномочен небесами, значит, это ставленник ада. Возможно, это был не самый бесполезный принцип.

Среди других доносчиков выделяется имя Мэтью Хопкинса. Он, конечно, не был экзорцистом, но зато в качестве охотника на ведьм снискал определенную известность. Он действовал в Эссексе и прилегающих графствах в семнадцатом веке. Хопкинс начал свою деятельность в Мэннингтри, где в 1644 году он утверждал, что несколько ведьм собрались на шабаш возле его дома и приносили жертвы своим нечестивым богам. Ведьм схватили, наскоро допросили и повесили. А Хопкинс обрел свое призвание. Он ревностно и неутомимо преследовал ведьм и, по его подсчетам, с 1645 по 1647 год отправил на костер более двухсот человек. Во время междуцарствия правительство относилось к колдовству более чем серьезно, и уж во всяком случае серьезнее, чем при Стюартах. До тех пор, пока не вмешался закон, запретивший испытание ведьм через утопление, Хопкинс применял этот способ распознавания довольно часто, хотя по его словам только тогда, когда сами ведьмы этого требовали. Местные власти с благодарностью относились к его работе, выплачивая определенное вознаграждение за каждый успех. Говорят, что Хопкинсу даже удалось раздобыть где-то список ведьм, составленный самим дьяволом. Однако через некоторое время его бурная деятельность все же начала вызывать подозрение, и он даже написал и издал некую брошюру в свою защиту. Наверное, Бог испытал удовлетворение, когда Хопкинс мирно опочил в своем доме в Мэннингтри в 1647 году после долгой битвы с предполагаемыми Его врагами.

Глава девятая. Колдовство в Англии

Двухсотлетняя война с колдовством в Англии по форме несколько отличалась от войны, шедшей на Континенте. Зло (с обеих сторон), возможно, было столь же велико, но это было английское зло; скорее жесткое, чем жестокое, скорее очаговое, чем повсеместное, скорее чувственное, чем умозрительное. Да, казней было много. Но, похоже, не было стремления выстроить некий бездушный шаблон. Обвиняемых не вынуждали вспомнить все, что они видели или слышали на протяжении жизни. Закон не поощрял пытки, хотя дикости в обращении с заключенными хватало. Камеры пыток не окропляли святой водой и не окуривали освященными травами, пыточные инструменты не выставляли напоказ. Виновных в большинстве своем вешали, а не сжигали. Да только все это едва ли оправдывает Соединенное Королевство с точки зрения человечности.

Как сравнивать страдания женщины, скованной в противоестественной позе где-нибудь в английской глуши, много дней не спавшей, со страданиями другой женщины, сидящей в медленно нагревающемся железном кресле в застенках Бамберга? Их мучения никак не соприкасаются с христианской идеей. Испытания, которым подвергали ведьм, были настолько же жестоки, насколько и глупы. И там, и там происходящее было весьма сомнительным с точки зрения закона, и уж во всяком случае, чудовищно и глупо, или чудовищно глупо, если вдуматься в факты. В Англии христианская идея любви едва ли проявляла себя с большей очевидностью, чем на Континенте. Однако то ли по глупости, то ли из-за того, что здесь жестокость никогда не возводилась в культ, все-таки христианское учение о чистой любви не так безнадежно сплеталось с христианским учением о чистой ненависти.

Возможно, это как-то связано с Реформацией. Отказ от возвышенного римского образца привел ко всеобщему недоумению — какой же именно религиозный строй пыталось насадить государство в лице монарха? Сопротивление кальвинистской доктрине потребовало тщательно проверять всех возможных религиозных экстремистов. Никому не хотелось проблем на религиозной почве. Поэтому пришедшая с материка идея о том, что колдовство наступает по всем фронтам, не спешила укореняться в умах англичан. Власти никак не поощряли последователей авторов «Молота», никто не кричал о страшной угрозе церкви и короне со стороны деревенских травниц и повитух. Впрочем, и на Континенте в эту угрозу постепенно переставали верить, а с приходом Реформации суды инквизиции и вовсе пошли на спад. Если бы Лютер родился на тридцать лет раньше, жизнь тысяч известных ведьм могла бы быть спасена.

