Колдовство

В Х веке епархией Прюма управлял епископ по имени Регино[59]. Ему принадлежит авторство покаянного канона, позже получившего название «Епископский канон». Документ содержал перечень магических действий, осуждаемых Церковью. Регино ошибочно возводил свой свод правил к Анкирскому Синоду IV века, наивно полагая, что излагает прошлые предосудительные деяния, в то время как его канон на многие годы стал для Церкви руководством в рассмотрении дел, связанных с магией. Такую значимость документу Регино из Прюма придало то, что его включил в состав своего сборника канонического права итальянский монах Грациан. Около 1234 года собрание Грациана (Декрет) было возведено в ранг высшего канонического правового документа. Он, в частности, содержал такие положения:

«Епископы и другие служители церкви должны со всем старанием трудиться над тем, чтобы искоренять в своей пастве пагубное ремесло колдовства и вредоносной магии, изобретенное дьяволом, и если они обнаружат мужчину или женщину, занимающихся этой пагубой, им следует безо всякой милости изгонять их из членов своей паствы. Ибо у апостола сказано: «Еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся». (Послание к Титу. 3:10.) Ибо тех, кто покидает своего Творца, ища помощи у дьявола, Сатана захватывает в свой плен. Таким образом, Святую Церковь следует очищать от этой язвы. Также не следует упускать из вида, что некоторые болезненные женщины, соблазненные дьяволом, бывают подвержены иллюзиям и фантазиям, которые насылают на них демоны; они верят и признаются, что в ночные часы скачут верхом на животных вместе с Дианой, богиней язычников, и что с ними скачет огромное множество других женщин, и что в гробовом молчании ночи они преодолевают огромные пространства земли, и что исполняют приказания Дианы как ее служанки, и что они в определенные ночи должны собираться на службы в честь этой богини. Я бы желал, чтобы только эти одни погибли от своего неверия и чтобы они не увлекли с собой многих в погибель нечестия. Ибо огромное множество, обманутое этими ложными воззрениями, верит, что они истинны, и верит настолько, что уклоняется от истинной веры и вовлекается в заблуждение язычников, когда начинает полагать, что помимо единого Бога есть еще какая-то божественность или сила. Посему священникам в своих храмах следует со всей настойчивостью проповедовать пастве, чтобы люди могли знать, что подобные воззрения во всем ложны, и что такие фантазии влагаются в умы грешников, и не Божественной силой, но злым духом. Ибо сам Сатана, способен превращаться в разнообразных существ и созданий и посредством их морочить голову людям, сознание которых находится в его власти, показывая им разнообразные вещи, радостные и печальные, и люди, вольно или невольно, проходят через все эти пути, и хотя в этом участвует лишь одно их сознание, их лишенный веры рассудок полагает, что все эти вещи происходят не мысленно, но на самом деле. Между тем, кто из здешних не выходит, когда спит, гораздо больше, нежели когда бодрствует и ходит? Кто столь скудоумен и глуп, что полагает, что все эти вещи, бывающие лишь в мыслях, происходят на самом деле во плоти, тогда как пророк Иезекииль узрел видение Господа мысленно и не в телесном облике, а апостол Иоанн видел и слышал пророчества Апокалипсиса также мысленно и не телесно, ибо сам он говорит: «Я был в духе». (Апокалипсис. 1:10) И Павел не решается сказать, что был восхищен в телесном облике. И поэтому следует во всеуслышание объявлять, что все, кто верит в подобные и близкие этим вещи, утратили веру, а у того, у кого нет истинной веры в Бога, тот и не Божий, но принадлежит тому, в кого он верит, то есть дьяволу. Ибо о Господе нашем сказано: «Все вещи сотворены Им». Поэтому если кто-либо верит, что что-либо может быть создано помимо Творца или что какая-нибудь тварь может быть изменена в другие существа или создания без участия Творца, сотворившего все и через которого возникли все вещи, такой человек, несомненно, лишен веры»[60] (из книги Х. К. Ли «Материалы к истории колдовства).

Так вводилось определение истинной веры. Правда, канон говорил прежде всего о ночных полетах ведьм, в то время как другие проявления магического искусства такого канонического определения не удостоились. Строго говоря, ни особой логики, ни соответствия христианской вере в нем не усматривается, поскольку он предполагает, что тело не способно на духовные свершения. Но в основе своей усилия ранней Церкви можно понять и оправдать. К сожалению, все население Европы не сподобилось познать Творца в ощущениях, и спустя три столетия Церковь начала пользоваться другим каноном. Но очевидно, что пытливые умы того времени, рассуждая о магическом искусстве, совершали довольно серьезные ошибки.

Глава четвертая. Колдовство и ересь

Вот в этот момент, на пороге Средневековья, отложив пока обсуждение роли дьявола, возможно, стоит подумать о том, каковы были причины такого отношения к магии?

Что заставляло людей принимать саму идею магии? Любое рассуждение на эту тему, конечно, будет содержать противоречия. Какие бы аргументы мы не приводили, они будут основаны на симпатиях и антипатиях, на эмоциях и предположениях, в общем, на соображениях, которые едва ли стоит обсуждать всерьез. Настоящие аргументы должны опираться на значительное число фактов. По крайней мере, предмет обсуждения должен быть связан с определенным явлением. Но как раз в данном случае у нас нет доказательств массовости магических явлений. Можно, конечно, предполагать, что если эффект не наблюдается в массовом порядке, то, может быть, он имеет место хотя бы в немногих отдельных случаях. Но тогда возникает вопрос повторяемости даже хотя бы и немногих случаев, поскольку повторяемость признана серьезным аргументом в науке. Другой вопрос, насколько справедлив такой подход.

Можно сказать, что принятие сознанием самой идеи магии основывается на довольно распространенном ощущении, что мир вокруг не совсем таков, каким мы его воспринимаем. Мы привыкли не придавать значения таким ощущениям, потому что, как правило, окружающее не очень-то склонно к превращениям, разве что мы сами изменяем что-то вокруг нас. Казалось бы, ничто не склонно к трансформации, во всяком случае, вероятность превращения одного в другое незначительна. И все же ощущение возможности превращения остается. Нельзя на сто процентов доверять ни этой комнате, ни этой улице, ни этому лугу; где-то рядом всегда остается возможность изменений. Дверь может закрыться сама по себе, картина может начать двигаться, дерево может заговорить, зверь может оказаться не зверем, а человек — не человеком. Друг может оказаться врагом, рука вдруг обретет зловещую роль и станет угрозой, пробудив страх. Возможно, это как-то связано с древней памятью, или причина в чем-то другом, но важно то, что ощущение такое существует. В нашем вполне цивилизованном сознании, в самой его глубине живет (или продолжает жить) мистический ужас перед иррациональностью метаморфоз, злонамеренных и опасных.

Вторым значимым аргументом является наше тело и его движения. Даже в наши дни, когда от тела не так уж многое зависит, иногда возникает ощущение великого смысла, которым исполнено то или иное движение. Это совсем не то, о чем мы говорили немного раньше. Там речь шла о возможности преображения, о проявлении некоей истинной сущности вещи или явления. Здесь речь о том, что одушевленное тело существует как субъект само по себе, но, кроме того, выражает некий универсальный смысл.

Рука, держащая сигарету, — это смысл всего сущего; нога, выходящая из поезда, — это основа всего сущего. Если первая группа ощущений вызвана древней памятью рода людского, то я затрудняюсь предположить, чем вызвана вторая группа — разве что милостью Божией, даровавшей нам множество свидетельств чудесного, скрытого в нас. Не так важно, какая группа ощущений более явственна — это уж вопрос выбора. Но рассмотренные вместе, они дополняют друг друга (хотя первая группа иррациональна, а вторая, наоборот, рациональна) и еще более заставляют сомневаться в том, что мир вокруг нас именно таков, каким мы его воспринимаем в обыденности.

Но если тело человека символизирует собой некий смысл, то и движения этого тела можно воспринимать как ритуал. Человек указывает пальцем на что-либо; этот жест не только предъявляет нам указующий перст, но и запускает целый волшебный процесс, полный различных смыслов. Девушка делает два легких танцевальных шага, и если наблюдатель находится в определенном состоянии, он понимает, что в этом движении заключено небесное блаженство. И неважно, что он едва ли сможет объяснить, почему он так считает. Два тихих неуверенных шага старика могут показаться словами, изреченными самой смертью. А может быть и наоборот. Дело не в молодости или старости, и не в эпохах, осуждавших колдовство. Говорят, что самой молодой ведьме, сожженной на костре, едва исполнилось одиннадцать лет.

Упорядоченное движение, родственное ритуальному, естественно для людей. Однако в разные времена отношение к ритуалу заметно различалось. Средневековью нравились масштабные зрелища, и поэтому (впрочем, существовало и множество других причин) оно стремилось подчинить ритуалу многие сферы жизни. Ритуальными были объявления на площадях, ритуальным было вкушение ритуальной пищи — такова евхаристия. Куртуазная любовь была сплошным ритуалом. Само собой, в обыденной жизни ритуал не требовался, но «на людях» он был нормой. Ритуал подчеркивал и усиливал значительность любых действий. Разумеется, в полной мере это касалось разговорной и литературной речи. Формулы пронизывали многие области жизни.

Формулам придавалось большое значение. Вся религиозная жизнь, «как правило, необходимая для спасения», зависела от формул. Даже Бог подчинялся формулам. Он посылал милости, приходил на помощь в соответствии с ритуальными формулами. Слова контролировали Бога. Поколения верующих были убеждены в необходимости внутренней молитвы, некоторые считали, что для призыва божества подходят внешние таинства, определенные заклинания. Но ведь так оно и было. Святая вода, обязательная форма для выражения Троицы, елей и ладан, крестное знамение, хлеб и вино — все это формулы. Обращения к святым были канонизированы и лишь в этом виде считались эффективными. Слово и жест, как следствия Пришествия, получили широкое распространение.

Жажда перемен, стремление к обретению смысла, ощущение возможности пробуждения силы, ожидание Бога лежат в основе нашего мира. Церковный ритуал вполне схож с обрядами, осуждаемыми Церковью. Но нехристианские обряды и в Империи, и за ее пределами, возникли намного раньше. Часто Церковь приспосабливала их для своих целей. Да только удавалось это не всегда. Например, почитание статуй и святынь прекрасно вписалось в церковную жизнь. С заклинаниями и священными местами было сложнее. Колодцы и рощи задолго до возникновения христианства были посвящены разным божествам. Перепосвятить их христианским святым было не сложно, но жертвенные приношения все равно адресовались прежнему божеству. Пришлось их запретить вовсе. Но в той далекой уже от нас жизни продолжали существовать особые явления, о которых мы и сегодня знаем маловато — это ясновидение, яснослышание, предвидение, телепатия. Жанна д'Арк рассказала Дофину о его будущем, а Агнес Сэмпсон[61] в Шотландии пересказала Якову I его собственные слова, сказанные им будущей королеве Анне в их брачную ночь еще в Дании. У Жанны д'Арк было одно объяснение, у Агнес Сэмпсон — другое. Наши современные знания не дают нам возможности подтвердить или опровергнуть слова Жанны д'Арк или Агнес Сэмпсон. Даже в те века люди не торопились выступать с прямым осуждением или одобрением подобных откровений. Усилия были направлены на то, чтобы отвлекать внимание от всяких странностей. «Credidisti» — «Ты верил …?» Вместо размышлений о сути странных явлений Церковь ограничивалась наставлениями: чти родителей, верь в божественную милость, исполняй свои религиозные обязанности и будь доволен. Далеко не всегда и не со всяким это удавалось, но вины Церкви и священства здесь нет. Просто во все времена хватало людей, желавших власти, основанной на страхе, желавших странного, не способных довольствоваться простыми объяснениями, стремившихся к знаниям.

