Царь Горы, или Тайна Кира Великого

От парфян отделился еще один человек. Он вышел с медной чашей, полной воды, подал ее стратегу, а тот принял сосуд и торжественно поднес его царю персов.

Кир же наклонился, сильным движением погрузил меч в землю и так очистил его от крови, а затем погрузил меч рукояткой в поданный сосуд и омыл в нем свои руки.

По завершении ритуала парфянин осторожно, чтобы не полетели брызги, вылил воду на землю.

-- Кшатрапаван, ты хочешь говорить с царем при всех или наедине? -- задал новый вопрос Губару.

-- Если царь пожелает говороить наедине,-- ответил понятливый парфянский стратег.

Губару переглянулся с Киром. Оба казались очень довольными. Даже Гистасп, державшийся в стороне, как равный среди простых персидских воинов, остался доволен событиями, происшедшими в стане чужого войска. На его лице появились розовые пятна, а глаза влажно заблестели.

Персы стояли плечом к плечу с парфянанами, и все затаили дыхание.

Кир и парфянин отошли от туши убитого вепря. Стратег приложил руку к сердцу и неслышно произнес две или три фразы. Кир только и сделал, что невысоко поднял руку и кивнул, как если бы парфянин находился у него в подчинении. Тени кустов не успели сдвинуться и на палец, как оба вернулись на прежнее место и парфянин, еще раз поклонившись Киру, с гордым видом вернулся к своим воинам.

Губару еще раз радостно переглянулся с царем. Произошло именно то, чего они ожидали.

-- Царь персов приглашает всех на праздненство по случаю удачной охоты! -- как обычный глашатай, громогласно объявил Губару.-- Охота была дарована богами!

Да, теперь можно было считать, что охота на войско Гарпага оказалась удачной.

Тем временем со всего лагеря тянулись к этому месту воины Гарпага -- мидяне, каппадокийцы, армене?. Появились разгоряченные охотой марды, маспии и другие жители гор, подвластных Киру. Быстро пролетел по округе слух, что царь персов поразил необыкновенного зверя.

Сам Гарпаг появился едва ли не последним. Радоваться ему или огорчаться, он, похоже и сам не знал. Вид у этого семидесятилетнего стратега -- впрочем, еще крепкого в мышцах и костях -- был довольно растерянным. Все решилось без него и как бы само собой. С одной стороны войско как бы оставалось под его началом, а с другой, уже перешло под начальство Кира. Получалось, что Гарпаг мог вовсе не считать себя мятежником. Возможно, именно эта мысль выражалась на его лице в блуждающей и неясной улыбке.

Прихрамывая и переваливась с боку на бок, он двинулся навстречу Киру.

-- Царь! Да хранят тебя боги! Как же я рад видеть тебя после стольких лет...-- произнес он уставшим, почти жалобным голосом, вытянул вперед и руки и повторил: -- После стольких лет.

-- Мой добрый Гарпаг! -- с искренней радостью приветствовал старика Кир.-- Сколько раз я приглашал тебя в гости! Вот наконец ты добрался до моих гор. Приетствую тебя.

Они обнялись, и Кир поцеловал его, как равного -- в щеку. Бледное лицо Гарпага зарделось. Он поцеловал Кир в плечо и смиренно подождал, пока царь сам выпустит его из своих объятий.

-- Да, мой старый воспитатель,-- проговорил Кир, учтиво отстранив от себя старика.-- Мы оба постарели. Сколько серебра! Сколько серебра нажили! Теперь мне вновь понадобятся твои добрые советы.

-- Если прикажешь, царь, не стану отходить от тебя ни на шаг! -- в волнении отвечал Гарпаг.

Так обрел царь Кир большое войско, с которым уже не страшно было двинуться на Эктабаны.

Но прежде царь персов устроил огромный пир. Когда охота только начиналась, я видел множество стад коз, овец и коров, гонимых к Пасаргадам. Оказалось царь велел своим соплеменникам очистить от колючего кустарника еще один большой участок земли, и забить там для пира всех животных, доставшихся ему от отца. Кроме того, он велел принести большое количество вина и хлеба.Так было приготовлено обильное угощение для всех: как для подвластных ему племен, так и для пришедшего в горы войска.

Такого грандиозного пиршества, какое произошло на следующий день, мне никогда более не приходилось видеть.

В начале праздника Кир отдал отцовское копье одному воину, который во время охоты наткнулся на медведя и в одиночку убил его. Однако воин отказался от дара, сказав, что царь несомненно совершил куда больший подвиг. Элины бы стали спорить, начав сравнение сил медведя и кабана, однако в горах Персиды никакого спора не вышло. Все в один голос стали славить Кира, и тот легко сдался на уговоры. Да и в самом деле копье лучшего охотника принадлежало ему по праву, хотя только малое число сведущих людей, и то мысленно, засчитали ему в добычу целое войско числом почти в двадцать тысяч воинов.

Когда пиршество, длившееся трое суток вподряд стало подходить к концу, Кир призвал к себе своих глашатаев и через них обратился ко всем горным племенам с таким вопросом*:

-- Воины! Какой из дней вам больше понравился: тот, когда вы в поте лица рубили кустарник, или тот, когда вы сели пировать со мною, Киром из рода Ахеменидов?

Нетрудно было предсказать дружный ответ персов.

-- Тогда я, Кир, царь персов, Ахеменид, скажу вам, персидские воины! Если вы пожелаете следовать за мною, то у вас будут и эти блага, и еще в тысячу раз больше. Верю, что вы ничем не уступаете мидянам, которые считают себя нашими властителями. Настало время, когда вы должны обрести первенство на всех землях, которые завоевали наши общие с мидянами предки многие века назад. Идите за мной, и все народы скажут: “Вот лучшие воины на земле, созданной по воле Ахурамазды!”

И все персы, услышав такую речь, поднялись в едином порыве и двинулись со всех сторон к своему царю. Это движение -- всего несколько десятков шагов -- было подобно начальному движению горной лавины, ибо оно уже не могло остановиться и, обретя полную мощь, в скором времени потрясло весь поднебесный мир.

И Кратон Милетянин, чужак среди персов, был при этом великом начале, двинулся с первым весом персидской лавины и вместе с этой неудержимой лавиной достиг пределов мира.

На пятый день, отдохнув от пиршества, соединенное войско покинуло предместья Пасаргад и тронулось на север, в направлении Эктабан.

Повод для огорчения имел только верный хазарапат Кира Уршаг. Царь не взял его с собой в поход, велев с сотней воинов охранять Пасаргады и дворец от пожара и разбойничьих наскоков. В продолжение двух часов, пока войско удалялось от города, можно было различить вдали, у стен дворца, алый гиматий Уршага, который он надел для проводов.

Странное чувство владело мною в первые недели похода на Эктабаны. Я находился в гуще войска, жил в палатке, днем видел сверкающие медью парфянские шлемы, а вечером сидел у костров вместе с воинами. И вот мне казалось, что я до сих пор остаюсь лазутчиком, проникшим в лагерь вражеской армии, и надо узнать о ней как можно больше, а потом спешно пробираться через горы и докладывать обо всем Киру.

Между тем, Кир был рядом, он сам вел это войско. Он жил, как и воины, в обыкновенной палатке, так что Гарпаг, наверно, совестился, обитая или в обширном шатре, или в лучшем из домов селения, у которого останавливалось войско. Видно, Гистасп и Губару роптали по этому поводу, раз однажды у большого костра я услышал слова Кира:

-- Пускай старик понежится. Туман вредоносен для моего доброго Гарпага. У него больные ноги, и хребет уже не гнется, а его послали в такую даль.

Я с нетерпением ожидал часа, когда Кир вновь призовет меня и пошлет куда-нибудь с важным делом, для выполнения которого лучше всего годится Болотный Кот. Например, в Эктабаны: разведать, что на уме у Астиага, а там или вовсе заморочить ему голову, или просто тихонько отделить ее от туловища и припрятать в надежном месте.

Однако Кир как будто забыл о чужестранце и в первый месяц похода ни разу и не призвал его к себе, чтобы дать важное поручение. Впрочем, как я заметил, он не особо жаловал и других чужестранцев -- иудея Шета и вавилонянина Аддуниба,-- которые следовали вместе с ним.

Теперь, когда двинулась великая сила, Кратон с его повадками и его уменьем уже как будто не требовался царю персов. Кир наконец принял все необходимые решения и весь превратился в действие, отказываясь наперед от всяких советов, а тем более от коварных, скрытных замыслов. Обижаться на него за это было по меньшей мере неблагоразумно.

Кир-военачальник ничем не отличался в этом походе, особенно в первый месяц, от Кира-охотника. Он почти не слезал с коня, зорко, с прищуром, осматривался, хотя в его взгляде не было подозрительности, недоверия к чужим воинам. Приказания он отдавал больше руками, чем голосом, словно стараясь сберечь тишину, необходимую в начале охоты, при выслеживании зверя. Теперь, когда все подчинялись ему, я не замечал в его лице и в его манерах ни малейшего высокомерия, даже чрезмерной властности, какую он проявил, когда поборол вепря и одним взглядом покорил чужое войско.

Однако вскоре после того, как войско спустилось в равнинную область, между нами все же случился короткий разговор, заставивший взволновано биться мое сердце.

Однажды в полдень с ясных небес послышалась чудесная мелодия. Царь приостановил коня и стал вглядываться в вышину. Невольно задрали головы и сопровождавшие его воины.

Маленькая птаха темной точкой дрожала в синеве, а ее звонкая песня заливала, казалось, всю равнину.

Я не сдержался и, вновь дерзко окликая свою Судьбу, произнес чересчур громко:

-- Жаворонок!

Кир сразу обернулся, остро взглянул на меня и поманил рукой. Его воины расступились. Я подъехал к царю.

Поначалу он долго смотрел в небеса, будто подозвал меня только для того, чтобы я разделил с ним это безмолвное наблюдение.

-- Скажи, эллин, этой птицей, по-вашему тоже владеет Судьба? -- вдруг прроговорил он, не опуская взгляда.

Я ответил не сразу. Сначала поразмышлял, дабы сказать не слишком нарочито и прямолинейно, то есть по-варварски.

-- Думаю, любой эллин завидует этой птице, когда слышит ее песню,-- наконец нашел я пригодные слова.-- Эллин скажет, что жаворонку дарована такая счастливая Судьба.

-- Дарована? -- удивился Кир и, “опустившись” с небес, испытующе посмотрел на эллина.-- Но разве то, что даровано, может назваться Судьбой.

Не раз за свою жизнь я вспоминал и вновь обдумывал эти слова, но и до сих пор не смог постичь всю их глубину, их тайну.

Азелек жила в отдельной палатке. По слухам, ходившим среди войска, того требовал скифский закон, запрещавший спать под одной крышей с иноплеменником. Она часто охотилась; иногда вместе с персами, но чаще в одиночку. И всегда сопровождала царя, когда он выезжал куда-то из своего лагеря. Я уже знал, что “скиф Азал” входит в сотню царских воинов-телохранителей, несмотря на свои юные годы и не слишком внушительный вид. Звание лучшего стрелка, носимое “скифом” никто е оспаривал. Можно было добавить к этому званию и второе: “самый зоркий глаз”. Не раз я усмехался про себя: впору бы именоваться скифской амазонке не “жаворонком”, а “соколом”. И что же! Однажды наконец открылось: “азалом” скифы называют маленького степного сокола.

Несмотря на свою зоркость, я ни разу не замечал, чтобы Азелек хоть на миг заходила в палатку царя или же он сам приближался хотя бы на десять шагов к ее палатке. Тут была волновавшая меня тайна, раскрыть которую я, по правде говоря, уже не надеялся.

Я знал свое место и, признаюсь, очень дорожил им. Чтобы отвлечься от смутных замыслов и влечений, я брал себе женщин в селениях. Они отдавались легко и не требовали ни платы, ни жертв. И ни с одной из них, безымянных и, как теперь чудится, даже безлицых, не испытал я того блаженства, какое охватило меня некогда в горах, между трех горящих костров, под столбом белого дыма, поднимавшегося высоко в небеса.

Любимая жена Кира, которую звали Касанданой, сопровождала войско, сидя в особой, очень просторной и наглухо закрытой повозке. В двух других повозках ехали наложницы, числом двенадцать или четырнадцать.

Касандана приходилась царю прсов двоюродной сестрой. Их сыновьями и были юный Камбис и совсем еще маленький Бардия. Еще было известно, что Касандана очень умна и рассудительна и Кир советуется с ней не реже, чем с Гистаспом или Губару. Напомню, что никому, кроме супруга-царя, не допускалось видеть ее -- так повелевал персидский закон.

Кир запретил воинам под страхом жестокого наказания всякие разговоры о том, что они будто бы идут войной на самого Астиага. Напротив, он повелел считать, что войско движется на помощь престарелому Астиагу, дабы облегчить ему власть над большой страной, с которой тому, по ветхости здоровья, все трудней и трудней управляться. Воины были не настолько прямодушны, чтобы воспринять такую стратегию всерьез. Тем не менее, игра, предложенная царем, пришлась им по нраву, возбуждая их гордость и честолюбие.

Какие бы вести не стали доходить до Астиага, а только он сразу почуял неладное и прислал к своему внуку гонца с повелением незамедлительно явиться к нему в Эктабаны, оставив войско.

Кир ответил, что явится к царю Мидии гораздо быстрее, чем тому в действительности угодно.

Сам же Кир вовсе не торопился достичь Эктабан, хотя, если вдуматься, в его ответе не нашлось ни одного лживого слова.

Он неторопливо вел армию от одной области к другой, будто терпеливо ожидал, пока тот или иной управитель отложится от Астиага в его пользу. Успеху такой тактики очень способствовал Гарпаг, хорошо знавший, кто из управителей готов присоединиться к врагам Астиага, если увидит, что их числа и мощи уже вполне достаточно для начала мятежа. И так войско, набирая все новые силы, двигалось на Эктабаны не по прямой линии, а как бы намеревалось охватить город петлей, то есть по-охотничьи обкладывало волчью нору или, если угодно, медвежью берлогу.

В начале лета следующего года Астиаг наконец не выдержал и проявил решимость. Видимо, мидийский царь наконец уразумел, что, стоит еще помедлить, и он чего доброго останется вовсе безо всякой защиты. Он собрал внушительное войско и двинул его навстречу персам.

Когда весть о неминуемом большом сражении дошла до Кира, он впервые созвал большой совет, пригласив на него и эллина Кратона.

На совете говорил в основном Гарпаг. Он уже не выглядел таким робким и растерянным, как в день охоты на его войско, и казался даже помолодевшим. Куда делась старческая медлительность его походки и даже хромота?!

Он убеждал Кира и других военачальников, что победить в сражении будет не трудно. По его словам, некоторые стратеги Астиага готовы перейти на сторону Кира прямо перед началом сражения и, если бы их тайные уверения были лживы, то они давно бы выдали изменника Гарпага царю Мидии. Он уверял, что ассирийцы, армены, каппадокийцы, а также стоящие под Эктабанами части наемников из Дома Тогармы* несомненно примут сторону персов, как только встретятся с ними и таким образом смогут легко противостоять тем десяти тысячам хорошо вооруженных мидян, которые оставались под началом ближайших родственников Астиага и за которых Гарпаг не ручался.

Губару считал, что пора начинать войну всерьез и биться с врагом в открытом бою, иначе от долгого бездействия и чрезмерной уверенности в своих силах войско начнет разлагаться. Гистасп молчал и, значит, соглашался.

Мнение Кратона вновь не потребовалось, да и что говорить -- сражения больших армий не по его части.

И вот, пройдя через западные пределы Парфии и Гиркании, войско Кира двинулось на Эктабаны по прямой.

Пришло время Кратона, назначенного стратегом лазутчиков, и он воспрял душой. Снова начались бессонные ночи, гон коней, хитроумные засады, короткие столкновения с мидийскими разъездами.

Пришло наконец время, когда моих вестей вновь стали с нетерпением ожидать Кир и его военачальники, включая и самого Гарпага, чьим недавним врагом, нанесшим его войску в горах самый ощутимый урон, был Болотный Кот из милетской школы.

Когда до столкновения армий осталось не более пяти дней, Гарпагу из моих рассказов стало ясно, что враг, выйдя на поле битвы, по всей видимости нанесет “удар трезубцем”. То есть основными частями конницы ударит по флангам, а третьей частью, меньшим, но отборным отрядом мидийских всадников, числом примерно в две тысячи -- по центру персидского войска, дабы отбросить его и вызвать панику в самой гуще персов. А между “зубьями” конницы будет наступать пехота.

Тогда Кир принял решение поставить пять тысяч пеших персидских воинов именно в центре.

Гарпаг был удивлен и пытался отговорить Кира, но тот сказал:

-- В первом сражении персы должны устоять перед конницей и показать пример остальным. Тогда они станут непобедимыми.

Гарпаг ответил, что такое противостояние требует от пехотинцев не только доблести, но и большой сноровки.

-- Научи персов,-- просто сказал Кир.-- они не такие гордецы, какими кажутся. Они будут тебе благодарны.

Три дня кряду парфяне изображали грозных врагов, несущихся галопом на пеший строй персов.

Большим знатоком обороны оказался Фарасг. Он учил персов, как правильно ставить копья, уперев их концами в землю перед стопой, выставлять через плечи воинов первого ряда копья второго и третьего рядов, держать щиты и, наконец, попросту сплачиваться в одном дыхании перед мощным ударом. Сам Кир прилежно учился ставить копье к ноге, удивляя Фарасга простотой обращения.

Кир также запретил Гарпагу и другим стратегам воодушевлять воинов тем, что большая часть вражеского войска, выйдя на поле битвы,перейдет на сторону персов.

-- Так будет не всегда,-- прозорливо заметил он.-- Нельзя приучать персов к легкой добыче и надеждам на то, что у врага нет желания сражаться.

И вот наконец в одну из ночей долина впереди замерцала мириадами костров.

Следующий день ожидался таким же знойным, как и предыдущий, поэтому противники, не сговариваясь, приготовились к сражению, как только забрезжил рассвет. По традиции ожидали первого луча солнца.

Земля так нагрелась накануне, что уже на заре эфир дрожал над ней и враг казался пестрым облаком мошкары, висящей над серебристой гладью мелких озер.

Гарпаг вглядывался вдаль, до боли прищурив глаза.

-- Мы не ошиблись,-- заключил он.-- На правом фланге конница Ашташа. Они держатся отдельно и повернут против мидян. Слева -- Гут. Ему я тоже доверяю. Пехота Вазгена не станет торопиться, а я подам ему знак “змеем” ( имелось в виду копье с длинными лентами алой материи, висевшими у острия). Опасен только центр. Всадники и пехота Атрагира.

-- Прекрасно,-- без всякого волнения сказал Кир.-- Не мы ожидаем гостей, а нас давно ждут в гости, поэтому надо идти навстречу.

И так, принеся последние жертвы и помолвишись богам, войско Кира двинулось вперед.

Поскольку никто не требовал от чужестранца Кратона стоять в боевом строю, то он предпочел следовать за царем на почтительном расстоянии. Однако на протяжении всей битвы он хорошо видел алый гиматий Кира и его высокую тиару.

Поначалу Кир, окруженный сотней лучших воинов, двигался впереди войска. Замечу, что “скифа Азала” среди воинов не было. Может статься, Кир убедил своего “скифа”, что ниже достоинства лучшего стрелка стоять там, где люди пускают наобум друг в друга тысячи стрел.

Затем, когда расстояние между противниками сократилось примерно до трех стадиев, он остановил коня, неторопливо спустился на землю и вошел в глубину пешего строя персов. Всадники свиты разъехались, присоединившись к немногочисленной персидской коннице, а царского жеребца и вовсе увели с поля битвы. Так Кир воодушевил своих воинов сражаться без страха.

Издали мне показалось, что вместе с пешими персами он двинулся на мидян так же, как на чудовищного вепря: медлительно и немного вразвалку.

Гарпаг мог быть доволен: все произошло именно так, как он предсказывал. Верные Астиагу и не знавшие о заговоре, воины Атрагира с криками бросились на персов, его конница начала разбег, зато все остальные, сделав несколько шагов, стали будто засыпать на ходу.

Решительно бросившись вперед, персы вовремя остановились и выставили копья, как учил их Фарасг.

Донесся страшный треск. Передние кони мидян вздыбились, словно морская волна, налетевшая на камни. От наката огромной тяжести, персы немного попятились, но устояли. И вот кони мидян, завязнув в гуще пешего строя, стали валиться один за другим и словно исчезать вместе с седоками в бурлящем водовороте. Всего несколько мгновений перед тем, как потемнеть от крови, в руках персов ярко сверкали новые мечи, привезенные Киру иудейским торговцем Шетом.

Тем временем пешие отряды армен и каппадокийцев попросту остановились и стали безучастно наблюдать за сражением, а парфяне и каппадокийцы Гарпага легко окружили отряды Атрагира и стали добивать их со всех сторон. Наемники же -- те и вовсе не стали дожидаться итога, а сразу ударились в бегство, видно полагая, что лучше всего держаться подальше от возбужденных победителей.

Битва длилась не более часа. Войско Атрагира было истреблено поголовно, а сам он принял смерть, как доблестный воин. Кир устроил ему торжественное погребение и даже досадовал, что первое сражение завершилось чересчур быстро и чересчур успешно. В самом деле армия Кира, потеряв всего два десятка воинов, за один час увеличилась втрое.

Кир отказался от большого торжества по поводу победы и не дал воинам отдыхать.

-- Охота не кончена,-- сказал он.-- Солнце еще высоко. Отдых вреден.

В три дневных перехода войско Кира, выросшее подобно волшебным зубам дракона*, подошло к Эктабанам.

Когда вдали ярко засверкал своей серебряной кровлей дворец мидийского царя, Кир приказал остановиться. Губару убеждал его двигаться дальше еще быстрей и захватить город, не дав Астиагу опомниться. Его поддерживали и все стратеги, старые и новые, перешедшие на сторону персов.

Однако Кир не стал отвечать на эти призывы. Целый час он неподвижно простоял на холме, глядя на город. С таким видом он стоял некогда и на крыше своего собственного дворца, всматриваясь в ночную даль, где мерцали огни чужого войска.