Война, развязанная церковью против колдовства, не могла не привести к активизации последнего, в том числе и в Англии. Но наступали новые времена. Последнее из «благородных испытаний» состоялось в конце пятнадцатого века. В 1470 году герцогиня Бедфорд вынуждена была оправдываться на Тайном совете от обвинений в колдовстве с использованием восковых изображений. Обвинял ее некий Томас Уэйк. Он считал, что брак короля Эдуарда IV с Элизабет Грей стал следствием колдовства. Дело против герцогини прекратили, однако король Ричард III верил, что эту пару соединили «колдовством и магией», хотя винил он в этом не герцогиню Бедфордскую, а саму Элизабет Грей. Он же на Тайном Совете в 1483 году обвинил Джейн Шор и королеву в колдовстве, из-за которого якобы сохла его рука. Но любой мало-мальски разумный человек понимал, что «королева слишком мудра, чтобы совершать подобные глупости».

Обвинения против высокопоставленных лиц постепенно сходили на нет, хотя любой донос о гаданиях продолжал оставаться опасным. В 1532 году сэр Уильям Невилл был арестован именно по такому обвинению. Генрих Невилл, сын графа Вестморленда, был фигурантом расследования в 1546 году, но ему вменяли в вину сложные магические действия: он пользовался волшебным кольцом для поиска сокровищ, пытался призвать дух Орфея, чтобы послушать его игру, к тому же его подозревали в убийстве жены магическим способом. Впрочем, вскоре его освободили. Некоторое время после этого магическое искусство не привлекало внимания, пока в 1617 году не грянуло знаменитое дело леди Эссекс и доктора Саймона Формана[95]. Законы против колдовства стали ужесточаться.

В 1542 году был принят первый закон Тюдоров против колдовства; среди подсудной деятельности значилось «выкапывание и снесение большого числа крестов». Богохульство здесь ни причем, поскольку кресты выкапывали, надеясь обнаружить под ними сокровища. Закон и был направлен против использования колдовства для поиска таких сокровищ, а также против «истощения или уничтожения какого-либо лица, или товаров, или для провоцирования любого лица на незаконное использование колдовских инструментов». Этот закон был отменен в первый год правления Эдуарда VI, среди ряда других, по которым начали возбуждать уголовные дела во время правления Генриха VIII, а следующий закон был принят в 1563 году при Елизавете, после чего последовал аналогичный при Якове I в 1604 году. О законе 1542 года д-р Киттредж говорил: «Закон лежит в русле английской традиции. Он наказывает за магию и заклинания, за колдовство, которое убивает или калечит человека, а также уничтожает или наносит ущерб его имуществу, а также за другие преступления подобного характера». В законе ни слова не сказано о сатанинских сборищах или о массовом поклонении демонам. Закон Елизаветы от 1563 года — это тот же закон с изменениями в определении тяжести наказаний, а закон Якова I — это пересмотр закона Елизаветы. (Из книги «Колдовство в Старой и Новой Англии»).

Обвинительные заключения в период правления Елизаветы изобилуют упоминаниями чар, от которых пострадали: «черная корова», «восемь свиней», «тринадцать индюков», «один бык», «лошадь, одна корова и одна свинья» и т. д. Остальные обвинения касались личного вреда, нанесенного колдовскими методами, или даже смерти, вызванной колдовством. Иногда попадаются и другие обвинения. Так Роберт Браунинг из Алдама в Эссексе, «рабочий», обманул подданных короля, убедив их, что заклинания и вызов злых духов помогут обнаружить закопанные золото и серебро, а также вернуть утраченные товары.

«Типичные признания принадлежали ведьмам Челмсфорда. В 1566 году были опубликованы протоколы допросов нескольких ведьм. Публикацию предваряли стихи Джона Филипа, очень похожие на «Сон в летнюю ночь».

Сюда, сюда, родители и чада, Спешите видеть сей несчастный случай; Пусть хлынут слезы из ребячьих глаз При виде женских тел на трех помостах. Они насквозь пропитаны волшбою, И злоба Белиала на их лицах, Так маска каждому присуща колдуну. Всмотрись, всмотрись, читатель, в эту сцену! Молись, чтобы Господь от нас забрал Все зло, что ведьмы нам пророчат, И ведьм самих…[96]

Элизабет Фрэнсис, первая из допрошенных, показала следующее: «В возрасте двенадцати лет она училась колдовству у своей бабушки, ныне покойной, Евы из Хэтфилд-Певерелл. Бабушка советовала ей отречься от Бога и его учения, а свою душу отдать сатане, который принял облик белого пятнистого кота. Элизабет кормила его хлебом и молоком, звала его сатаной и держала в корзине.