В 1600 году ведьму Роланд дю Вернуа заживо сожгли на костре при сильном дожде. В ответ на призыв священника к примирению с Богом, она сказала только, что у нее был хороший хозяин, и умерла.

Тут двоякого толкования быть не может. Дю Вернуа заточили в тюрьму, избивали, подвергали допросу с пристрастием, пытали. Конечно, она могла признаться в чем угодно, но в этом случае мы увидели бы ее на костре сломленной и готовой принять причастие. Ничего подобного! Привязанная к столбу, она наблюдала за тщетными попытками палачей разжечь огонь под проливным дождем и, в конце концов, ограничилась несколькими странными словами. Очевидно, что она верила собственным словам. Ей было обещано (если она действительно невиновна) милосердие Божие, но она им пренебрегла. Остается предположить, что она и в самом деле знала своего хозяина, и это был не Бог.

Весьма умный и образованный король Англии Яков I в своей книге «Демонология» писал, что мужчины и женщины впадали в грех «против Святого Духа», как правило, по трем причинам: многих подвигло любопытство; иных на союз с дьяволом толкает жажда мести; есть среди них и такие закоренелые негодяи, которые всегда поступают вопреки закону; многие ищут в служении дьяволу спасение от нищеты. Возможно, к этим причинам следует добавить еще сексуальную неудовлетворенность и поиск новых ощущений, даже если это смесь ужаса и желания. Традиционно считалось, что ночные полеты на шабаш происходили лишь в сознании подозреваемых в ведьмовстве, были их фантазиями, да, навеянными дьяволом, но именно фантазиями. Но уж больно детально люди описывали эти «фантазии». Со временем, по мере упрочения сведений об инкубах и суккубах[62], полученных опять же с помощью допросов с пристрастием, вероятность возникновения подобных фантазий в сознаниях людей только возрастала. Так проявлялась сублимация тоски по нездешнему, стремление к утолению неутолимых желаний, основанное на традиционных представлениях о том, что по-настоящему сильные желания не могут остаться незамеченными.

По мере того как европейская цивилизация становилась все более метафизической, общество озаботилось вопросами, вызывавшими сильную эмоциональную реакцию и у протестантов, и у католиков. Наличие некоторого свободного времени и возможность общения дали интеллектуалам возможность обсуждать темы, ранее практически табуированные в обществе. Вновь разгорелись споры о том, какая из церквей — англиканская или католическая — более достойна милостей Божиих. XIX век знает множество людей, подобных У. Г. Уорду[63], который, как говорили о нем, каждое утро за завтраком интересовался, нет ли новой папской энциклики. Многие из этих людей относились к служителям Церкви. От их внимания не могли укрыться ошибки предшественников. В этом не было ничего нового, но вот общественный институт, к которому они принадлежали, был новым, и новым был авторитет, с которым Церковь высказывалась по тем или иным вопросам. Появилась возможность наделить многие явления четкими дефинициями, а центром и главным источником формирования конкретных определений был, конечно, Римский престол.

Однако поначалу этот процесс не был направлен именно на колдовство. Складывались общие представления о христианской морали, и колдовство занимало в этих представлениях определенное место. Разумеется, колдовство считалось безнравственным, но внимание заострялось прежде всего на способах убийств или краж. Осуждениям подвергались те, кто использовал восковые изображения для причинения вреда оригиналу. Например, из одиннадцатого века до нас дошли сведения о епископе Тревесе, убитом таким образом злокозненными евреями. В пасхальное воскресение он проводил обряд крещения, и в это время где-то в отдалении сожгли его изображение. Епископ рухнул наземь и умер. Ведьмы вызывали шторма, губили посевы дождем и градом. В том же одиннадцатом веке папа (Григорий VII) предостерегал короля Дании, склонного приписывать все бури и дожди проискам ведьм. Мертвецы выходили из могил и призывали живых составить им компанию. Такое случилось на границе Уэльса; рыцарь Уильям де Лэнд сражался с ожившим покойником, и только удар мечом по голове упокоил мертвеца. Об этом пишет д-р Киттредж, предполагая, что речь идет о вампире. «Примечательно, что вампир был при жизни магом», — замечает автор[64].

Такие вещи были привычными. Но внимание средневековья они привлекали куда меньше, чем возникавшие повсеместно ереси. Даже известная фраза: «Повинный в колдовстве не имеет права жить» относилась скорее к еретикам, движимым злым духом и смущающим умы. Во всяком случае, так считал один из отцов Церкви.

К ересям относилось упорное нежелание признать авторитет Церкви и противодействие ее уложениям. Сей грех считался властями куда более тяжким, нежели сношения с дьяволом. Еретики сознательно отказывались от послушания, а ведьмы просто не повиновались церковным уставам. Но ведьм было много, как и прелюбодеев, убийц, воров и им подобных. Церковь не могла совсем не обращать на них внимания. Поскольку идея и образ дьявола к этому времени набрали значительную популярность, озабоченность присутствием в обыденной жизни колдовства никоим образом нельзя назвать чрезмерной. Разделение на два лагеря — признававших магию и отрицавших сам факт ее существования — еше не произошло. Большинство считало, что магические действия существовали только в воображении ведьм, многие считали, будто ведьмы бывают злыми и добрыми, а некоторые полагали глупостью и то и другое. Точного определения зла не было, никто не озаботился назвать его признаки, соответственно, не было и способов избавления от него.

Не было грани между гаданием и колдовством, между вызовом демонов для исполнения конкретных заданий и подчинением демонам. Крупные ученые еще не родились, а инквизиция[65] пока не создавала серьезных проблем. Раннее Средневековье еще не утратило внутренней свободы, как это произошло после строгостей тринадцатого столетия. Оно представлялось обширной ничейной страной, где магия и наука вполне уживались друг с другом. Многие знатные люди и даже церковные иерархи держали при себе личных магов, астрологов, алхимиков, предсказателей, и никто особенно не интересовался их отношениями с духами. Скорее, наоборот, наличие такого «домашнего» мага работало на укрепление репутации его хозяина, а деятельность самих магов главным образом сосредоточивалась на выборе благоприятных дней, составлении гороскопов и предсказаний на их основе, или, в редких случаях, попыткой разбогатеть за счет алхимии или поиска кладов магическими способами. Иногда магов привлекали для поиска утерянного. Аббат Уолли в 1280 году был отлучен от церкви за то, что за большие деньги нанял человека, наделенного сверхчувственными способностями, для поисков тела брата, утонувшего в реке Уз.

В реальности практикующие маги не испытывали никаких сложностей. Наоборот, диапазон практической магии расширялся и включал в себя такие авторитетные науки, как астрология и алхимия, чародейство, построение сложнейших геометрических заклинаний, знахарские наборы с обязательными жабьими лапками. Этим пользовались и епископы, и военные чины, и бродяги, и цыгане. Подобно ранним христианам в Империи, практикующие маги и их покровители теоретически могли в любой момент предстать перед судом, но на практике закон против них применялся крайне редко. Например, в случае предумышленного убийства следовало проверить, не применялись ли при этом магические средства. Иногда обвинение в магии использовалось, чтобы подорвать авторитет человека. Так в тринадцатом веке в магии был обвинен Хьюберт де Бург[66]; в начале четырнадцатого века епископ Труа был обвинен в убийстве королевы Франции посредством протыкания ее изображения, а епископ Каора был казнен за сговор с целью убийства папы Римского тем же способом.

Конечно, постепенно в обществе менялось отношение и к ересям, и к колдовству. Этому способствовало объединение ересей и колдовства в один предосудительный грех. Еретиков стало легче выявлять, поскольку они группировались вокруг той или иной доктрины, которую Церковь считала еретической. Еретики практиковали богослужения на особый манер и собственные обряды. Наибольшую известность получили, конечно, альбигойцы[67]. Этой ересью в начале тринадцатого века был охвачен весь юг Франции. Но было и множество других. Они возникали в разное время в разных местах: во Франции, в Германии, в Италии. Например, люцифериане исповедовали идею о неправедном Творце и праведном мятеже. Дьявол по их мнению выглядел этаким Прометеем от гностицизма. Говорят, что их встречи проходили в подземных криптах и вовсе не заканчивались оргиями, которые и позднее являлись по большей части плодом воспаленного европейского воображения. Впрочем, нельзя утверждать, что оргий не было вовсе, ведь еще римляне говорили нечто подобное о ранних христианах. Апостол Павел также упоминал, что некоторые собрания христиан несли в себе языческие отголоски. В христианском мире яблоки от яблони могли падать очень далеко, и судить по плоду о дереве зачастую было совершенно невозможно. Рассказы о высоком черном человеке в сопровождении огромного кота кочевали из одного тайного собрания в другое, нисколько не утрачивая популярности. Места таких сборищ в народном сознании часто приобретали мистический характер, независимо от того, занимали их катары, богомилы или еще кто-нибудь им подобный.

Сведения о том, как проводились эти тайные собрания и что на них происходило, можно найти в истории четырнадцатого века, повествующей о разгроме ордена тамплиеров. Обвинения, выдвинутые против них в 1307 году, свидетельствуют о том, что входило в подготовку к магическим ритуалам. Она включала необходимость отречения от Христа, непристойный поцелуй, который впоследствии стал характерной чертой шабашей вообще, идолопоклонство, а в некоторых случаях — поклонение коту или некоей голове. Но сведения, полученные на допросах тамплиеров, сильно разнятся между собой. Некоторые из рыцарей упоминали кота, некоторые — нет, о голове говорили чаще, отречение от Христа и поцелуй упоминались очень часто — 183 из допрашиваемых назвали обязательным требование отречения, 180 — непристойные поцелуи. Всего же папская комиссия рассмотрела дела 231 тамплиера. Один свидетель заявил, что после того, как он отрекся от Христа, ему было велено уверовать в «великого всемогущего Бога». Другие свидетельствовали о кощунственных поступках, связанных с распятием или об искаженном тексте мессы во время служб.

Тамплиеры говорили, что голова при жизни принадлежала первому Великому Магистру, «который создал нас и не оставил нас»; она была «бледной и бородатой», выглядела ужасно и лицезрение ее навевало мысли о дьяволе; голову покрывало золото и драгоценные камни. Обычно ее несли в начале процессии с факелами. Некоторые из допрошенных упоминали, что рыцари носили пояса, которые перед этим обвязывали вокруг пресловутой головы. Это походило на магическую связь, весьма распространенную в колдовстве.

Обвинений собственно в колдовстве выдвинуто так и не было. Цели ордена в основном касались финансовых операций; ни вызовов демонов, ни злоумышлений на жизнь или собственность других людей выявлено не было. Если и говорили о неких тайных ритуалах, характерных для высших посвящений, то доказательств тому не нашлось никаких. Скорее всего, этих ритуалов и не существовало. Таким образом, орден не был обвинен в сношениях с врагом рода человеческого. Соответственно, Церковь не считала победу над орденом тамплиеров итогом борьбы с колдовством. Однако сам процесс сильно обеспокоил другие тайные секты и подпольные организации.

Разгром тамплиеров организовала и провела инквизиция. Сама работа инквизиции способствовала отождествлению ереси и колдовства. Инквизиция четко разграничивала дела, входившие в ее юрисдикцию, с делами, которые надлежало передавать в епископские или светские суды. Инквизиция имела дело только со «злом ереси»; поэтому любые случаи колдовства заведомо содержали в себе элемент логического противоречия. В ходе любого расследования надлежало в первую очередь выявить, имело ли место участие самого дьявола? Повсеместно считалось, что дьявол может делать только то, что разрешил Бог. Любое предположение о том, что дьявол обладает самостоятельной волей, расценивалось как еретическое. Например, если ведьма приносила жертву дьяволу, то важно было установить, отрекается ли она от Христа только сама по себе, в собственном сердце, и в этом случае она не подпадала под определение еретички, а вот если она отрекалась от Бога в пользу другой самостоятельной силы, обвинение в ереси становилось неизбежным. К разряду ереси относилось также использование священных предметов во время магических ритуалов, а также извращение обряда крещения. Соблюдать целомудрие ради дьявола считалось ересью, вести просто развратный образ жизни по наущению дьявола допускалось, хотя и осуждалось. Впрочем, более осторожные богословы уточняли: исполнение дьявольских приказов еретическим не считалось; а вот исполнение просьб дьявола подпадало под определение ереси[68].

Случаи, связанные с нарушением догматов, отмечены на юге Франции в начале четырнадцатого века, примерно через сто лет после Альбигойского крестового похода. В 1335 году две женщины, Анна-Мария де Жоржель и Кэтрин Делорт, обе из Тулузы, признались (одна после пыток) в ереси и колдовстве. В начале Анну-Марию соблазнил высокий темный мужчина, который пришел к ней «во время мытья»; позже любовник Анны-Марии вовлек в безобразия и Кэтрин. Обе они участвовали в шабашах, ублажали козла и творили всяческие непотребства. Обе верили, что Бог и сатана равны, и что между ними идет вечная война, но вот теперь верх взял сатана. На суде Кэтрин добавила, что антихрист скоро разрушит христианство. Именно подобные случаи давали основание инквизиции рассматривать все формы колдовства. Однако сказывалась нехватка определений ученых богословов. Святой Фома Аквинский считал, что отрицание колдовства тоже своего рода ересь. Он считал недопустимым попытки установления магического контроля над демонами. «Человеку не дано управлять демонами по своему желанию; его обязанность бороться с ними». Парижский университет объявил, что ересь и колдовство есть два самостоятельных проступка, расследование которых, тем не менее, должно осуществляться одним и тем же судом — судом инквизиции. Такое амбивалентное восприятие колдовства характерно для всех средних веков. С одной стороны, силы дьявола представлялись весьма значительными, с другой стороны, богословы отрицали, что дьявол вообще обладает силой. Они отрицали, что Антихрист вообще может победить, но Кэтрин Делорт сожгли именно за это. Подразумевалось, что предел козням дьявола может быть поставлен только с помощью самых крайних мер. Договор с дьяволом, явный или косвенный, усматривался в любом колдовском действии и, разумеется, признавался признаком ереси. Объединенные усилия инквизиции и богословов закончились принятием решения о том, что договор с нечистой силой есть либо прямая ересь, либо еще более тяжкий грех. Папа Николай V в 1451 году все подобные дела во Франции передавал на рассмотрение инквизиции, даже если они не являлись явной ересью.

К этому времени образ мышления в Европе стал меняться. Однако сформулировать новый подход к проблеме колдовства мешал один документ довольно сомнительного происхождения, но входящий в состав канонического церковного права. Это был все тот же «Епископский канон», четко определяющий, что ночные полеты ведьм, наличие оборотней или трансформация тел дьявольской силой основаны на ложных представлениях. Злые силы во снах обманывали женщин, мечтавших о ночных полетах. С этим надо было что-то делать, и на протяжении пятнадцатого века были найдены два способа обойти «Епископский канон». Первый заключался в том, что, даже если сон был всего лишь сном, все же преднамеренное стремление увидеть такое во сне или удовольствие, полученное от такого сна, делали человека виновным в той же степени, как если бы этот сон был реальностью. Второй способ ссылался на то, что «Епископский канон» относился к ведьмам того времени. Но времена изменились. Возникли новые верования. Возможно, в те давние годы женщины и в самом деле не летали и не ездили на животных, да и животные никак не могли покрывать значительные расстояния с такой скоростью; и не летали они вместе с Дианой или Иродиадой потому, что никакой Дианы вовсе не существовало, и «самой проклятой прелюбодейке» никто бы не позволил войти в свиту адских созданий. Но в новое время возникли сатанинские скопища, и теперь вместо Дианы или Иродиады ведьмы летают в компании злых духов.

В этих условиях «Епископский канон» терял значение. Да, конечно, подробностей о происходящем в новых сектах недоставало (или их еще не придумали). Новые обвиняемые не были похожи на прежних; но нынешний кризис был глубже, мрачнее и во всех отношениях опаснее, чем любой вчерашний; мир стал хуже, чем когда-либо, и для преодоления кризиса необходимы гораздо более серьезные меры. Если некогда сатана пал из Царствия Небесного, то теперь он уже почти вернулся туда. И он действительно вернулся.

Глава пятая. Время испытаний

Как уже было сказано, обвиняемыми в колдовстве и гаданиях становились не только бедняки. Даже в более поздние времена суровых гонений против богатых выдвигались те же обвинения; арестовывали купцов и бургомистров, их семьи также отправлялись на костер. Как и раньше, ни богатство, ни положение не становились защитой от обвинений в колдовстве. Великая метафизическая теория действовала для всех классов, хотя положение и состояние тех, кто нанимал волшебников и ведьм, все же учитывалось. Христианство не всегда и не всеми воспринималось как нечто отличное от институтов управления обществом. Светские власти, как и при императоре Августе, с большим подозрением относились ко всяческим гаданиям, только теперь их поддерживала Церковь. Коллегии Мистерий проклинали то, что запрещали суды королей. Но обвинение далеко не всегда влекло за собой осуждение. Светские суды нередко оправдывали обвиняемых, даже в церковных судах смерть вовсе не была непременным итогом рассмотрения дела.

Потребовалось некоторое время, чтобы определения Латеранского собора тринадцатого века[69] заработали на практике. Никакой четкой программы пока еще не было, но все же некоторая определенность наметилась. К 1350 году во Франции набралось много судебных процессов по делам о колдовстве, а вот в Италии к 1340 году в судах инквизиции подобных прецедентов еще не было; в 1350 году светский суд в Моравии оправдал двух женщин, обвиняемых в колдовстве и убийстве, на основании только их заверений в своей невиновности. Влияние отвлеченных рассуждений схоластического характера еще не ощущалось; универсального решения по вопросу о том, как поступать с ведьмами и чем должны руководствоваться суды, пока не существовало. Естественно, что решения собора в первую очередь предназначались для церковных судов. Лишь в 1400 году они стали распространяться и на светские суды. Давление Рима на своих подчиненных росло; в начале четырнадцатого века папа Иоанн XXII обнародовал несколько энциклик против магов и колдунов, а в 1318 году он же приказал провести специальное расследование в отношении некоторых членов папского двора, «обвиняемых в некромантии, геомантии и других магических искусствах». Им вменялся в вину вызов духов с использованием магических кругов, зеркал и… Дианы. Бенедикт XII в 1337 году назначил аналогичную комиссию, занимавшуюся делами некоторых клерков и прихожан, клеветавших на епископа Безье, обвиняя его в покушении на жизнь Иоанна XXII с помощью магических изображений. Создается впечатление, что папа оказался в центре множества магических слухов и колдовских обрядов.

Время от времени проходили весьма примечательные судебные процессы. В 1232 году Хьюберт де Бург был обвинен в том, что с помощью чар и заклинаний добивался королевских милостей. В 1315 году некий Ангерран де Мариньи, камергер при дворе короля Франции Филиппа IV Красивого, был обвинен преемником короля Филиппа Людовиком Х Сварливым в измене, растрате и колдовстве (конкретно в покушениях на убийство с помощью восковых кукол) и был повешен, хотя впоследствии реабилитирован. Подобные обвинения довольно часто пускали в ход, чтобы вызвать королевскую опалу. В те времена логику королевских пристрастий или антипатий было так же трудно понять, как и сейчас. Иногда фаворитами становились действительно выдающиеся люди, иногда фавориты ничем особенным не выделялись среди себе подобных, но в любом случае королевские милости не могли не вызывать подозрений у тех придворных, на которых этих милостей не хватило. Образование фаворита или несколько более по сравнению с окружающими просвещенное окружение только усиливало подозрения. В зоне риска неизменно оказывалось и духовенство, поскольку знание церковных обрядов в глазах профанов недалеко отстоит от знакомства с демоническими ритуалами. В 1374 году папа Григорий XI сетовал инквизитору Франции на популярность черной магии среди священнослужителей этого королевства.

В 1324 году в Ирландии прогремел скандал, связанный с именем леди Алисы Кителер. Она жила недалеко от Килкенни и была обвинена епископом Оссорийским в колдовстве. Обвинения против леди Алисы и ее камеристки содержали почти все известные в то время виды злодеяний: отказ от христианской веры; непосещение церкви, отказ от причастия; принесение жертв демонам (части жертвенных животных раскладывались на перекрестках улиц); поиски наставлений в колдовском искусстве у демонов; ночные сборища колдунов (ковены), где при свете восковых свечей они проклинали бывших мужей леди Алисы «от подошвы ноги до макушки головы»; использование колдовских снадобий, состоявших из внутренностей жертвенных петухов, отвратительных червей, различных трав, волос, ногтей, мозгов и частей саванов умерших некрещенными младенцев, а также колдовских порошков и мазей (все это варилось в сосуде из черепа казненного вора) для пробуждения при помощи волшебства любви или ненависти, причинения вреда христианам или убийств (первых трех мужей леди Алисы); знакомство с демоном Робином Артиссоном, которого она держала при себе в качестве инкуба («ex pauperioribus inferni» — презренного из презренных ада) и вступала с ним в любовную связь (он временами принимал личины эфиопа, кошки, черной собаки); получение от него богатств и всяческого имущества. Свидетели сообщали, что не раз видели леди Алису на улицах Килкенни с метлой, сметающей пыль и мусор в сторону дверей дома ее сына. При этом она приговаривала: «Всё богатство Килкенни, иди в дом моего сына Уильяма!»

В ее доме во время обыска обнаружили облатку, на которой вместо символов Иисуса Христа проставлены знаки дьявола, а также мазь, которой она смазывала посох, и с ним бродила по окрестностям. Однако рассказы о том, как благородная дама мела улицы, появились в деле позже и, скорее всего, понадобились для большей убедительности обвинения.

Леди Алиса исчезла. Ее камеристку Петрониллу де Мит схватили, под пытками она призналась во всем, после чего отправилась на костер. Другая женщина, против которой также выдвигалось обвинение, бежала. Умирая, Петронилла обвинила сына леди Алисы в соучастии. Уильяма арестовали и некоторое время держали в тюрьме, но затем освободили.

В том же 1324 году примечательный случай имел место в Англии. Правил король Эдуард II, однако фактически страной управляли (и далеко не лучшим образом) два его фаворита по фамилии Диспенсер и оба по имени Хью. В Ковентри жил некий мастер Джон из Нотингема со своим помощником Робертом ле Марешалем из Лестера. Джон был известен как некромант и сильный маг. Перед праздником св. Николая к нему в дом явилась группа местных жителей, потребовавших «от вышеупомянутого Мастера Джона и Роберта ле Марешаля» принять участие в очень выгодном для них и секретном деле. После того как Джон и Роберт поклялись сохранять тайну, один из пришедших, Ричард ле Латонер, поведал следующее.

Жители Ковентри устали от поборов, наложенных на них настоятелем, имевшим в покровителях короля и двух Деспенсеров. Они предлагают Джону убить «короля, графа Винчестера (старшего Деспенсера), месье Хью ле Деспенсера, настоятеля Ковентри и сенешаля, с помощью некромантии и его колдовского искусства, и тем самым освободить жителей Ковентри от непомерных налогов. Джон «подумал и согласился»; Роберт также дал согласие. Джону было обещано 20 фунтов и место для подготовки в любом доме по его выбору. Роберту причиталось 15 фунтов. Через несколько дней инициативная группа заплатила часть денег, а также предоставила семь фунтов воска и два куска холста. Маг и его помощник сделали семь изображений — короля, обоих Деспенсеров, настоятеля, приора и сенешаля. Седьмая фигурка изображала некоего Ричарда де Соу, на котором предполагалось проверить, насколько действенны приемы магов. В старом доме, в полулиге от Ковентри, в понедельник, следующий за праздником Святого Николая, маги приступили к работе, занявшей всю неделю. В течение всего этого времени они совершенствовали изображения и готовили заклинания. Наконец в полночь, Джон подал Роберту свинцовый карандаш с острым наконечником и велел вонзить его в лоб фигурки Ричарда де Соу, что и было сделано. На следующий день Роберт отправился в дом Ричарда де Соу, чтобы проверить, как прошел эксперимент. Все сработало как надо, фигурка была правильно привязана к оригиналу. Де Соу пребывал в ужасном состоянии. Он ничего не мог вспомнить, никого не узнавал, все время кричал, что его мучают. В этом состоянии он оставался около трех недель. Мастер Джон в своем старом доме вытащил свинцовый карандаш изо лба изображения и снова вонзил его, но на этот раз в сердце фигурки. Де Соу умер через несколько дней. «Доказательство Ричарда в вышеупомянутой форме было заверено Ричардом (le Latoner) и другими, а также теми, кто знаком с фактами».

Это из показаний Роберта ле Марешаля королевскому коронеру. Именно король выступал истцом против Джона из Ноттингема и арестованных по делу жителей Ковентри. Дело дошло до суда и было рассмотрено присяжными в 1325 году. Джон из Ноттингема умер в тюрьме. Жители Ковентри были объявлены присяжными соучастниками в колдовстве как таковом. Им также вменялись в вину «греховные действиями, повлекшие за собой преступление». Вышеупомянутый Роберт ле Марешаль «возвращался в тюрьму и должен был пребывать в заключении».

На этом фантастическая часть заканчивается. Все прочее лежит в строгом русле английского законодательства — дело слушалось в январе, имеется распоряжение о передаче дела в суд, вот заключенные, «подвергшие себя и свою страну опасности», и все остальное. Но что было дальше? Младший Деспенсер жалуется Папе (тому же Иоанну XXII), что ему угрожают маги. Папа Римский уверяет его, что, если он будет выполнять свои религиозные обязанности, то ничего с ним не случится, хотя письмо Деспенсера, возможно, подвигло папу на осуждение колдовства. Но все же, что это было? Выдумка Роберта ле Марешаля? Или Деспенсеры настолько восстановили против себя народ, что суд присяжных не стал настаивать на строгом наказании жителей Ковентри? Допустим, Ричард де Соу умер действительно при странных обстоятельствах; но способствовал ли этому какой-то магический ритуал, и каково на самом деле участие в нем жителей Ковентри? Понятно только, что даже если Роберт все выдумал, он должен был придать лжи убедительный характер, иначе кто бы ей поверил? Он считал, что его показания заслуживают доверия, но так же считали и все остальные. Еще он был уверен, что вполне респектабельные люди — во всяком случае, многие из них — поверят в подобный злой умысел. Да и все остальные тоже. Конечно, в этом случае никакого официального договора с дьяволом не было; просто люди нанимали убийцу, располагавшего сверхъестественными средствами. Между этим случаем и случаем леди Алисы Кителер вполне помещаются все упомянутые средневековые истории о колдовстве — от «черного человека», «презренного из презренных ада» с жертвенными петухами, облаткой с печатью дьявола до граждан, решивших использовать восковые фигурки, чтобы прекратить поборы приоратов и дворян.

Упоминания об этих двух видах колдовства мы встречаем на протяжении всего четырнадцатого столетия, но настоящее сражение между христианским миром и дьяволом начинается только в следующем столетии. К 1400 году мнения святого Фомы и других великих учителей церкви начали приносить плоды. Никто не оспаривал их аргументы, все-таки они были основаны на догматах и текстах. Явная ортодоксальность их авторов была общепризнанна. Средневековье завершалось довольно напряженно, чему способствовали и пандемия чумы, недаром названной Черной Смертью и Великий Раскол[70] В этих условиях концентрация на сверхъестественном неизбежно должна была ослабеть, но, конечно, не пропасть полностью. Возможно, этим обусловлены несколько печально известных судебных процессов в начале нового века. В 1419 году король Англии Генрих V публично заявил о том, что его мачеха Жанна Наваррская покушалась на его жизнь с помощью магии. В 1430 году Жанну д'Арк обвинили в поклонении демонам (конкретно — ручью, берущему начало от ключа и Дереву фей[71]). В 1441 году герцогиня Глостерская, жена регента Англии, была признана виновной в магической практике. В 1440 году Жиль де Ре, один из величайших лордов Франции, был предан смерти за поклонение дьяволу в сочетании с убийством детей. Все это время по всей Европе наблюдался рост подозрительности, ускорение судебных процессов, растущее применение пыток. Соответственно, признания добывались все быстрее и становились все более однотипными. Появляется множество книг, обсуждающих черную магию. Вносятся изменения в закон, позволяющие выносить более суровые приговоры, чем того заслуживало правонарушение. Таким образом, оправдывались пытки и казни подсудимых. Судьям необходимо было добыть сведения о дьявольских кознях. Что касается костров, сжигание становилось привычной мерой наказания, и никому не приходило в голову возражать против этого. Но в судьях все чаще пробуждается ужасное стремление к жестокости; в самом деле — процесс закончен, казнь близка, но этого же мало! Дьявол может отомстить, по рядам судей бежит опасливый шепоток, ад смотрит в лица, — примерно так думали участники судебных заседаний, и сердца их ожесточались! В 1462 году в ходе судебного процесса над четырьмя мужчинами и четырьмя женщинами в Шамуни один обвиняемый сначала отрицал вину, затем признался под пыткой. Приговор был объявлен светским судом; всем им предстояло сожжение. Но одна из осужденных, вдова по имени Пероннет, обвиняемая в «невыразимых преступлениях» (сексуальная связь с инкубом, поедание детей), перед костром должна была три минуты просидеть голой на раскаленном железе; а другого человека по имени Жан Грехауди, «растоптавшего распятие Господа нашего Иисуса Христа на тайном сборище», судьи обязали следовать к месту казни обнаженным. Там ему надлежало отрубить ногу, принудить целовать крест и только потом сжечь вместе с ногой. Так, по-видимому, и было сделано[72].

Возможно, стоит обратить внимание на некоторые подробности упомянутых выше случаев, поскольку они формируют образ врага рода человеческого, против которого (такова была идея) и на пользу которому (таков оказался результат) были направлены все эти ужасы, со временем только возраставшие. Эпизод с Генрихом V не очень характерен, если только не учитывать, что в нем, как и во многих других случаях, принимал участие священник. Капеллан королевы Жанны признался, что по наущению своей любовницы он готовился убить короля с помощью колдовства и некромантии; возможно, используя восковую фигурку, как в случае с Джоном из Ноттингема и Эдуардом II, или отслужив мессу против него. Поговаривали, что речь шла о заупокойной мессе, прочитанной над восковой куклой. Считалось, что таких мер достаточно, чтобы убить человека. Сколько раз будет прочитана месса, через столько дней человек и умрет. Жутко представлять, как священник читает заупокойную мессу, думая при этом о живом человеке! Он произносит слова «Requiem aetemam dona ei, Domine» («Даруй ему вечный покой, Господи»), а думает об убийстве. Говорят, что королева Жанна «представила смерть нашего лорда-короля настолько ужасным образом, что это трудно описать». Жанну Наваррскую отправили в Лидский замок в Кенте, ее земли и имущество конфисковали; капеллан брат Рэндольф был заточен в тюрьму. Впоследствии его убил безумный священник. Однако, король перед смертью издал указ о реституции и вернул земли.

О случае с герцогиней Глостер, двадцать два года спустя, известно больше. Это было одно из тех неоднозначных дел, которые можно было бы представить с одной стороны, как необдуманную попытку достичь вполне безобидных результатов, а с другой стороны, как расследование получения запретных знаний, но без какого-либо злого умысла; и, наконец, с третьей стороны, как серьезный случай колдовства. Похоже, Церковь была права, когда запрещала любые действия, связанные с магией, теоретические или практические. Теургия, как правило, окрашивает мир в более темные тона, чем на самом деле, а использование магии для личного познания, как и во многих других случаях, вырождается в использование для личной выгоды. Далее мы изложим факты, но знакомиться с ними следует с осторожностью.

Элеонора Кобэм, жена герцога Хамфри Ланкастерского герцога Глостера, брата короля Генриха V, дяди молодого Генриха VI и регента в период его отрочества, была женщиной страстной и амбициозной. В ходе суда выяснилось, что вызвать любовь герцога она смогла с помощью магии. Для этого она обратилась к женщине по имени Марджори Журдемейн, известной как Ведьма Ока Вестминстера — так называлась усадьба недалеко от Вестминстера. Генрих V прилагал немалые усилия, чтобы разыскать и обезвредить всех колдунов и ведьм; возможно, так на него подействовали опыты его мачехи. Время от времени среди других подозреваемых в магии оказывались и некоторые священники. Присутствовали они и в этом деле. Их тоже арестовали. В 1430 году был схвачен некий монах Джон Эшвэлл, «ordinae Sanctae Crucis London» (из Ордена Святого Креста в Лондоне), а вместе с ним и клерк по имени Джон Вирли. Их арестовали после допроса Марджори. Мы не знаем, какие отношения связывали монаха, клерка и Марджори, но известно, что всех троих отправили в Виндзор и там некоторое время содержали под стражей. Позже их освободили на основании ордера, выданного городским советом в мае 1432 года.

Герцог Глостер был женат на Элеоноре с 1431 года, а возможно, и раньше. Нет никаких доказательств того, что группа злодеев поставляла леди Элеоноре любовные зелья (если таковые вообще существовали). Но если будущая герцогиня действительно приобретала приворотные зелья у Журдемейн, можно предположить, что клерк и монах выступали посредниками. Нечто подобное могло произойти и теперь. Прошло девять лет. Журдемейн по-прежнему жила в Оке и, скорее всего, продолжала свою знахарскую практику, не очень ее афишируя. Герцогиня к этому времени сообразила, что приворотное зелье если и способно вызвать любовь, то сохранить ее едва поможет. По ее собственным словам, она хотела иметь ребенка от герцога, и решила пойти по проторенной дороге. На этот раз посредниками выступали два священника — Роджер Болингброк и Томас Саутвелл. Без Марджори, разумеется, ничего бы не получилось.

Показания Болингброка оказались подробнее показаний герцогини. Он категорически отрицал обвинение в государственной измене, но при этом признался, что по просьбе герцогини использовал приемы некромантии, чтобы выяснить ее будущее. За такое же прегрешение молодые римские патриции при Тиберии отправились на казнь. Примерно также действовали власти и теперь. Болингброк признался, что его знания будущего могли включать и вопросы жизни или смерти короля. Собственно, ему предстояло открыть герцогине, будет ли у нее ребенок и станет ли она королевой. Ей нужны были ответы на оба вопроса, поскольку речь шла о том, станет ли она родоначальницей королевской династии. Для этого необходимы два условия: смерть короля и любовь ее мужа.

Для решения поставленной задачи оба священника, безусловно, использовали магические навыки. Каноник Саутвелл отслужил тайную мессу над инструментами, которыми предстояло пользоваться Болингброку. Не было и речи о каком-либо договоре с дьяволом или привлечении к процессу демонов. Наоборот, скорее всего оба они полагали себя повелителями демонов, мастерами заклинаний, жрецами, способными вынудить ад открыть им любые тайны. Инструменты Болингброка были изъяты при аресте и демонстрировались во время казни. На эшафоте он предстал перед народом в одеянии некроманта, с колдовским мечом в правой руке и волшебным жезлом в левой. Здесь же присутствовало изображение его любимого рабочего кресла с другими атрибутами волшебства. Вокруг приговоренного висели его инструменты. Среди прочего присутствовали медные фигурки демонов, с которыми, видимо, торговались обвиняемые. Оба могли ответить и отвечали на любой вопрос, но с логикой у них было плохо, поскольку в результате их действий король-то должен был умереть. Обычно с этого и начинают убийцы.

Не следует забывать и о Марджори Журдемейн. Ее освободили из-под стражи, но поскольку подозрения в колдовстве оставались, поместили под надзор, чтобы не повадно было возвращаться к своему ремеслу ведьмы и знахарки. Обвинений в государственной измене против нее не выдвигалось. В отличие от знатных участников процесса, она торговала снадобьями и тем зарабатывала себе на жизнь. Если она и знала что-нибудь о том, как делать колдовские фигурки, то это были бы не медные демоны, а изображения людей, которых надо склонить к тому или иному чувству. Все тайные знания чернокнижников сводились для нее к обычной двери дома, за которой она варила свои зелья. Но шаг от высоинтеллектуальных магических упражнений до практики обычной ведьмы весьма короток и легок. Болингброк и Саутвелл, отслуживший мессу над инструментами, имели в виду одно, но получилось-то совсем другое. Великие мастера часто попадают в такую ловушку. Рано или поздно они прибегают к помощи низшей магии, и тогда — все, они пропали.[73]

Среди восковых фигурок, изготовленных Болингброком, оказалась одна, по мнению обвинения, изображавшая молодого короля; подсудимый утверждал, что фигурка была необходима для предсказаний судьбы будущего ребенка герцогини. Суд посчитал сей факт покушением на человеческую жизнь. Король не должен умирать, чтобы освободить трон для леди Элеоноры Кобэм; герцог не обязан возвращаться в постель своей жены, хотя он и согрешил, пребывая там. Приговор был вынесен против всех обвиняемых. Саутвелл умер в тюрьме. Болингброка перевели из Лондонского Тауэра в Тибурн, и там он был «повешен, выпотрошен и четвертован; его голову бросили на Лондонском мосту, одну четверть тела выставили в Херефорде, вторую — в Оксфорде, третью — в Йорке и четвертую — в Кембридже». (Два университета удостоились этой чести, наверное, в назидание возможным практикующим магам.) Марджори Журдемейн в конце концов была сожжена в Смитфилде. Герцогиню король пощадил; она покаялась, три дня ходила по улицам Лондона босая, с распущенными волосами, держа в руках свечу весом в два фунта, а затем была сослана сначала в Честер, а затем в замок Пил на острове Мэн; там у нее было время обдумать свои честолюбивые замыслы и пожалеть о том, что она выбрала для их осуществления столь извилистый путь и связалась с ведьмой.

Во Франции мы знаем два случая, относящихся к нашему предмету исследования. Оба касаются людей, связанных друг с другом определенными отношениями. Правда, после знакомства жизнь этих людей складывалась совсем по-разному. 23 февраля 1429 года в толпе собравшихся в большом зале замка Шинон, где размещался двор дофина Франции, встретились два известных человека, мужчина и женщина. Мужчине исполнилось двадцать пять лет, он был одним из великих лордов Франции, образованным человеком и воином. Звали его Жиль де Ре. Вторым персонажем была семнадцатилетняя девушка, неграмотная крестьянка, пылкая Жанна д'Арк. Дофин решил принять ее, и в свите дофина Жиль де Ре ее и увидел. Видимо, вслед за дофином, эта крестьянка очаровала его. Двор и армия приняли Жанну, и Жиль де Ре не стал исключением. В дальнейшем он не раз доказывал свою преданность Жанне, сопровождал ее везде, принимал самое активное участие во всех ее битвах. Он охранял конвой с продовольствием в осажденный Орлеан. Ему было доверено внести освященное миро для коронации дофина в Реймский собор. Жиль де Ре сопровождал дофина и архиепископа Сен-Реми на церемонию коронации. Жанна, к этому времени достигшая вершины своей славы, любила Жиля де Ре, как, впрочем, и Дюнуа, и Д'Алансона, и других ее друзей-солдат, и называла его «правдивым и смелым». Он в большой степени финансировал ход войны, сражался бок-о-бок с Девой, всячески оберегал ее в бою. Вместе они одержали множество побед над англичанами. За свои подвиги Жиль де Ре в двадцать пять лет был пожалован титулом маршала Франции, а на его гербе красовались геральдические королевские лилии.

Однако его не оказалось рядом в тот день, когда Жанну предали и пленили. Он выполнял какое-то военное поручение. Их судьбы разделились, и, что еще более прискорбно, разделились их души. Жанну бросили в тюрьму. В тюремной камере она могла опираться только на свою веру в Господа и в голоса, не оставлявшие ее долгое время. Возможно, до самого последнего мига она надеялась, что король сделает хоть что-то для ее спасения, а когда эта надежда умерла, остались только отчаяние и вера в Царство Небесное. Судьи попытались убедить Деву в том, что вера в Господа и в голоса противоречат друг другу. Она утверждала обратное и настаивала на реальности своих видений. Заметим, что через несколько лет церковные власти согласились с ее утверждениями, а столетия спустя Церковь пересмотрела свое решение и возвела Деву в ранг святых. Но до этого было еще далеко. Вселенская Церковь пятнадцатого века весьма скептически относилась к откровениям, полученным без ее разрешения, что ярче всего выразилось в словах епископа, сказанных им Уэсли: «Сэр, это признание в особом откровении Святого Духа — ужасная вещь, очень опасная вещь».

Победоносная война Девы против англичан была вообще подозрительной, и суд с особой активностью взялся за рассмотрение ее деталей. Но основное внимание вызывали те прямые сверхъестественные откровения, на которых настаивала Дева. Возможно, дофин должен был вмешаться в ход судебного разбирательства, другие короли в подобных обстоятельствах наверняка вмешались бы. Но следует помнить, что суд над Девой был церковным судом, и действовал на законном основании. Даже французские церковники никогда особенно не благоволили к Жанне, и суд на ней стал для них серьезным испытанием. Им вполне хватило ума, чтобы сообразить: ее победы ничего не доказывают по части природы той помощи, которая ей оказывалась свыше. Ад может дать человеку все что угодно столь же легко, как и небеса; и, как ни странно, французы, особенно французские церковники, вовсе не рвались гореть в аду ради военных завоеваний. Тишина и покой, объявшие французский суд и армию во время судебного разбирательства, отчасти объясняются тем фактом, что это был именно церковный судебный процесс.

Разбирательство шло долго, неторопливо и тщательно. Обвинение включало два пункта, и оба грозили заключенной самыми тяжкими последствиями. Дева вела себя так, что вызывала самые серьезные подозрения в слишком вольном обращении с незримым миром. Она требовала помощи от небес, ее захватили в мужском платье, она командовала армией — все это никак не укладывалось в понятия порядка и приличий. Ее неоднократно просили передать подробности получаемых откровений, но Жанна категорически отказалась сообщить их инквизиции. «Я не стану передавать их вам, даже если это будет стоить мне головы; они были даны мне и только мне, мой тайный защитник знает о них все, а мне запрещено говорить о них». Но так же говорили многие ведьмы в Каркассоне, в Тулузе, в Швейцарии, в Англии — все они ссылались на своего «тайного защитника». От нее требовали произнести молитву Господню; она отказалась — по крайней мере, отказалась читать молитву в открытом суде. Судьи настаивали, она отказывалась. «Если это будет на исповеди, я готова прочесть молитву».

Процесс продолжается: «И когда снова многократно мы стали у нее требовать этого, она сказала, что не скажет Pater noster и пр., если мы ее не выслушаем на исповеди. Тогда мы сказали, что охотно ей выделим одного или двух нотаблей, родным языком которых является французский язык и в присутствии которых она произнесет Pater noster[74] и пр. На это Жанна ответила, что не скажет им молитву, если они не будут ее выслушивать на исповеди. … И снова, и многократно мы, вышеупомянутый епископ, убеждали и требовали от той же Жанны, чтобы она соизволила дать клятву в том, что будет говорить правду по вопросам, затрагивающим нашу веру. Эта же Жанна, преклонив колени, возложив обе руки на книгу, … клятвой обязала себя говорить правду относительно того, что будут спрашивать у нее касательно вопроса веры, и что она будет знать, не выставляя при этом ранее упомянутого условия, т.е. того, что никому не скажет и не откроет сделанные ей откровения»[75].

Надо заметить, что Жанна была в своем праве. Канонизация показала, что Святой Престол одобряет ее действия. Но ее упрямство на суде существенно навредило ей в глазах двора; там не могли понять, почему она противится простым, на первый взгляд, вопросам, если только она действительно не связана с теми силами, которым желательно скрывать свои действия от Церкви Божьей.

Именно в этих условиях суд перешел к вопросу о голосах и видениях. Жанна говорила о голосе, звучавшем из яркого света. Это как-то мало походило на прочие многочисленные рассказы о высоких черных мужчинах. Жанна сказала, что голоса пробудили ее, но отрицала телесные ощущения при этом. Ее спрашивали, есть ли у ее голосов лица и глаза? На это она ответила: «У нас даже дети знают, что за правду могут запросто повесить». И все же она настаивала на явлениях ей святых. Наверняка, в умах некоторых членов суда не раз мелькали подозрения в том, что без инкуба здесь не обошлось. Прямой вопрос об этом так и не был задан, хотя следствие подошло к нему вплотную. Деве задали вопрос: «Как вы узнаете, является ли тот, кого вы видите в своем воображении, мужчиной или женщиной?» Ее спрашивали, ощущает ли она во время своих видений внутренний жар? Ее спрашивали о волшебных свойствах ее меча, ее знамени, о том, ведомо ли ей будущее, и о том, предупреждали ли ее голоса о той участи, которая ее ожидает? Вопросы о заклинаниях и гаданиях так и носились в воздухе, но озвучены были другие: о ее кольцах, о тайном знаке, который она дала королю, об исцелении ребенка; о предупреждении, будто бы епископу Байё грозит опасность из-за его участия в суде[76]. Её спрашивали, угрожает ли она или ее небесные покровители судьям? Как только мысль о возможных угрозах пришла в голову судьям, стало ясно, что процесс не мог закончиться ничем иным, кроме как осуждением.

Святая Жанна оставалась неколебимой. Она сказала, что первый голос велел ей быть доброй и идти в церковь; она сказала: «Никогда я не просила ни о чем, кроме как о спасении моей души». Она утверждала, что повиноваться голосу есть святая обязанность любого христианина. Но все знали, что священники могут быть колдунами, а набожные женщины — ведьмами. Даже слово «Бог» трактовалось неоднозначно. Они спросили ее, узнает ли она дьявола, если он явится в образе ангела, и будет ли такое явление к добру или ко злу? Жанна ответила, что вполне способна разобраться, говорила ли она со святым Михаилом или с самозванцем. Отчасти ее ответы выглядели удовлетворительно, однако оставался главный вопрос. В основе всех ее ответов, в основе ее преданности Богу лежала тайна, общение с некими сущностями иного порядка. Но какого именно?

Жанне задавали вопросы о ее детстве. Рядом с деревней Домреми росло «Дерево фей»; неподалеку бил ключ с целебной водой. «Старые люди говорили, что феи живут в кроне этого дерева». Жанна не считала фей злыми духами. Следствием было установлено, что она вместе с другими вешала гирлянды на дереве, и что пела под деревом, «мы больше пели там, чем танцевали». Она утверждала, что гирлянды предназначались для иконы св. Марии Домреми. Люди говорили, что именно под Деревом Фей Жанна получила свое первое откровение и наказ спасти Францию. Так, в частности, говорил брат Жанны. Судьи задавали вопрос о «тех, кто летает по воздуху с феями». Жанна ответила: «Я никогда не видела таких. Говорили, что они приходят по четвергам, только я в это не верю. Думаю, это колдовство». Ее обвиняли в том, что она носила с собой мандрагору. Жанна это отрицала, хотя и призналась, что мандрагора росла рядом с Деревом Фей.

Из допросов становится ясно, что любой суд счел бы крайне подозрительным все эти подробности. Мы привыкли думать, что ее незримые наставники происходили из небесных высей. Суд допустил, что они могут быть злыми духами. Местечко Домреми имело сомнительную репутацию. «Тех, кто летает по воздуху» вполне достаточно, чтобы заподозрить неладное. Жанна согласилась обратиться к папе, как к последней инстанции, способной решить ее участь. Но она не дала обещания подчиниться его решению. Председатель суда утверждал, что ее вера в небесных помощников (которых она должна была считать злыми духами) равносильна договору с дьяволом. В конце концов суд вынес приговор. Жанну объявили виновной в идолопоклонстве, союзе с демонами и других гнусных прегрешениях и в мае 1431 года сожгли. За этой казнью крылась внушенная всему христианскому миру боязнь «тех, кто летает по воздуху».

В ноябре 1430 года Жиль де Ре попытался безуспешно атаковать Руан с целью освободить Жанну, и после этого до конца следующего года о нем ничего не слышно. Известно, что он вернулся в свой замок. Маршалу Франции исполнилось двадцать восемь лет, и вся жизнь была впереди. Он считался одним из самых богатых лордов Франции. Наследник знатнейшей семьи, получивший прекрасное образование, он воспитывался почти в королевских условиях, но… женщин вокруг него практически не было. Одинокая юность способствовала развитию вкуса к наукам, он прекрасно разбирался в редких рукописях, владел древними языками, но жил анахоретом. Впоследствии, признаваясь в своих преступлениях, он скажет: «Не знаю, почему, но я сам, без чьего-либо совета, решил действовать подобным образом, исключительно для удовольствия и удовлетворения похоти; мне это нравилось, не иначе как дьявол толкал меня на этот путь. Все началось восемь лет назад; в тот самый год, когда умер мой родственник, лорд Сьюз. Случайно зайдя в библиотеку его замка, я нашел там книгу на латыни о жизни и обычаях римских цезарей, написанную ученым историком по имени Светоний; упомянутая книга была украшена очень хорошо прорисованными изображениями, дающими представление о нравах языческих императоров. Я читал, как Тиберий, Каракалла и другие Цезари похищали детей и получали удовольствие, предавая их мучениям. В тот же вечер я начал поступать так же, следуя рисункам в книге». Он полагал, что ужасные забавы кесаря развлекут и его самого, поскольку по званию, богатству, власти он мало уступал кесарю; оказалось, что и вкусы у них весьма схожи.

Но пока Жиль де Ре не обрел настоящей силы и власти, он все же сдерживал свои низменные инстинкты. К тому времени, как Дева покинула Домреми и отправилась к дофину, де Ре сражался под знаменами своего повелителя герцога Бретани. Он заслужил славу удачливого военачальника, вступил в брак, ради увеличения и без того не малого богатства и к несчастью жены, которая никоим образом не способна была отвлечь его. Уже тогда он проявлял интерес к гомосексуальным связям и отличался некоторой излишней жестокостью. А потом встретил Жанну.

Женщины его не интересовали, а вот к детям он был неравнодушен. Его влекли их еще не сформировавшиеся тела, их красота и простота. И тут перед ним внезапно возникла полуженщина, полуребенок, в мужской одежде, благочестивая, но способная общаться с незримым миром, несомненно девственница, однако владевшая копьем и мечом, этакий ангел, имевший отношение и к небесному, и к земному воинству. Ее телесная и душевная энергия поразили его, а воображение потребовало стать телохранителем и наставником Девы в боевых искусствах.

И вот он ее потерял. Жанну сожгли как еретичку, идолопоклонницу, предсказательницу и пособницу демонов. Жиль де Ре считал Деву божеством и совершенно не задумывался о том, чью сторону она представляет. Это просто не имело для него значения. На какое-то время оба этих неудержимых воина сумели объединить разные миры ради победы на поле боя. Когда Девы не стало, Жиль де Ре некоторое время жил затворником в своем замке, потом перебрался в другой замок, занялся его обустройством, собрал вокруг себя людей, близких по духу и интересам. Они составили для него некое подобие окружения Цезаря. А потом он услышал пение мальчика в церковном хоре в храме Святого Илария в Пуатье.

Прекрасный голос и красивое лицо — этого оказалось достаточно, чтобы заманить мальчика обещанием большой награды в замок. Он пришел, и голос спас его; новый хозяин не мог сразу же потерять столь ценное приобретение. Вместо него нашлись другие, для них были приготовлены специальные комнаты в замке, а потом их тела сбросили в сухой колодец. Де Ре писал о своих «развлечениях Цезаря»: «Я рассказал об этом нескольким людям, в том числе Генриету и Понту, которых я наставлял для подобного рода развлечений. Упомянутые люди помогали тайно избавляться от тел и подыскивали новых детей для моих нужд. Тела детей бросали в чан у подножия башни, а затем сжигали за исключением нескольких красивых голов, которые я держал в качестве реликвий. Теперь я не могу точно сказать, сколько из них было сожжено и убито, но, безусловно, не меньше двух десятков в год».

Жиль де Ре перебрался в замок Машекуль. Здесь он поначалу разнообразил свои развлечения, но суть их не менялась. Что же касается внешней деятельности, то он основал Фонд в честь святых невинных. В ведение фонда он передал немалый земельный надел, а попечителями назвал герцога, короля и даже Папу Римского. Тем самым Жиль де Ре рассчитывал заручиться заступничеством весьма влиятельных лиц, само положение которых Церковь не ставила под сомнение.

Отметился маршал Франции и в качестве мецената. Если фонд был основан в начале 1434 года; то уже к концу года он представил в Орлеане пьесу «Орлеанская мистерия», посвященную памяти Девы. Жиль де Ре полностью финансировал не только ее создание, но и бесплатные представления на протяжении десяти месяцев. Постановка стихотворной пьесы поражала богатством сценического воплощения. На премьере присутствовал король. На сцене разворачивалось действие с его участием, он вновь видел Деву и ее соратников, а роль лорда Жиля де Ре исполнял сам Жиль де Ре.

Именно в этот момент де Ре начал алхимические исследования. Ему нужны были деньги. Создание фонда и театральная постановка значительно подорвали его финансовое положение. Не оставил он и прежние занятия. Пытки и убийства детей продолжались. Он отправил верного священника в Италию — во Флоренцию, где он установил контакт с сатанистами. Вернулся посланец вместе с адептом тайных наук священником Франческо Прелати. Такой противоестественный союз священства и черного искусства вполне вписывается в пеструю картину христианского мира. Так было в случае с Урбеном Грандье[77] в 1634 году и с аббатом Гибуром[78] в Париже в 1673 году.

Под руководством Прелати был проведен полный магический ритуал заклинания дьявола, а завершился ритуал человеческой жертвой. Когда позднее де Ре признавался в своих прегрешениях, он все еще рассчитывал на спасение, но и не только на него. Он всеми силами пытался усидеть на двух стульях: с одной стороны, остаться христианином, а с другой — продолжать получать удовольствие от страшного общения с детьми. К тому же эти невинные жертвы годились для вызова дьявола или для жертвоприношений. Пусть Прелати проводит свои сатанинские обряды, но де Ре стремился к большему. Разумеется, при этом он мог потерять душу, но все еще надеялся совместить несовместимое. С людьми так бывает нередко, поэтому вряд ли стоит отказывать де Ре в таком желании.

Обряды продолжались, как и жертвоприношения. Однажды участникам показалось, что результат достигнут. В зале раздались нездешние голоса. Де Ре выскочил за дверь, а когда вернулся, застал Прелати за пределами магического круга на полу и без сознания. В рассказах о колдовских обрядах такое грубое вмешательство из-за предела упоминается не раз. Насилие вообще не редкость в рассказах о колдовстве. В магических кругах говорили, что являвшийся демон часто избивал тех, кто был недостаточно усерден во зле, даже в небольших ковенах председательствующий мог избить того, кто не выдерживал испытаний в ходе церемонии посвящения. Например, об этом говорилось во время известного процесса ведьм в Северном Бервике в 1590 году. Франческо Прелати не скоро пришел в себя.

Мальчиков собирали в замок всеми возможными способами. Иных убеждали, других приманивали деньгами, третьи приходили сами просто из любопытства. Но рано или поздно должны были возникнуть подозрения. Так и случилось. В 1440 году епископ Нантский на проповеди сообщил прихожанам, что ему стало известно о гнусных преступлениях маршала Жиля против малолетних детей. Инквизиционный трибунал начал расследование. Поначалу дело не предавали огласке, но слухи возникли очень быстро. Слуги Жиля де Ре начали разбегаться. В этот момент Жиль в ходе очередной тяжбы о церковных землях захватил в заложники священника. Скоро он освободил его, но было уже поздно. В июле 1440 года епископ выдвинул против маршала обвинение и направил его герцогу Бретани и королю Франции. В сентябре де Ре и те, кто к этому времени еще оставался в замке, были арестованы. Провели обыск и якобы нашли останки одного тела. Прелати скрылся.

Церковный суд под председательством епископа Нанта провел заседание, но выдвинул лишь незначительные обвинения. Тем временем светский суд под председательством Пьера де Лопиталя, канцлера бретонского парламента, проводил собственное расследование, и как только появились достаточные основания, церковные обвинения были пересмотрены и расширены. Жиль, представший перед светским судом, заявил, что собирался передать свое имущество Церкви, а часть раздать бедным, после чего принести монашеские обеты. Пьер де Лопиталь ответил на это, что должны быть соблюдены церковные и светские законы. Оба суда работали, как обычно, при полном взаимопонимании. Были схвачены соучастники обвиняемого, и в том числе Прелати. Зачитали его показания. Де Ре все отрицал. Ему угрожали пытками. Он признался. Ему было приказано прочитать признание в открытом судебном заседании. Он согласился. Последующее демонстрирует весь ужас и снисходительность средневековья.

Жиль начал читать. Он был одет в черное; признание было полным и подробным. Ровным тяжелым голосом он описывал убийство за убийством, мучения за мучениями, отвратительные подробности следовали одно за другим. В зале кто-то закричал. Голос маршала не дрогнул, продолжая нагромождать страшные сцены. Епископ Нантский встал; де Ре замолчал. Епископ подошел к Распятию, которое висело над судейскими креслами, и закрыл его тканью. Подобные зверства не следовало слышать даже этому резному изображению. Жиль де Ре просил прощения у Церкви, короля, родителей умерщвлённых им детей, сказал, что страшится небесного суда и попросил всех, кто мог его слышать в ту минуту, молиться о спасении его души. Епископ подошел к заключенному и обнял его, молясь вслух об очищении заблудшего от грехов и об искуплении несчастной души. Так они и стояли. Как и жестокие пытки, это тоже было средневековьем.

Маршал Франции барон Жиль де Ре был осужден и казнен вместе с двумя своими телохранителями 26 октября 1440 года. По приговору после повешения тело надлежало сжечь, но после символического разведения огня его выдали семье осужденного. Перед казнью де Ре проповедовал покаяние, вселял веру и надежду в других осужденных, умолял родителей убитых детей молиться за него. Он призывал на помощь Святого Михаила. Он умер. Все произошло очень быстро. Народ молился за его душу.

Несмотря на последовавшую официальную светскую реабилитацию, похоже, что вся эта история была правдой. Чтобы этого не происходило впредь, были приняты новые законы против колдовства. Эти законы и верования, стоящие за ними, теперь надлежало упорядочить. Но при этом нельзя забывать о невинно убиенных детях и их убийце — маршале и пэре Франции, бароне Жиле де Ре[79].

Глава шестая. Молот ведьм

Ко времени казни Жиля де Ре в 1440 году, в Швейцарии, в Бейле уже жил мальчик по имени Якоб Шпренгер. Было ему года два-три. В 1452 году он стал доминиканским монахом в Бейле, а 1480 года уже занимал пост губернатора немецких провинций и главного инквизитора Германии. В 1484 году с ним работал еще один доминиканец, отец Генрих Крамер (Инститорис). Вместе два этих набожных священника написали знаменитый труд, названный «Malleus Maleficarum» («Молот ведьм»). Он был опубликован около 1490 года или немного позже. Одновременно папа Иннокентий VIII издал энциклику, определяющую юрисдикцию авторов в германских княжествах. «Молот ведьм» на протяжении веков служил для католической церкви руководством по борьбе с колдовством.

Malleus Maleficarum — очень интересная работа. Это большой труд, содержащий огромное количество деталей, особенно в части гипотез и оценки доказательств, вполне претендующий на серьезную научную работу. У нашего сегодняшнего сознания чтение этой книги ничего кроме отвращения вызвать не может, но надо помнить, что и наше сегодняшнее сознание было бы столь же отвратительно для авторов этой работы. Авторы постоянно ссылаются на основные принципы, по их мнению, понятные любому просвещенному уму. Если бы они могли предположить, что их труд будет прочитан людьми, практически отказавшимися от этих принципов, они, возможно, начали бы с доказательств истинности этих принципов, а может быть, сослались бы на других авторитетов, таких как святой Фома Аквинский, положивший начало целому философскому направлению. Но они не стали этого делать, потому что были уверены в незыблемости авторитетов отцов Церкви. Но, конечно, им было ведомо и другое мнение, вот потому-то они и написали свою книгу.

Книга для своего времени получилась первоклассная. Она дает прекрасное представление о бреде полусумасшедших сексуальных маньяков. Разумеется, они и сами занимались сексом, поскольку он есть неотъемлемая часть человеческой жизни, но в книге нет признаков повышенного интереса к этой теме. Прежде всего их занимала католическая вера, способы ее насаждения и борьбы с угрозами в ее адрес. Они тщательно изучили природу этих угроз, успехи и поражения в борьбе с ними, а также наилучшие способы борьбы с ересями. Они исправляли ошибки, наставляли невежд и направляли их действия.

И несмотря на это, книга стала одной из самых страшных из когда-либо написанных. К такому выводу приходишь на основании трех соображений. Во-первых, принципы «Молота ведьм» полностью ошибочны с точки зрения современного учения католической церкви. Во-вторых, даже если считать верными общие принципы, то можно смело утверждать: их воплощение в жизнь настолько чудовищно превосходит необходимость им следовать, что можно считать систему вышедшей из-под контроля. В-третьих, доказательства, приводимые авторами, недостаточны и ненадежны.

Авторы понимали (или думали, что понимают) растущую интенсивность нападок на веру. На современном языке, они требовали соблюдения жесточайших мер безопасности и призывали не допускать самоуспокоенности. Да, они боялись, но их страх не был личным озлобленным страхом, он принимал форму общественнозначимую. Так святой Павел боялся за своих новообращенных или Джон Уэсли — за своих учеников[80]. В основе их страха лежало убеждение, что человеческие души могут быть прокляты, а учение католической церкви направлено на искупление человеческой души и дарует небесное блаженство. По их мнению, против этого учения выступают немалые силы, и первейшей фигурой, обладающей злой могущественной волей, они назвали дьявола.

Атака дьявола на церковь созвучна его природе. «Молот ведьм» определяет эту природу и демонстрирует греховность дьявола. Именно эти представления наиболее интересны для рассмотрения проблемы колдовства. Дело не в желании дьявола сравняться с Богом, дело в том, как он хочет этого достичь. Он желает, чтобы любое благословение на Земле исходило только от него. Поскольку он некогда был первым на небесах, все прочие существа в подлунном мире должны получать любые блага только от знатнейшего по своей природе. Именно этого дьявол просил у Бога, и если бы ему была дарована такая милость, никакого бунта бы не случилось. Это, и только это стало его ошибкой и его главным грехом; для всех, кто зависит от него, он хотел быть единственным источником добра. Наверное, это не самое редкое желание для человека.

Казалось бы, именно так и происходит с волшебниками и ведьмами. Но есть разница между обычными и даже не совсем обычными искушениями людей и этим конкретным соблазном. «Его основной мотив, — наставляет „Молот ведьм“, — состоит в том, чтобы нанести величайшее оскорбление Божественному величию, узурпировав для себя создание, преданное Богу, и, таким образом, надежно обеспечить будущее проклятие своему ученику. Вот что есть его главная цель». В результате дьяволу приписывают силу, от которой, словно от Творца, зависит сила его подчиненных. Фраза, которая, как говорили, создала адскую пародию на молитву «Отче наш», звучит так: «Отец наш, который ходил на небесах». Первые два слова подразумевают верховенство дьявола и становятся основой всех договоров с ним. Колдовство, согласно «Молоту ведьм», основано на договоре, молчаливом или высказанном. Но даже если договор заключен молча, он ставит своей целью осквернить Бога и причинить вред Его созданиям. Он есть зло, не только в частности, но и в целом, и не только по отношению к людям, но и по отношению к Богу.

Молитва, в исковерканном виде ставшая заговором, ставит целью создание новых отношений, отличных от органических отношений, существующих в божественных принципах вселенной. Вопреки этим принципам дьявол желает быть подателем всего и вся; ведьма обязана относиться к дьяволу как к отцу и подателю всех благ. В «Молоте» говорится, что для успешного колдовства должны совпасть три вещи: дьявол, ведьма и божественная воля. Здесь мы наблюдаем три духовные воли — первые две в действии, третья приостанавливает свое активное вмешательство. В данном случае божественное волеизъявление становится как бы более интимным, чем при любом другом греховном деянии, поскольку здесь человек грешит против самого себя. Колдовская сила начнет действовать при соблюдении четырех условий: (1) отречение от Веры; (2) преданность дьяволу; (3) принесение ему в жертву некрещеных детей; (4) потворство страстному вожделению инкуба или суккуба. Не все из этого непременно должно присутствовать на момент испытания, но соблюдения этих условий необходимо и достаточно для проклятия.

Здесь есть один интересный вопрос, который прямо не обсуждается в «Молоте», а именно — отношение дьявола к материи. Были и будут всевозможные дискуссии на тему, как далеко может зайти духовная сущность (не Бог) по пути воздействия на материю. Но речь ведь не только об этом. В любых проявлениях дьявольской сущности невозможно не ощутить сильнейшего стремления темных сил вобрать в себя всю материю вселенной. Старая легенда о рождении Мерлина при участии злых сил дает еще один пример. Некоторые авторы говорят о желании Бога объединить Себя с материей; великие христианские врачеватели считали, что Воплощение произошло бы даже в том случае, если бы человек не был падшим. Дух жаждет воплотиться в материи, как материя устремлена к духу. Падшие ангелы — это чистый дух. Но этого для них мало. Светлые ангелы имеют праведные желания и могут влиять на тела людей через их воображение или даже с помощью видений. Но в пресуществленное тело они войти не могут, не могут стать ни его частью, ни его качеством. «Ангельская и человеческая сущности совершенно отличаются друг от друга». И ангельские силы не станут нарушать эти святые пределы; они подчиняют свои желания своей природе. С демонами дело обстоит иначе. Как в старом предании о Стражах Израиля, так и в новых преданиях христианского мира, стремление к материи ведет от первозданного хаоса к упорядочению; демоны стремятся обрести воплощение в телах людей. И чем больше в них страсти, тем сильнее их желание воплощения. «Молот» утверждает, что одним из самых надежных способов защиты от колдовства является Имя Иисуса, за которым следует великое утверждение Иоанна: «Et Verbum Caro factum est» («И Слово стало Плотию»). Герхард ван дер Леу рассказывает о том, как трое шли по дороге и двоих из них внезапно ударило молнией, затем в воздухе прозвучали голоса: «Убьём и его», на что другой голос отвечал: «Не можем, потому что он сегодня слышал «Слово плоть бысть»; тогда он понял, что спасся, потому что утром он участвовал в евхаристии, а в конце её звучит Евангелие от Иоанна «В начале было слово»[81]. Исходя из этого основным моментом испытания ведьмы на суде предлагалось сделать слова из Библии: «В начале было Слово». Затем Библию следовало подвесить к пальцу подозреваемой; если она действительно ведьма, ей не выдержать бремени, и она рухнет на пол. Мы бы не назвали испытание эффективным, но этот фрагмент представляется довольно важным.

Действительно, схватка между официальной церковью и ее антагонистами для того поколения носила ожесточенный характер. Внимание сосредоточивалось на тех частях души и тела, которые подвергались наиболее яростным атакам демонических сил. Двумя смерными грехами признавались блуд и идолопоклонство, хотя в некотором смысле это был один и тот же грех. В основе его лежит подмена образа Всемогущего Бога другим, ложным образом, будь он человеческим или демоническим. И там, и там грешник ставил себя на место Вседержителя, считая, что сам способен устанавливать для себя законы. «Молот» утверждает, что демонические силы используют образы инкубов и суккубов вовсе не для получения удовольствия, поскольку духи не имеют ничего общего с существами из плоти и крови, а только лишь для злого умысла, удовлетворения дьявольской злобы и совращения людей. Человек (как говорил более поздний писатель) — единственное существо, с которым дьявол может общаться, а злоба — единственный доступный ему метод.

Демоны могут действовать только в установленных для них пределах. Они создают некое подобие физических тел, сначала формируя эфирный образ, затем аккумулируют в нем столько грубых паров, сколько смогут, и таким образом делают образ зримым и осязаемым. Но демон, создающий и контролирующий образ, не связан с ними, не видит и не слышит через него. Если возникает необходимость имитировать речь, они вызывают возмущение в воздухе, приводящее к звукам, не похожим на голоса, а смысл сказанного передают непосредственно в сознание человека. Но телесных слуха и зрения они лишены, хотя способны воспринимать мир гораздо тоньше, чем обычные человеческие тела. В этом они не похожи на людей, созданных по образу и подобию Господа, впрочем как и во всем остальном.

Но сколько бы они не тщились создать подобие любви, все, на что они способны, — это передавать семя от одного живого существа другому. Суккуб получает его от мужчины, инкуб передает женщине. Ни один демон не способен произвести на свет новую жизнь. Они не обладают необходимой для этого энергией. Ребенок, родившийся в результате такого переноса, в любом случае рождается человеком, а не демоном. Ребенок, рожденный от связи волшебника и ведьмы, будет только человеком и ни в коей мере не ребенком дьявола. Только однажды нематериальная сила воздействовала непосредственно на материальную основу — когда та великая формирующая энергия, которую мы называем Духом, перешла во чрево Девы, и она зачала. Сатанисты называли ее аномальной женщиной.

Но сами ведьмы были вполне материальными, а их воля была волей обычного смертного человека. Это существенно облегчало дьяволу достижение его целей. Даже если между ними не было никакой другой связи, простой энергии злобы было вполне достаточно. Злоба названа главной характеристикой дьявола, и она же питала его порождения. Фрагмент «Молота», в котором называется «самый обильный источник ведовства», выглядит весьма реалистично. Таким источником считается «ссора между незамужними женщинами и их любовниками» — вот что питает реку злобы. Многие ведьмы признались (по словам авторов «Молота»), что именно с этого момента они взрастили в себе великую злобу на веру и таинства Церкви. Злоба стала для наших писателей эталоном духовного греха. Сам дьявол сохранял некоторое благородство, несмотря на свои амбиции, пока злоба не одолела его. Он считал себя обездоленным. Это чувство породило злобу, а на ней взросло его презрение ко всему тварному миру.

Этой в принципе правильной точки зрения придерживались инквизиторы, и у нас нет оснований полагать, что сами они были людьми злыми. Однако в повседневной практике им приходилось сталкиваться с немалыми трудностями. Дело в том, что некоторые из обвиняемых в колдовстве жили вполне религиозной жизнью. Они ходили в церковь, исполняли свои христианские обязанности, исповедовались. В трактате, написанном в Савойе около 1450 года, так и говорилось, что многие колдуны часто причашались и исповедовались. Видимо, автор располагал фактами: некоторые из казненных жили именно так. На фоне общего пренебрежительного отношения к исповеди в конце средневековья такие люди, вероятно, были особенно заметны. Но их все равно казнили как колдунов.

Что же из этого следовало? Формально, праведная жизнь должна была служить доказательством невиновности. Следовательно, другие доказательства оказывались ложными. Разве это не ставит под сомнение всю судебную систему инквизиции? Может быть, монахи-интеллектуалы и думали об этом, но вряд ли видели проблему так отчетливо. Как и любые другие создатели схем, они должны были заметить сложность еще до ее появления и приготовиться к ней. Естественно, они помнили слова святого Фомы Аквинского, развивавшего идеи святого Августина (о роковое имя!) о том, что деяния неверных, по одной только причине их неверности, хотя сами по себе они добры, все же являются смертным грехом: пост, разумеется, хорош, но если сарацин постится, соблюдая правила ислама, это смертный грех. Если же сарацин честен, так сказать, естественным образом, даже если он мусульманин, это допустимо. Ведь сарацин не заключал договора с дьяволом. А вот ведьма заключала. Следовательно, ведьма может быть по-человечески добра, но вся ее жизнь все равно подчинена злу.

Таким образом, магия, используемая ведьмами для исцеления, является злом. Если это происходит с согласия дьявола, это зло, и если ведьма действительно ведьма, то никак иначе и быть не может. Иногда можно тщеславию противопоставить тщеславие, иногда можно пользоваться заклинаниями, но даже если она не заключала договор, все плоды на злом древе — зло, а на добром древе — добро. То есть сначала следует заключение о природе древа, а затем — о его плодах. Вообще-то, такой способ судить предположительно предоставлен только Богу…

Колдун, принимающий причастие? Интересно. Не пахнет ли тут черной мессой? Инквизиторы безусловно слышали о вызовах демонов для разных кощунственных целей, но нигде в «Молоте» не говорится о богохульственном использовании освященных предметов — дискосе, потире, облатке. Инквизиторы прежде всего боролись с лицемерием, маскирующимся под видимой преданностью истине. Самые злобные проявления падшего мира обычно скрывались именно под маской лицемерия.

Такой аргумент разом уничтожил половину доводов любой защиты. Праведная религиозная жизнь переставала быть свидетельством невиновности с того момента, когда кто-нибудь из несчастных выкрикивал на дыбе имя демона, которого от него добивались. Возможно, все происходило не совсем так. Но с благословения судей подсудимые готовы были использовать любой шанс.

В «Молоте» большое внимание уделяется проблеме деторождения, и не только в связи с инкубами и суккубами. Из текста и примеров ясно, что вмешательство ведьмы в половой акт было одним из главных видов ее деятельности. Некоторые считали, что если брак освящен, дьяволу уже не позволено вмешиваться в него. На это инквизиция возражала, что все зависит от того, какой именно договор был заключен ведьмой: чем больше было ей обещано владыке ада, тем большими становились ее полномочия, и что есть особые формы договора, позволяющие еще и не такие вмешательства. Так придуманный конструкт стремился уничтожить реальный мир, который не вписывался в определенные догмы. «Поскольку ведьм не преследуют с должным тщанием, число их в христианском мире растет». За счет чего? За счет жертв и посвящений детей.

По мнению инквизиторов, повитухи чаще других оказывались ведьмами; либо потому, что адепты магических искусств особенно любят работать с детьми, либо потому, что дьявол благоволит повитухам и с особенным удовольствием расставляет для них ловушки[82].

Инквизиция считала, что ведьма-повитуха стремится либо убить новорожденного, либо предложить его дьяволу. Приводятся примеры первого рода: в епархии Биле в городе Данн женщина призналась, что убила более сорока детей, вонзая иглу в головы младенцев; в Страсбурге она убила еще больше, но не смогла вспомнить, сколько именно. Не только чужие дети подвергались опасности, некоторые ведьмы в Лозанне убивали и ели своих детей. Главное, чтобы дети не успели принять крещение, поскольку оно сдерживает пополнение числа избранных и пришествие царства антихриста. Но и мертвым младенцам находится применение. Их хоронят невинными, а затем тела похищают, и либо тайно в собственном доме ведьмы, либо на шабаше варят в котле «до тех пор, пока мясо не отделится от костей». Твердые франкции останков превращаются в мазь, используемую для полетов и других целей. Жидкие франкции переливаются в бутыль или в мехи, «тот, кто пьет из нее при соблюдении определенных ритуалов, становится многознатцем и возглавляет ковен».

Наверное, именно так передавались тайные знания; о том, что это были за «определенные ритуалы», не сообщается. Следующая история, которую приводят инквизиторы, должна проиллюстрировать такой метод обретения знаний. В Берне молодую пару заключили в тюрьму по обвинению в колдовстве. Муж решил признаться и получить отпущение грехов — на помилование он не надеялся. Молодой человек заявил, что это жена сбила его с пути истинного. Она ввела его в собрание колдунов, и там он отрицал Христа, крещение и Церковь. Затем он воздал дань уважения дьяволу под именем Маленького Мастера[83], но сам дьявол лично на церемонии не присутствовал. Ему объяснили, что новички приходят в ужас от одного вида дьявола или от его настоящих имен. Ни козла, ни черного человека, никаких непристойностей он не помнил, но вот эту деталь — почитание неизвестного под игривым именем «Маленький мастер» запомнил хорошо. После того, как он отказался от истинной веры, ему подали бурдюк с неким напитком. После нескольких глотков он, якобы, постиг магическое искусство, обрел понимание смысла всех таинств и черных обрядов. «Меня соблазнили». Итак, он признался, был освобожден церковным судом, помилован и умер доносчиком. «Но его жена не призналась ни под пытками, ни в самой смерти, а когда тюремщик развел огонь, прокляла его самыми страшными словами и так умерла».

Детей, которых посвящали темным силам, в жертву не приносили. С ними поступали иначе. Либо сама мать, если она ведьма, либо повитуха, если она есть, совершает обряд посвящения. «Молот» утверждает, что для этого на кухне должен быть разведен огонь. Под предлогом того, что ребенка нужно согреть, повитуха уносит его. В описываемом случае, это сделала взрослая сестра новорожденного по наущению матери, причем обе были ведьмами. На кухне младенца подняли и представили его новому божеству и другим демонам, читая соответствующие заклинания. Иногда при этом происходили странные вещи. Далее в «Молоте» рассказано, как мужчина, муж и отец двух упомянутых женщин, обеспокоенный странными ощущениями, казалось, наполнившими дом, тайно подглядел, как его дочь проводит обряд. С ужасом он увидел, как младенец медленно взбирается по по цепочке, из которой висел большой котелок. Это в нем уже пробуждались тайные навыки, следствие проведенного над ним посвящения. Потрясенный пониманием беды, пришедшей в его дом, мужчина решил воспользоваться проверенным средством и настоял на том, чтобы ребенка немедленно крестили в ближайшей церкви в соседней деревне. Он приказал дочери нести ребенка и позвал соседей как свидетелей. Когда они дошли до моста через реку, отец остановил дочь и приказал ей положить ребенка на мост. Он пригрозил, что теперь либо ребенок самостоятельно переправится на другой берег, либо он утопит дочь в реке. Соседи очень удивились, дочь очень испугалась, тогда отец подкрепил свое требование сильной клятвой, и настоял на своем. Он сказал дочери, что если она заставила ребенка адской хитростью взобраться по цепи на кухне, то сможет тем же способом переправить его через реку. Молодая ведьма с дрожью уступила. Она положила ребенка на мост, произнесла заклинание, и внезапно все увидели ребенка на другом берегу. После обряда крещения все вернулись по домам. Однако мужчина все же обвинил жену и дочь в суде. «Их постигла заслуженная кара — сожжение на костре».

Подобные чудеса случайны и редки и, если происходят, то, как правило, по оплошности или глупости ведьмы. В этом смысле царство сатаны играет против себя: с одной стороны, дьявол торопится уловить очередную душу, с другой стороны, хочет использовать ее для уловления других. Едва ли инквизиторы видели сатану, падшего с небес подобно молнии, но они понимали, что война, которую он ведет на земле, будет долгой и тяжелой. Возможно, они были правы. На их глазах творился новый миф, воплощалась бесплодная фантазия, противная всему живому, стремящаяся разрушить веру и угрожающая прежде всего детям. Инкубы по ночам обретали видимость плоти, мать-ведьма с радостью ощущала в своем чреве шевеление будущего ребенка, уже посвященного сатане, ведьма-повитуха ждала на кухне с наговоренным огнем, чтобы провести обряд посвящения едва народившейся жизни злым силам. Котел ждал невинных усопших младенцев, души которых были преданы силам зла. Из котла черпали зелье, помогающее постигать запрещенные искусства. Детей тащили на собрания колдунов, убивали и поедали, издеваясь над смыслом евхаристии, дарующей искупление истинно верующим.