Дело привидений "Титаника"

Доктор дернул головой и вдруг вздохнул с явным облегчением. Настороженность спала с него. Он как будто услышал то, что сам хотел сказать, но чего-то боялся.

— Можете считать, коллега, что так я и думаю, — с искренностью сказал он и, чуть помедлив, добавил: — Нетрудно догадаться, что невольно я тоже провожу дознание. Чисто логически… дедуктивно.

— Докторам легко понять друг друга, — решил поддержать коллегу Варахтин.

— Вы осматривали труп? — довольно резко спросил я.

Лицо доктора вновь похолодело:

— Нет, — качнул он головой. — Становой не позволил.

— Вы жили в усадьбе последние дни?

— Видите ли, я живу по соседству, на даче. Еще не все мои пациенты перебрались в Москву.

— Вы не замечали чего-либо необычного в эти дни. Не появлялись ли какие-нибудь новые, незнакомые люди?

И тут в лице доктора вновь произошло резкое изменение. В его глазах блеснула тревога, потом взгляд сделался отрешенным. Потом он сжал губы, вытянул их трубочкой и вдруг резко обернулся к окну, будто кто-то окликнул его оттуда, из холодной тьмы. Мы с Варахтиным тоже невольно пригляделись к окну. Там на черном фоне отражалась лампа, отражались стоявшие за нами книжные шкафы. Там тоже были мы — только в иллюзии.

— Извините, — тихо и смущенно произнес доктор.

— Вам что-то послышалось? — полюбопытствовал я.

— Нет, — решительно тряхнул он головой. — Невольно... Инстинкт.

Он пригнулся к столу, словно подражая недавнему движению Варахтина, и заговорил самым доверительным тоном:

— Видите ли, господа... Я заметил только то, что Мария Михайловна дня три назад, когда мы виделись, была задумчивой... Задумчивой, ушедшей в себя. На нее это не было похоже. Покойница была хозяйственной, хлопотливой тетушкой. И вот...

Доктор заметно съежился.

— Что же? — в тон ему, заинтересованно спросил я.

Он снова обернулся, и, будь я еще студентом, холодок пробежал бы у меня между лопаток при взгляде на окно.

— Видите ли... когда Анна Всеволодовна узнала о несчастье и с ней случился нервический припадок, она вдруг стала повторять, как заведенная, что-то не совсем внятное... будто бы «он предупреждал! он предупреждал!» Я осмелился задать вопрос, рассчитывая, что им смогу прервать ее истерику... дескать, «кто предупреждал?». Она мне в ответ: «Папа!»

Доктор отстранился от стола и стал сосредоточенно вытирать ладони салфеткой, ожидая нашего отклика. Мы с Варахтиным переглянулись. Надо признать, что без особой иронии.

— То есть... она имела в виду своего покойного родителя? — уточнил Варахтин.

— Можно думать по-всякому, — несколько глухо, не поднимая взгляда, ответил доктор. — Анна Всеволодовна явно не в себе. Однако она считает, что ее покойный отец едва ли не накануне являлся ее тетушке и о чем-то предупреждал. Более того, барышне чудится... чудилось, будто она сама видела его сидящим напротив тетушки в одной из комнат... кажется, в кабинете ее отца... то есть в его собственном кабинете... Ей тогда сделалось дурно. Когда она очнулась, уже никого не было.

Доктор замолк, и с минуту мы сидели в молчании.

— Занятно, — проговорил Варахтин, как бы стараясь не глядеть на меня.

— Вы считаете это занятным? — многозначительно усмехнулся доктор.

— Мы даже можем признать нечто среднее между мистикой и явным бредом, — сдерживая улыбку, признал Варахтин. — Если Анна Всеволодовна — натура нервическая, впечатлительная, то она могла бы и прозреть скорую гибель тетушки, и это, если хотите, сверхчувственное прозрение проявилось как бы видением... Почему бы и нет? Подобные феномены описаны.

«Действительно ли ее отец утонул? — признаюсь, не без удовольствия подумал я. — Неужто новый граф Монте-Кристо?»

Гулкий удар раздался в глубинах дома, и доктор вздрогнул, звонко стукнув кончиком ножа по рюмке. Правда, вздрогнули и остальные двое.

За ударом послышались столь же гулкие, мощные шаги и стали приближаться. Мы ожидали в молчании. Наконец дверь отворилась, и в комнату вошел не Каменный Гость, а урядник.

— С людьми что прикажете делать? — бодро спросил он, внеся зябкий, сырой воздух.

— Боже мой! — прошептал доктор.

Оказалось, что урядник, только явившись в усадьбу, арестовал всех попавшихся тут слуг и работников и держал их под запором уже много часов кряду в другом флигеле.

Мы с Варахтиным сразу поднялись и вновь двинулись по темным пространствам дома. Урядник так грохотал сапогами по дубовому паркету, что, конечно, распугал всех призраков. Я спросил его, не вызнал ли он что до нас.

— Молчат. Глаза только лупят, — ответил урядник.

В людской томилось человек пятнадцать. Дух стоял, хоть топор вешай.

«Какой тут допрос! — подумал я, оглядев это узилище, — Или сами все скажут, или давно сговорились».

— Отпустить бы их разом до утра, — шепнул мне на ухо Варахтин. — На радостях-то лучше заговорят.

Я так и сделал, к неудовольствию урядника. И вот только первые с шумными вздохами вышли наружу, как Варахтин негромко проронил:

— И столько-то народу барыню, матушку свою, не уберегло...

Люди замерли, точно застряв в дверях. Женский пол сдавленно зарыдал, а мужеский закряхтел, кося глазами в пол.

— Чего теперь-то креститься? — исподволь напирал Варахтин. — Раньше бы — да за здоровье... Неужто никто ничего не видел и сказать не может?

Из всех рыданий и вздохов выяснили только, что «дождь так и лил» и все дома сидели.

«Может, сама покойница всех дома усадила, вроде урядника, — подумалось мне. — Что если у нее там был секрет?.. Встреча с кем-то... Чтобы никто ее не видел. Тогда прав Варахтин. Убийство».

— А кто покойного барина знал? — задал новый вопрос Варахтин.

— Да кто ж его не знал?! Все, кто есть, помнят, — ответил за арестованных урядник.

— То-то и есть, что помнят, — со значением проговорил Варахтин, щурясь. — Только слышно, что... приходил барин намедни.

Все единой волною так и отшатнулись к стенам, ахнули хором, а потом зашептали не в лад, кто — Трисвятое, кто — «Да воскреснет Бог...»

— Ну, довольно, Павел Никандрович, — вздохнул Варахтин. — Отпускай души на покаяние.

— Господин начальник, — раздался старческий голос, и выступил к нам на шаг тот древний лакей, водивший нас по дому. — Уж как есть думайте, что вам разум подскажет, но только все и видели третьей ночью. Было дело. Приходили покойный Всеволод Михалыч... как есть приходили. — И лакей размашисто, уверенными движениями руки перекрестился. — А о чем они с покойной Марьей Михайловной беседовали, о том никому не известно. И сказать мы больше ничего не можем... Вот как на духу, господин начальник.

— Ну, вот тебе и раз! — с недоумением повернулся ко мне Варахтин и развел руками.

Мы решили ночевать в одной комнате, на ближайших друг к другу диванах. То просто ворочались, то высказывали вслух свои мысли, когда рассуждать про себя делалось невтерпеж.

Если дело упиралось не в дикие бредни и не в отчаянное вранье, то опять выходил какой-то книжный вздор: хозяин усадьбы спасся во время кораблекрушения, где-то скрывался, потом объявился инкогнито и утопил свою сестру. А если не топил и случилось чудовищное совпадение событий, то из него выходило то же самое «роковое наваждение», для которого в качестве предвестия уже вполне годился самый настоящий призрак.

— И чего ему скрываться? — продолжал резонно недоумевать Варахтин. — Страховка, что ли?

— Да он был богат, как Крез, — высказал и я намеком давно сделанный вывод.

Наконец, видно, устав от «наваждений», Максим Иванович тихо и как бы недовольно засопел, а я еще ворочался с боку на бок и временами задремывал, пока мне не послышалось какое-то движение. Я оторвал голову от подушки и напряг слух: по дому кто-то явно ходил. Как казалось, крадучись. Я спустил ноги на пол, и мне представились в уме все кандидаты на роль привидения: кто-нибудь из слуг, доктор (кстати, я сразу взял его под подозрение), юная хозяйка усадьбы... и сам призрак Всеволода Михайловича Белостаева.

Быстро одевшись и прихватив свой браунинг, я осторожно тронул дверь, но она-таки предательски скрипнула. Холодные пустоты усилили звук, и затем воцарилась полная тишина, даже Варахтин перестал сопеть. Тогда я решил не таиться, взял со стола лампу, уже за дверью диванной зажег ее и прошелся сначала по флигелю, а потом и по всему дому. Путешествие могло быть очень увлекательным, но меня интересовали не предметы и картины этой сумрачной кунсткамеры, а мокрые отпечатки на полу.

Наследить успели многие. Расстарался урядник, да и мы вдвоем грязи нанесли порядочно. Все «пути» были прямыми и не вызывали сомнений: от подъезда до диванной, от диванной до людской. Сойдя с них, я стал заглядывать во все комнаты подряд и, когда остановился посреди гостиной, в которой можно было бы собрать целую губернию, ее стены вдруг отозвались гулким эхом на сторонний звук, незначительный и, вероятно, не значимый в иное время. С браунингом наготове я выскочил из гостиной и спустя миг оказался в кабинете.

Стукнула от порыва ветра оконная рама. Ее могли забыть запереть... Но зачем открывали? Я осмотрел пол и мокрых следов не нашел. Подоконник тоже оказался чист, если не считать тоненькой грязной полоски, тянувшейся через него у самого левого края, будто кто-то провел по нему влажной тряпкой справа налево.

Тогда я нарочно поставил лампу прямо на подоконник и от него осмотрел всю комнату. Через минуту-другую я заметил, что в комнате что-то неладно с тенями: ощущалась какая-то асимметрия. Поведя лампой из стороны в сторону, я догадался: по сторонам от каминных часов стояли фотографические портреты в рамках, и одна из рамок стояла чуть более косо. Я подошел к камину, и мое сердце забилось. Рамка оказалась пуста. Паспарту под стеклом было помято. Другой фотографический портрет, изображавший семейство помещика в полном здравии и благополучии, был в целости. Приглядевшись к стеклу пустой рамки, я обнаружил на нем несколько капель влаги.

Холодный паркетный треск раздался вдруг у самого порога кабинета. В один прыжок оказавшись у двери и толкнув ее, я уперся дулом пистолета прямо в пуговицу на жилете Варахтина.

— Чуть не стало одним призраком больше, — заметил Максим Иванович, переводя дух.

Уже вдвоем устроив в кабинете полуночный обыск, мы нашли альбом с фотографическими снимками, а в самом альбоме — еще две подозрительно пустые рамки.

— Если убийца — один из друзей семьи или дальний родственник... — предположил я, — если он хорошо знает дом и сам открыл окно... тогда среди близких людей надо искать того, чьи портреты исчезли отсюда четверть часа назад.

Молча кивая, Варахтин приоткрыл окно и выглянул наружу.

— Думаю, что человек не грузный, — добавил он, — так сказать, легкий на подъем... Однако ж полагаю, что призрак вне подозрения, поскольку на фотографическом отпечатке проявиться вряд ли способен.

И тут я похолодел. В кабинете, далеком от флигеля, и так не было жарко, но до этой минуты меня грело возбуждение, грел быстрый ток крови в жилах. Зло, опасность были рядом... Но я вспомнил о юной хозяйке усадьбы, теперь совсем одинокой, беспомощной и, в сущности, потерявшейся в глубинах этого огромного вертепа.

Спустя еще минуту мы разыскали дверь ее комнаты.

— Спит, конечно, — прислушавшись, решил Варахтин, — и слава Богу. Что будем делать?

Он согласился со мной, что если злодей где-то рядом и продолжает действовать по своему плану, то смертельная опасность может угрожать и девушке, угрожать не завтра, а именно сейчас.

— Надо приставить доктора, дежурить посменно, — предложил я, — а утро будет мудреней вечера.

— По крайней мере, надо принести сюда стулья, — рассудил Варахтин, — не стоять же караулом.

Он отправился в темноту, и вскоре вдали началось какое-то движение, быстро распространившееся вширь, донеслись приглушенные голоса. Максим Иванович вернулся с согбенным лакеем, со стульями, с пледами.

— Говорит, что доктор отбыл домой сразу после ужина, — первым делом прошептал он.

— Так точно, господин начальник, — подтвердил старик, выказывая тут вековую, едва ли не павловскую выправку.

— А раньше как было, оставался? — спросил я.

— По обыкновению, оставались до завтрака, так...

«Проверить бы, как добрался этот лейб-медик», — подумал я, но промолчал, решив не тревожить старика.

— Ну, мы здесь вместо него посидим, — сказал Варахтин, — мы тоже доктора. Уж если Анне Всеволодовне хуже станет, так сам понимаешь, голубчик... А ты пока сделай нам чайку погорячей.

Старик с покорной мерностью двинулся прочь, тихонько, скрытно от нас, крестясь по дороге.

— По крайней мере, постережем те портретики, что она прячет у себя под подушкой, — успокоил себя Варахтин, с недовольством устраиваясь на стуле против меня.

— Если только он еще не успел сунуть руку ей под подушку, — пожал я плечами.

Варахтин отодвинул лампу ногой подальше от двери, взглянул на дверь, и у него на лице появилась кислая улыбка.

— А ежели барышне приспичит посреди ночи выйти... не хватит ли ее удар совсем при виде таких сторожей? — усмехнулся он.

Мы условились так: начну дежурство я, как человек помоложе и потрезвее, а Максим Иванович сменит меня через два часа, как сказал он, «повыпарив сном лишний спиритус».

Я проводил его взглядом, пока он не скрылся во тьме, устроился на стуле повольготней, подтянул плед до подбородка и... заснул. Да, минут через пять, не больше, заснул на карауле! Оправданий нет, а объяснение нахожу такое: невольно понадеялся я на свой чуткий слух, понадеялся, что злодея мы и так уже спугнули ходьбой по дому и светом, и с такими надеждами наконец оставил все домыслы и гипотезы, решив дать мозгам отдых... Снились мне смутные огни, качающиеся над темной водой, и мерные взмахи теней то ли веток, то ли весел.

Пробудил меня не звук, а просто очень близкое чье-то присутствие, медлительно, исподволь осознанное мною во сне.

— Пора? — спросил я, поднимая голову.

— Это я должна узнать от вас, господин полицейский, пора вам или нет! — раздался надо мной довольно решительный, хотя и нервический голосок.

Надо мною, в темном шерстяном платье, закутанная еще в огромную серую шаль с кистями, стояла высокая худенькая девушка. Увы, она мне тоже поначалу напомнила галку: волосы на пробор были туго стянуты назад, в пучок, губы были поджаты, выделялся прямой тонкий носик с горбинкой, и глаза казались чуть навыкате, хотя просто сильно блестели и были припухшими от переживаний.

Вмиг я оказался на ногах, едва не повалив стул, и — бодр как никогда.

Девушка же оказалась вдруг совсем невысокой...

Она передернула плечами и, отступив на шаг, еще более холодно спросила меня:

— Зачем вы здесь?

Начав с учтивого приветствия и представившись, как говорится, по полной форме, я вежливо ответил, что — «по весьма серьезной необходимости».

Я выложил ей разом все, что только пришло мне на ум:

— Видите ли, сударыня, случилось поразительное совпадение сразу нескольких ужасных событий. Несчастье в вашем доме... Кроме того, поблизости от вас... на дачах... произошло два дерзких ограбления. Не трудно догадаться, что наш долг — произвести скрупулезный анализ происходящего и предугадать все возможности.

— Теперь вы подстерегаете грабителя у дверей моей спальни, — произвела и свой «анализ» хозяйка усадьбы.

— В нашу задачу входит и посильная защита граждан от посягательств... — пробормотал я, лихорадочно соображая, как выпутываться дальше. — Кроме того, ваш доктор уехал, доложив о состоянии вашего здоровья. Здесь, со мною, есть врач.

— Очень уместно, — сдавленным голосом произнесла она, но тут же снова вздрогнула вся и, вскинув голову, посмотрела мне прямо в глаза. — Если вам угодно сделать допрос, делайте сейчас же, пока действуют эти капли, которых я напилась. Потом я за себя не поручусь...

Невольно я глубоко вздохнул, будто собираясь выговорить разом все три десятка вопросов, что мне не терпелось ей задать. Но я успел подумать, что силы капель Шмидта может не хватить.