«Когда бабушка дала ей этого кота, Элизабет попросила у него какого-нибудь достатка, и кот спросил, чего она хочет. Она попросила овец (кот говорил с ней странным глухим голосом, но девочка понимала его), и кот немедленно привел овец на ее пастбище в количестве восемнадцати, черно-белых, и так продолжалось какое-то время, постепенно все откуда-то бралось, и она не знает, как.

Получив овец, Элизабет пожелала, чтобы ее мужем стал некто Эндрю Байлс, человек очень богатый, и кот обещал, что так и будет, только сначала она должна вынудить Эндрю обругать ее кощунственными словами. Она так и сделала.

Но после того как Эндрю обругал ее, никакой женитьбы не случилось. Тогда Элизабет пожелала, чтобы сатана пустил все имущество Эндрю по ветру, и сатана немедленно исполнил это. Но Элизабет этим не удовлетворилась. Она захотела коснуться тела Эндрю, и когда так случилось, тот немедленно умер.

Каждый раз, когда кот выполнял ее пожелания, он требовал с нее каплю крови. Она колола себя в разных местах и давала ему кровь, а на месте уколов оставались красные пятна». Следствию предстояло найти и изучить эти пятна.

«Когда Эндрю Байлс умер, Элизабет стала думать, что ей делать с будущим ребенком. Она попросила сатану избавиться от него. Он велел ей взять определенную траву и выпить ее, что она и сделала, и немедленно у нее случился выкидыш.

«Когда она пожелала себе другого мужа, он пообещал ей другого, назвав имя Фрэнсиса, теперешнего ее мужа. Кот сказал, что этот не так богат, как тот, но чтобы заполучить его, Элизабет надо с ним переспать до свадьбы. Она так и сделала, и зачала дочь. Она родилась через четверть года после того, как они поженились.

«После свадьбы они жили не так тихо, как ей хотелось, и от сильного беспокойства (как она говорила) стали ругаться, поэтому она потребовала у кота убить ребенка, которому только исполнилось полгода. Сатана исполнил ее желание. Но Элизабет не обрела спокойствия, к которому стремилась. Как-то раз после очередной ссоры Элизабет потребовала от сатаны, чтобы муж охромел. Утром Френсис стал надевать туфли и в одной из них обнаружил жабу. Жабу он убил, и тут же охромел, причем так, что вылечить его невозможно.

Кот пробыл с ней пятнадцать или шестнадцать лет, и она устала от него. Тогда она пошла к соседке (бедной женщине), когда она собиралась печь пирог и предложила поменять пирог на кое-что получше. Соседка Уотерхаус дала ей пирог, а Элизабет принесла ей кота в фартуке и научила тому же, чему учила ее бабушка: то есть называть сатаной, давать кровь и кормить тем же, что и раньше. А больше ей признаваться не в чем».

Агнес Уотерхаус, которой, как сообщалось, передали кота, была осмотрена «перед судьей Сауткотом и королевским прокурором г-ном Жераром». Она была женщиной шестидесяти четырех лет; ее дочь Джоан также осмотрели, и главным доказательством против них было свидетельство ребенка двенадцати лет. Учетная запись выглядит следующим образом:

Признание Агнес Уотерхаус, сделанное в лето от Р.Х. 1366, июня месяца, двадцать седьмого дня в Челмсфорде перед судьей Сауткотом и королевским прокурором г-ном Жераром.

«Сначала ее спросили, виновна ли она в убийстве мужчины, она призналась, что виновна, а затем, по показаниям ее дочери Джоан Уотерхаус, она призналась, что у нее есть белый кот, и она хотела от кота, чтобы передох весь скот у соседей, а также чтобы он убил одного человека, и так он и сделал, а затем, когда они были довольно далеко от дома, она стала думать, как сохранить кота, и они с котом решили, что лучше ему стать жабой, чтобы держать ее незаметно в небольшой коробке и давать молоко, а он будет продолжать выполнять ее желания. Ее дочь в это время была у соседей и просила у соседской девочки Агнес Браун, в возрасте двенадцати лет или более, хлеба и сыра. Агнес сказала, что у нее ничего нет, а ключи от кладовой ей не дают. Джоан рассердилась на Агнесс и пошла домой. Она вспомнила, как ее мать ходила по дому и все время звала сатану. Она тоже стала ходить по дому и звать сатану. К ней подбежал черный пёс и спросил, чего она хочет. Джоан сказала, что хочет напугать Агнес Браун. Пес спросил, что она ему даст за это. Джоан пообещали ему красного петуха, но пес не согласился, а потребовал отдать ему телу и душу. Джоан согласилась отдать ему свои тело и душу (здесь королевский прокурор спросил ее: как же ты предстанешь перед Богом? Джоан сказала, что верит в милость Господню, и прокурор одобрил ее слова). Пес сказал Джоан, что заставит Агнес Браун бояться.

Затем вызвали Агнес Браун и спросили, какого она возраста, она ответила, что ей двенадцать лет, а затем королевский прокурор спросил, что она может сказать по этому делу. Агнес показала, что в определенный день она взбивала сливочное масло, и к ней вошло что-то, похожее на черную собаку с лицом, похожим на обезьянье, с коротким хвостом, ошейником и серебряным (как ей показалось) свистком на цепи. На голове существа была пара рогов. Во рту тварь держала ключ от кладовой, а затем, мой господин, я очень испугалась, потому что пес начал скакать туда-сюда и уселся посреди крапивы. Потом он потребовал у меня масла, но я сказала, что у меня нет. Тогда он сказал, что масло у него все равно будет, открыл дверь в кладовку и положил ключ на круг сыра. Он пробыл в кладовке какое-то время, потом вышел и сказал, что теперь у него есть масло. Он ушел. Я рассказала об этом тетке, она послала за священником. Священник пришел и велел помолиться Богу и призвать имя Иисуса. На следующий день, мой господин, пес снова явился с ключом в зубах, а я сказала, чтобы он во имя Иисуса оставил меня. Пес рассердился, сказал, что я произнесла плохие, злые слова и чтобы я больше не называла этого имени. Ключ он выплюнул. Моя тетка взяла ключ и припрятала. Через два дня мы зашли в кладовку и увидели кусок масла на круге сыра. Через несколько дней пес снова явился, на этот раз у него в зубах был стручок фасоли. Я опять назвала имя Иисуса, когда пес был в кладовке, пес опять ругал меня за мои злые слова, а потом ушел. Потом он снова приходил с куском хлеба в зубах и сказал, что у него было бы масло, если бы не мои злые слова. Он ушел, и больше я его не видела до среды, 28 июля. Королевский прокурор сказал, что был у нее в доме именно в эту среду. Да, сказала Агнес, и пес опять пришел с ножом в зубах и спросил, не умер ли тот господин, который приходил ко мне? Я сказала, что, благодарение Богу, нет, тогда он пригрозил, что воткнет мне нож в сердце и убьет меня. Но я опять призвала имя Иисуса и потребовала бросить нож. Он отказался, потому что нож нужен был ему для одной дамы, а когда я спросила, какой дамы, он кивнул на дом матушки Уотерхаус. Королевский прокурор спросил у Агнес Браун, что это был за нож, и она ответила, что нож был похож на кинжал. А еще пес сказал, что проклянет королеву.

Агнес Уотерхаус сказала, что в ее доме ничего похожего на этот кинжал нет и не было. Когда спросили Джоан Уотерхаус про собаку, которая к ней приходила, она подтвердила, что морда у собаки была похожа на обезьянью. Королевский прокурор предложил призвать эту собаку сейчас же, и тогда суд освободит женщин из тюрьмы. Но Агнес Уотерхаус заявила, что у нее нет власти над псом, потому что она не отпускала его, как ее дочь.

Королевский прокурор захотел осмотреть Агнес Уотерхаус в тех местах, откуда она брала кровь для своего кота. Тюремщик снял с ее головы платок и все увидели пятна у нее на лице, а на носу были маленькие пятнышки. Прокурор спросил, когда она в последний раз давала коту кровь. Агнесс сказала, что это было две недели назад. Присяжные обсуждали этот вопрос.

Это были последние показания Агнес Уотерхаус перед ее смертью, последовавшей в 29 день в лето от Р.Х. 1566».

Во-первых (будучи подготовленной к смерти), она искренне призналась, что была ведьмой и использовала колдовство в течение пятнадцати лет, и совершила много отвратительных поступков, за которые она искренне покаялась, и попросила у всемогущего Бога прощения за то, что злоупотребляла Его самым святым именем в своих дьявольских поступках и надеялась на его бесконечную милость. Под давлением свидетелей она призналась, что послала своего сатану к соседу, Вардолу, портному (который ее обидел), чтобы помучить его и уничтожить его имущество. Ее сатана пошел туда, но в конце концов он снова вернулся ни с чем. Она спросила, почему он не исполнил ее наказ, и он объяснил, что Вардол настолько силен в вере, что он не смог с ним справиться. Ее спросили, ходила ли она в церковь на службы, она ответила утвердительно. Ее спросили, что она там делала. Агнес ответила, что делала то же, что и другие, — истово молилась. Тогда ее спросили, какие молитвы она читала, в ответ она назвала Иисусову молитву, Аве Мария и Верую. Ее попросили прочитать молитву на латыни или на английском, и она прочитала молитву на латыни. Следующий вопрос был: почему на латыни, а не на английском, как было предписано властями и как заповедовал Господь, чтобы люди понимали, что они говорят. Она сказала, что сатана заставлял ее молиться на латыни. В этих и многих других прегрешениях она исповедовалась, раскаялась и просила у Бога и у всего мира прощения, и таким образом она искупила свою душу, надеясь после смерти пребывать с Христом Спасителем, который искупил и ее жизнь своей драгоценной кровью. Аминь».

Это характерный пример судебных заседаний того периода. Последние годы правления королевы Елизаветы дают множество таких примеров, но без дыбы, раскаленных клещей, «ведьминых стульев», как это было на континенте. Начало правления короля Якова не внесло существенных изменений в положение дел. Но король думал своим умом, и изменения не заставили себя ждать. Король, конечно, прибыл из страны, где к ведьмам относились последовательнее, чем в Англии. Церковные власти в Европе стояли на позициях, гораздо более близких к позициям авторов «Молота», чем английский епископат. Здешние инквизиторы, епископы и прочие служители Церкви полагали, что ведьмы существуют. Но при этом они полагали, что общая истерия и мошенничество могут сыграть немалую роль в обвинениях. Примерно таких взглядов придерживался и король Яков. Но нельзя забывать, что он вырос в атмосфере доносов и казней. В 1590 году он на себе испытал действие колдовских чар ведьм из Норт-Бервика. Эта история получила самую широкую известность среди всех ведьминских процессов. Главную роль в ней сыграл граф Ботвелл, враг короля. Он возглавлял ведьминские сборища. Заговор был раскрыт в большой степени случайно (во всяком случае так утверждает брошюра «Новости из Шотландии»). Некая Джилли Дункан, служанка Дэвида Ситона, исполняющего обязанности судебного пристава в ее городе, внезапно начала приобретать репутацию знахарки, к тому же она часто отлучалась из дома по ночам. Ситон заподозрил неладное и допросил ее. Джилли молчала. Пришлось прибегнуть к пыткам. Но призналась она только после того, как «в передней части ее горла» была найдена отметка дьявола. Джилли заговорила, и по ее показаниям арестовали многих мужчин и женщин.

Дэвид Ситон, однако, не подозревал, насколько серьезную сеть ему удалось выявить. Заключенные предстали перед королевским советом. Двумя центральными фигурами стали Агнес Сэмпсон из Хаддингтона и доктор Фиан, учитель из Лотиана. Агнес Сэмпсон рассказала о шабаше на День Всех Святых, на котором присутствовало более двухсот ведьм. Они черпали ситом морскую воду, пили вино, пели и танцевали в церкви Северного Бервика. Король из любопытства потребовал, чтобы Джилли Дункан исполнила этот танец в его присутствии и спела песенку, под которую они танцевали в церкви. Песенка была такая: