Время великих реформ. Золотой век российского государства и права

В 1864 г. Корф возглавил департамент законов в Государственном совете. Так что продвижение по стопам своего великого учителя в качестве его преемника продолжилось. Здесь оно и завершилось в 1872 г., когда по состоянию здоровья Модест Андреевич подал в отставку. При этом он был пожалован в потомственное графское достоинство Российской империи.

2 января 1876 г. смерть унесла этого незаурядного человека, судьба которого так совпадает с историческими событиями того времени, в которое он жил. Модест Андреевич Корф скончался в Петербурге и похоронен на Никольском кладбище Свято-Троицкой Александро-Невской лавры. Его могила сохранилась, она ухожена и до сегодняшнего дня в хорошем состоянии.

Модест Андреевич был, если можно так сказать, включенным очевидцем ключевых событий середины XIX в. Несмотря на большую загруженность государственной деятельностью, он находил время для литературных занятий и в результате сумел оставить нам важные исторические свидетельства. На него ссылаются и уже ушедшие историки, например В. О. Ключевский, и современные исследователи, например В. А. Томсинов. Его уже не раз цитированные в наших очерках записки и дневники представляют собой ценнейший материал для историков и просто любознательных читателей. Эти документы середины XIX в. позволяют нам изнутри рассмотреть все перипетии борьбы за власть, механизмы функционирования бюрократии того времени, совершенно иначе взглянуть на судьбоносные события, во многом определившие развитие российской государственности.

Корф принимал деятельное участие в составлении полной биографии и истории царствования императора Николая I. Работа над собиранием материалов к биографии продолжалась более 19 лет. Уже после смерти Корфа, в 1886 г., все 92 (!) тома этого изыскания были переданы Императорскому Русскому историческому обществу.

Что касается знаменитого «Восшествия на престол императора Николая I», первоначально это произведение было напечатано в 1848 г. в количестве 25 экземпляров под названием «Историческое описание 14 декабря 1825 г. и предшедших ему событий». Второе издание этого труда, но уже под названием «Четырнадцатое декабря 1825 года», состоялось в 1854 г. и опять в 25 экземплярах. Под окончательным названием это сочинение стало доступно широкому кругу читателей лишь в 1857 г.[170] по решению императорской семьи во избежание слухов и кривотолков. Книга эта была переведена на многие языки. В одной Германии появилось семь ее изданий в разных переводах. В этой книге читатель увидит совершенно иного «Николая Палкина» – «чудовище» и «душителя свободы» в глазах учеников советского школы. В глазах автора это ответственный, мужественный и милостивый монарх. Подробности возникновения «замешательства», повлекшего выступление декабристов, весьма интересны и поучительны с точки зрения «издержек» самодержавия. Кроме того, это замечательный образчик выражения «верноподданнических чувств» сановника того времени.

Наконец, в 1861 г. появилось удивительное сочинение Корфа – «Жизнь графа Сперанского». Эта книга не только раскрывает нам личность М. М. Сперанского, все перипетии его необычной и драматической судьбы, но и служит одним из важнейших источников для изучения исторических событий того времени.

Модест Андреевич Корф, как и многие исторические персоны, был весьма противоречивой личностью. С одной стороны – классический служака, карьерист, угодливый вельможа, с другой – один из разработчиков прогрессивных реформ, собиратель сочинений «диссидентов» того времени, составитель записок и дневников, в которых современные ему ведущие государственные деятели предстают отнюдь не в лучшем виде.

Этим он очень напоминает своего учителя графа Сперанского. Однако если Михаил Михайлович более видится нам реформатором государства и права, то Модест Андреевич, скорее, сохранителем тех позитивных изменений права, государства и общества, осуществленных в том числе и благодаря стараниям его учителя.

13

Константин Алексеевич Неволин

Ученик Сперанского, один из основоположников отечественной правовой науки и юридического образования Константин Алексеевич Неволин (1806–1855) прожил короткую, но очень насыщенную жизнь.

Детство и отрочество Константина Алексеевича сильно напоминает соответствующий период жизни его учителя. Дата рождения служит предметом дискуссии, но большинство исследователей называют 1806 г. Родился и рос Константин в семье священника, его отправляют учиться в семинарию, а затем в духовную академию. Но до встречи со Сперанским должно пройти несколько лет. После этой встречи жизнь Неволина кардинально изменилась.

Небольшой город Орлов, где родился Константин, находился в Вятской губернии (ныне Кировская область). Как и положено сыну священника, Константин оканчивает Вятскую семинарию, где получает православное образование. Будучи прилежным учеником, наряду со словом божьим изучал русский язык и литературу, православную историю, математику и другие предметы.

В 1824 г. по окончании семинарии Неволина направляют для продолжения обучения в Московскую духовную академию, образование в которой после реформы духовного обучения Сперанского стало де-юре и де-факто приравниваться к университетскому. Константин продолжает демонстрировать трудолюбие и настойчивость, проявляет интерес к языкам, особенно к латыни и немецкому, глубоко изучает античную культуру, византийские тексты.

Неволин выделялся среди слушателей организованностью, начитанностью и готовностью взяться за новые дела. Известнейший в то время священнослужитель Филарет, бывший к тому времени митрополитом Московсим и Коломенским, обратил на него внимание. В наших очерках мы говорили о нем как об архиепископе, которым, со слов Александра I, был составлен императорский манифест о престолонаследии, где престолонаследником указывался не Константин Павлович, а Николай Павлович (Николай I).

В 1828 г. митрополит Филарет рекомендовал М. М. Сперанскому Константина Алексеевича как одаренного и способного к обучению молодого человека.

Как указывают Д. И. Луковская, С. С. Гречишкин и Ю. В. Ячменёв, «по представлению Сперанского, по Высочайшему повелению от 24 февраля, несколько лучших кандидатур, в том числе и Неволин (за три с половиной года он окончил полный курс академии, но не успел сдать магистерские экзамены), были направлены в Санкт-Петербург, во Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии»[171], где они обучались праву и участвовали в огромной подготовительной работе по составлению Полного собрания законов Российской империи и Свода законов Российской империи.

План обучения тщательно отобранных молодых дарований составил сам Сперанский. Организацию обучения, в том числе подбор лекторов, осуществлял М. А. Балугьянский. Сперанский и Балугьянский принимали участие в приеме экзаменов. Также важно, что слушатели участвовали в работе Второго (законодательного) отделения канцелярии. Сперанский и другие профессора видели и ценили их работу. В это время Константин Алексеевич знакомится с М. А. Корфом.

После успешной сдачи экзаменов Неволин отправляется на стажировку в Германию. Вот что писал по этому поводу профессор Казанского императорского университета Г. Ф. Шершеневич: «Вследствие выраженного императором Николаем желания поставить преподавание в уровень с требованиями настоящего времени, выбраны были несколько молодых людей из воспитанников Духовной академии для посылки их за границу. Первый выбор пал на Неволина, Богородского, Благовещенского, Знаменского и Орнатского. Под личным руководством графа Сперанского эти будущие профессора занимались изучением русского законодательства и только после выдержанного испытания отправлены были в 1829 году в Берлин, непосредственно к главе исторической школы – к самому Савиньи»[172].

В Берлинском университете Неволин слушал Савиньи, Гегеля, Пухту и других немецких историков, философов права, цивилистов и исследователей римского права.

При встречах Сперанского с Савиньи, посвященных германскому и российскому праву и его кодификации, великие юристы и государственные деятели обсуждали и процесс обучения, и самих учеников. Сперанский встречался в Берлине с Неволиным, они беседовали не только о ходе образования, но и о перспективах отечественного правоведения.

Сразу по возвращении из Германии в октябре 1832 г. Неволин был зачислен во Второе (законодательное) отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Сперанский устроил публичную сдачу экзаменов вернувшихся правоведов. Неволин защитил докторскую диссертацию на тему «О философии законодательства у древних». Все, включая Неволина, проявили высокие знания права и были удостоены звания докторов законоведения (январь 1834 г.).

Прошедшие учебу у Сперанского и в Берлинском университете были направлены в разные университеты империи. Неволин в марте 1835 г. направляется в качестве ординарного профессора энциклопедии права в Киевский Императорский университет святого Владимира, к слову, учрежденный только год назад, а юридический факультет фактически был открыт как раз в 1835 г.

В 1837 г. Неволин становится ректором Киевского Императорского университета. Наряду с организацией преподавательской деятельности Константин Алексеевич занимается строительством здания университета, в котором тот располагался до 1917 г., продолжает заниматься исследовательской работой.

Впоследствии благодарный ученик Сперанского Константин Алексеевич указывает в качестве одного из источников изучения законоведения в России работу Сперанского «Руководство к познанию законов».

В 1839 г. в Киеве выходит работа Неволина «Энциклопедия законоведения», ставшая сразу же знаменитой и настольной книгой студентов и преподавателей юридических факультетов российских университетов. Более того, со временем эта работа серьезно повлияла на систему юридического образования в империи. «Издавая на отечественном языке сочинение, которому, во всем его объеме, наша литература и, смею сказать, даже иностранная, доселе не представляет подобного, я надеюсь, что оно будет принято моими соотечественниками с вниманием, приличным предмету, в нем излагаемому»[173], – писал Константин Алексеевич.

В феврале 1843 г. Неволин увольняется из Киевского университета и уже в марте переходит в столичный. После смерти профессора Е. В. Врангеля Неволин возглавляет кафедру гражданских законов Санкт-Петербургского университета. Неволин продолжает совмещать преподавание с административной работой. Он становится деканом, а впоследствии проректором университета. С 1848 г. совмещает работу в университете с преподаванием законоведения в Императорском училище правоведения. Активно занимается наукой и в 1851 г. издает работу, которую он готовил более десяти лет, – «История русских гражданских законов».

Трехтомный труд «Истории» вряд ли был бы возможен, если бы Константин Алексеевич не участвовал в огромной работе по систематизации отечественного законодательства под руководством Сперанского. Неволин дотошно разбирает и подает читателю материал гражданского законодательства империи, но, в отличие от Полного свода законов, анализирует его не в хронологическом, а в институциональном порядке: «Мы следуем в нашем изложении порядку систематическому, подчиняя этому порядку порядок хронологический»[174].

Кстати, за «Энциклопедию» и «Историю» Неволин получил Демидовские премии Академии наук 1841 и 1852 гг. В 1854 г. была еще одна Демидовская премия за работу по истории «О пятинах и погостах Новгородских в XVI веке».

В декабре 1853 г. Неволин переходит во Второе (законодательное) отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, через четверть века возвращается в правовую alma mater, однако проработал там в силу состояния здоровья недолго. В начале 1855 г. он уехал лечиться в Германию и Австро-Венгрию, затем в сентябре того же года, не возвращаясь в Россию, подал прошение об отставке.

6 октября 1855 г. Константин Алексеевич Неволин скончался от чахотки (туберкулеза), похоронен в Санкт-Петербурге на Смоленском православном кладбище.

Анализируя «Историю», современный российский цивилист С. В. Третьяков пишет: «К. А. Неволин наряду с Д. И. Мейером стоит у истоков ориентации российской цивилистической доктрины в вопросах систематики на пандектную ее трактовку»[175].

Что касается «Энциклопедии», полагаем важным обратить внимание на суждение Г. Ф. Шершеневича: «Сочинение это, заключающее в себе, кроме собственно энциклопедии права, еще историю философии права и историю положительного права, имело, несомненно, весьма значительное воспитательное значение для русского общества, предложив ему такую массу разнообразных сведений, какую не вмещала вся предшествовавшая русская юридическая литература, вместе взятая»[176]. Ни много ни мало, а вся «вместе взятая».

И «История», и «Энциклопедия» Неволина были и сегодня остаются выдающимися произведениями российского права, а жизнь и работа Константина Алексеевича – примером служения праву.

14

Дмитрий Иванович Мейер

Дмитрий Иванович Мейер (1819–1856) прожил короткую, но яркую жизнь, оставаясь в памяти благодарных потомков «отцом русского гражданского права». Его учебник и через 160 лет после первого издания широко используется в вузах. Необходимо вспомнить, что именно Мейер был создателем первых в России, как он сам их назвал, «юридических клиник», нацеленных на правовую помощь нуждающимся в этом гражданам.

Дмитрий Иванович (Дитрих-Иосиф Иоганнович) Мейер родился 1 (13) сентября 1819 г. в Санкт-Петербурге, в семье потомков португальских евреев, проделавших наряду со многими соплеменниками скорбный путь исхода из католических стран, в основном из Испании и Португалии, где бушевали инквизиция и антисемитизм[177], в толерантные страны Северной Европы. Сначала они перебрались в Голландию, затем в Данию.

Дед будущего доктора права – купец Абрам Мейер – переехал в Россию, где, как известно, хоть и риску больше, но и возможности гораздо шире, чем в тогда уже почти капиталистических западных государствах. Кому, как не предпринимателям и юристам, об этом знать?

В 1799 г. Абрама постигло несчастье – потерпел крушение корабль, в том числе и с его грузом. На Кронштадтском рейде во время сильного ветра на него «наехал идущий из Кронштадтской пристани военный корабль и висящим якорем проломил его столь сильно, что он тот же час принужден был потонуть со всем грузом»[178].

Абрам Мейер обратился за помощью к императору Павлу I, но не за материальной компенсацией, а с просьбой устроить судьбу его сыновей в России. В итоге будущий отец Дмитрия Ивановича Гартвиг Иоганн и его брат Осип были обращены в лютеранскую веру, чтобы иметь возможность жить и работать в столице, и приняты в число придворных музыкантов[179].

В 1814 г. Гартвиг Иоганн женился на Шарлотте Вульф. У них было две дочери и трое сыновей. Семья быстро обрусела, и для детей Гартвига и Шарлотты русский стал родным языком. Родители очень гордились старшим сыном Дитрихом-Иосифом, называя его «семейным сокровищем» и «Дмитрием казанским». Умер Г. И. Мейер 26 марта 1867 г., надолго пережив своего знаменитого сына[180].

В 1834 г. Дитрих-Иосиф, теперь уже Дмитрий, окончил Вторую гимназию в Санкт-Петербурге и там же поступил в Главный педагогический институт. Здесь он обучался преподаванию юридических наук, которые в это самое время начинали отсчет своего бурного развития, поскольку в 1833 г. Свод законов Российской империи был одобрен Государственным советом, а в 1835 г. вступил в силу.

Окончив институт (1841) с золотой медалью, по плану Сперанского Мейер поехал на стажировку в Германию, в Берлинский университет. Прекрасно владея языками, Дмитрий Иванович изучал гражданское право Германии, Франции, Австрии и, конечно же, римское право.

Слушал лекции и наставления немецких профессоров, из которых, безусловно, стоит выделить «великого учителя римского права» Фридриха Карла фон Савиньи[181], а также его последователя Георга Фридриха Пухту[182]. Наряду с юридическими науками Мейер изучал также философию и историю.

Более чем двухгодичная стажировка молодого ученого не смогла не сказаться как на образе его мыслей, так и на мировоззрении. Присущий Мейеру аналитический склад мышления значительно развился в результате постижения глубин права. Идеи правового государства, уже тогда доминировавшие в Европе, научили его с уважением относиться к правам и свободам граждан независимо от их социального положения.

Как и для любого образованного русского человека, существование крепостного права в России было для Дмитрия Ивановича самой болевой точкой. «Я верю в близость переворота во внутренней жизни нашего отечества. Каждый, в ком есть человеческое сердце, невольно сознает всю нелепость крепостного права… Вникните глубже, и вы увидите, что вас смущают ненормальные отношения к крепостным: вы переросли такое положение вещей, вы уже не в состоянии примириться с этим. Для вас должно быть ясно, что крепостным необходимо дать свободу, но одного сознания и чувства еще мало – на вас, на вас первых лежит обязанность облегчить участь ваших крестьян, а если сбудется мое предчувствие и, наконец, поднимется вопрос о крепостных, вы первые должны стать в ряды их защитников и каждый на своем месте помогать торжеству справедливого дела»[183], – так напутствовал он выпускников своего курса в 1849 г.

Дмитрий Иванович не дожил до окончательной отмены крепостного права, хотя определенные законодательные начала этого процесса были заложены еще во времена правления Александра I и Николая I. Первоначально либерально настроенный до войны с Наполеоном Александр I издал подготовленный В. П. Кочубеем и М. М. Сперанским указ «О вольных хлебопашцах» (1803).

При Николае I П. Д. Киселёв подготовил ряд законодательных актов, среди которых главным был закон «Об обязанных крестьянах» 1842 г. Указами Николая I помещикам запретили самовольно ссылать крестьян на каторгу, продавать их поодиночке и без земли, а самим крестьянам разрешили выкупать себя и свои семьи из продаваемых имений, владеть землей, вести предпринимательскую деятельность.

Крестьяне перестали быть собственностью помещика, а стали прежде всего подданными государства, которое защищало их права, что было одной из функций Третьего отделения. Крепостное право связывало помещика и крестьянина отношениями к земле, с которой теперь нельзя было просто согнать крестьян. Помещики могли по добровольному соглашению с крестьянами уступать им свои земли в постоянное наследственное пользование на однажды установленных условиях. Зато помещик освобождался от лежавших на нем обязанностей по владению крепостными, ответственности за их подати, обязанности кормить крестьян в неурожайные годы, ходатайствовать за них в судах и т. д.[184] Таким образом возник институт натуральной ренты, который в какой-то мере предоставил крестьянам ряд базовых прав.

В качестве темы своей пробной лекции в Главном педагогическом институте в январе 1845 г. Мейер выбрал тему «Гражданские отношения обязанных крестьян». Он чутко уловил, что происходящие изменения в положении крепостных крестьян ведут к значительному расширению их имущественных прав, что приводит к возрастанию роли частного права, а значит к тектоническим изменениям в российском обществе. И это должно найти отражение в правовых актах. Молодой исследователь не был пророком, он чувствовал логику происходящих процессов и предлагал с помощью права эти процессы поддерживать.

Его лекция прошла успешно, и он был направлен в Казань, в Императорский университет, где и стал тем самым Дмитрием Ивановичем Мейером, которого сегодня знает весь научный юридический мир. Сначала он был преподавателем, профессором, а затем и деканом юридического факультета знаменитого и по сегодняшний день Казанского университета.

С первых же шагов на преподавательском поприще обнаружился особенный склад мышления Дмитрия Ивановича: его метод преподавания был совершенно иным по сравнению с доминировавшим тогда способом подачи материала профессорами-юристами. Отлично подготовленный молодой преподаватель видел гражданское право в качестве стройного, логически выстроенного предмета, в то время как студентов заставляли просто заучивать текст Свода законов. Вновь прибывшему «исправляющему должность адъюнкта» по кафедре гражданских законов пришлось начинать с приема экзаменов у студентов, уже прослушавших курс гражданского законодательства. По воспоминаниям одного из них, «Мейер после первых же ответов догадался о методе преподавания и потому старался испытывать студентов не в том, что они заучили ко дню экзамена, но степень понимания и развития мышления в своих будущих слушателях. Это и казалось неопытным юношам в профессоре придирчивостью и желанием сбивать». В итоге большинство студентов получили неудовлетворительные оценки. Им было предложено прослушать этот курс заново[185].

Методика чтения лекций, принятия экзаменов и общения со студентами молодого преподавателя была настолько необычной для того времени, что сначала испугала студентов и его коллег, но впоследствии сблизила их с Дмитрием Ивановичем до дружеских отношений. «Садясь на кафедру, он удивительно спокойно излагал свой предмет, изложение было столь цельное, законченное и отделанное с внешней стороны, что записывать становилось не только возможно, но и легко. По уверению позднейших его слушателей, стоило надлежащим образом записать его лекцию, и она оказывалась готовой хоть для печати; наилучшие в литературном смысле места впоследствии изданного курса его суть те, в которых удалось слово в слово записать изложенное с кафедры, – никакой литературной обработки не требовалось»[186]. Студенты узнали «такое гражданское право, о котором еще дотоле не имели понятия, тем более что в наивном убеждении им и не представлялась эта наука иначе, как смесью разных статей, подведенных под известные отделы»[187], – писал студент Дмитрия Ивановича, впоследствии известный историк и академик Императорской академии наук, профессор П. П. Пекарский[188].

«Это был профессор нового типа: как говорят, талантливый и тонкий юрист, он был также очень образованный человек, и на его лекции студенты шли толпами, между прочим, и из других факультетов: изложение своей науки он соединял с объяснениями, взятыми из современной европейской и русской жизни и литературы, его юридическое учение было вместе учение нравственное»[189], – вспоминал А. Н. Пыпин, историк литературы, выпускник словесного факультета Казанского университета.

Студенты переписывали лекции Мейера друг у друга, а самые отважные обратились к нему «с просьбою дать им свои рукописи». Однако Мейер им отказал, заметив, что можно обращаться к нему лично и «он будет снимать все недоумения»[190]. По-видимому, будучи незаурядным педагогом, Дмитрий Иванович хорошо понимал, что одно дело – прочитать и выучить материал, а совсем другое – послушать, понять и записать своими словами. Однако вследствие такого подхода оригинальный текст лекций по гражданскому законодательству не сохранился.

Удивительная жизнь лекций по гражданскому праву, прочитанных Мейером в Казанском университете, для большого круга интересующихся началась после смерти Дмитрия Ивановича, когда один из благодарных учеников, А. И. Вицын[191], издал курс лекций по гражданскому праву в виде учебника. Впоследствии дело продолжили российский юрист А. Х. Гольмстен[192] и другие правоведы[193].

Габриэль Феликсович Шершеневич, выпускник и профессор Казанского университета, писал в 1893 г. в «Науке гражданского права»: «„Русское гражданское право“ профессора Мейера представляет собою произведение, которым русская наука имеет полное основание гордиться. Мейер первый дал полное систематическое изложение русского гражданского права с объяснением, толкованием, обнаруживающим замечательную тонкость анализа, столь ценную в цивилисте. Обширное знакомство с римским правом и западною наукой дали возможность автору осветить научным светом русский юридический быт. При изложении каждого института автор не довольствуется исследованием юридической, формальной стороны, но обращается к общественным условиям его существования, дает бытовые оправдания»[194].

Отцом русского гражданского права Мейера назвал профессор римского права Юрьевского университета Василий Михайлович Нечаев (1860–1935). Также он говорил, что Дмитрий Иванович – выдающийся юрист практического направления, неизбежно влиявший на труды по гражданскому праву того времени[195]. Нам представляется, что и в наше время эти работы вызывают несомненный не только исторический, но и теоретический, и даже практический интерес.

Деятельность Дмитрия Ивановича как педагога-новатора одними лекциями по гражданскому праву, представленными в том числе знаменитым учебником, не исчерпывалась. Он стремился передать студентам не только стройную систему знаний, но и само мировоззрение, вне которого частное право остается мертвой наукой. Как писал Г. Ф. Шершеневич, «студенты Казанского университета выносили из его лекций такую массу знаний, какой не получали в ту эпоху нигде слушатели. Кроме обширного материала, расположенного в строго научной системе, лекции Мейера были проникнуты тем гуманным характером, тою смелостью чувства, которые должны были увлекательным образом действовать на учеников. Когда в 40-х годах с кафедры раздается голос протеста против крепостничества, чиновничьего взяточничества, против различия в правах по сословиям и вероисповеданиям, приходится заключить, что профессор обладал значительным гражданским мужеством. Смелое слово учителя не оставалось без влияния на учеников: известен случай, когда один из учеников Мейера отказался от выгодной покупки крепостных именно под влиянием впечатления, вынесенного из университета»[196].

Этим и объясняется то повышенное внимание, которое Дмитрий Иванович уделял умению студентов использовать полученные теоретические знания в правовой практике или, как тогда говорили, в юридическом быту. С этой целью он выступил инициатором и организатором вовлечения студентов в оказание гражданам юридической помощи.

Под руководством преподавателей они консультировали, помогали нуждающимся готовить заявления, жалобы, советовали, куда обратиться за защитой своих прав. Дмитрий Иванович назвал такую практику «юридической клиникой». Польза от такой деятельности была очевидна как для граждан, так и для студентов, которые кроме применения норм к конкретной ситуации учились работать с людьми. Профессор сам участвовал в работе таких «клиник».

«Бедные люди, – писал он, – нуждающиеся в советах и помощи по каким-либо… делам обращаются… По желанию советующегося тут же может быть для него безвозмездно сочинена нужная бумага»[197].

Подвижничеством Мейера восхищался русский революционер, писатель и журналист Николай Гаврилович Чернышевский[198]. В своей статье «Губернские очерки» он привел Дмитрия Ивановича в качестве примера человека, «все силы которого были посвящены благу его родины», в противовес далеким от нравственного идеала героям Салтыкова-Щедрина. «Постоянною мыслию его было улучшение нашего юридического быта силою знания и чести… Задушевным его стремлением было соединение юридической науки с юридической практикой. Он устроил при своих лекциях в университете консультацию и сам занимался ведением судебных дел, разумеется, без всякого вознаграждения (это был человек героического самоотвержения), с целью показать своим воспитанникам на практике, как надобно вести судебные дела».

В одном из своих очерков Н. Г. Чернышевский рассказал реальную историю о том, как Мейер сумел вывести на чистую воду мошенника – купца, пытавшегося с помощью ложного банкротства обмануть своих кредиторов, причем далеко не в первый раз. Около года Дмитрий Иванович разбирался с запутанной финансовой документацией, а упорный жулик сидел под арестом, подсылая к нему «партизан» с заманчивыми предложениями. Но Мейера нельзя было ни подкупить, ни запугать. В итоге купец вынужден был расплатиться с кредиторами, а выйдя из тюрьмы, тут же направился к профессору со словами: «Благодарю тебя, уважаю тебя… Теперь я понимаю, что дурно, что хорошо… я верю тебе одному. Во всех своих делах я буду слушаться тебя, а ты не оставь меня своим советом»[199].

Эта почти что рождественская история происходила на глазах всей казанской общественности, и прежде всего студентов-юристов. Трудно представить себе более убедительную демонстрацию библейской мощи права, способного привести к покаянию закоренелого грешника. Конечно, если закон использует кристально честный искренний человек, своего рода проповедник права.

Одним из итогов многолетней педагогической деятельности Мейера стала его работа «О значении практики в системе современного юридического образования» (1855).

В Казанском университете студентом Дмитрия Ивановича был сам Лев Толстой. Лев Николаевич, первоначально избравший философский факультет, в 1845 г. перешел на юридический. Много лет спустя великий писатель вспоминал: «Когда я был в Казани в университете… там был профессор Мейер, который заинтересовался мною и дал мне работу – сравнение “Наказа” Екатерины с Esprit des lois («Дух законов». – Прим. авт.) Монтескье. И я помню, меня эта работа увлекла; я уехал в деревню, стал читать Монтескье, это чтение открыло мне бесконечные горизонты; я стал читать Руссо и бросил университет, именно потому, что захотел заниматься»[200]. Свои мысли по поводу прочитанного Л. Н. Толстой записал в своем дневнике за 1847 г.[201]

Однако другие обязательные предметы были студентом Толстым заброшены, так что вполне оправданно на экзамене в 1846/47 учебном году по истории русских гражданских законов профессор Мейер поставил ему неуд[202]. Сам Дмитрий Иванович был этим фактом очень обеспокоен и интересовался у однокашников Льва Николаевича: «Знакомы ли вы с Толстым? Сегодня я его экзаменовал и заметил, что у него вовсе нет охоты серьезно заниматься, а жаль: у него такие выразительные черты лица и такие умные глаза, что я убежден, что при доброй воле и самостоятельности он мог бы стать замечательным человеком»[203].

Лев Толстой не захотел связать свою жизнь с юриспруденцией и в апреле 1847 г. подал прошение о своем исключении из числа студентов Казанского университета[204], однако знание права и правоприменения он периодически демонстрировал. Наверное, самый яркий пример – роман «Воскресение», написанный в 1889–1899 гг. и изданный в 1899 г.

Другой, помимо педагогики, областью применения яркого таланта Мейера стала его научная деятельность. Конечно, ее намного труднее оценить с позиции общегуманистических ценностей. Чтобы понять значение его исследований в контексте развития цивилистики в России, все-таки требуется определенная подготовка. Отметим, что все грани таланта ученого Д. И. Мейера, проявившиеся в его научной деятельности наряду с преподавательской, стали залогом его признания как при жизни, так и после нее.

В марте 1846 г. Дмитрий Иванович защитил магистерскую диссертацию «Опыт о праве казны по действующему законодательству».

Магистерская диссертация Мейера, представленная юридическому факультету Императорского Казанского университета в 1846 г., до недавнего времени считалась утерянной[205].

Полагаем, что эта диссертация интересна не только возвращением из небытия, но и методикой изложения материала.

В своей работе Дмитрий Иванович рассуждает о воле и законах, приводит примеры законов: соответствующих действительности, за исключением немногих случаев; соответствие которых реальности сомнительно по причине недостаточности сведений о ней; несоответствующих действительности, хотя и не без условий, противоположных ей; упускающих из виду несоответствие свое действительности, игнорирующих ее; и, наконец, прямо противоположных действительности.

Интересен, можно сказать, вполне современный приведенный автором пример, касающийся чумы: «Вопрос о заразительности чумы имеет важное законодательственное значение, простирающееся даже до гражданского права (карантинные чиновники, по нашему праву, не могут быть наследниками по завещанию, составленному лицом во время содержания в карантине), либо во всех случаях, в которых закон дает какое-либо определение касательно заразительных болезней, чума, признанная заразительною, подходит под него: сюда относятся распоряжения карантинные, паспортные, торговые и другие».

Переходя непосредственно к праву казны, Дмитрий Иванович рассматривал различные позиции российских и иностранных исследователей.

Отечественные исследователи представлены как стряпчим А. Урусовым, так и известным русским правоведом Константином Алексеевичем Неволиным. Напомним, что Неволин был в числе первой партии подающих надежды в законоведении студентов, отправленных М. М. Сперанским в Германию, а Мейер – во второй. До 1917 г. большое количество талантливых юристов стажировались в Европе, в основном в Германии.

В числе трудов немецких ученых Дмитрий Иванович анализирует работы своего учителя Г. Пухты и, конечно же, обращается к исследователям римского права, а также к историческим исследованиям и действующим законодательным актам.

На основании своих исследований ученый резюмирует, что «права казны относятся или непосредственно к имуществам, или отношение это установляется посредством обязательств». В первом случае законодательная защита казны «служит поводом к устранению всякого по возможности произвола или недоразумений представителей казны, и потому дело об отчуждении казенного имущества должно пройти через все степени гражданского суда». Во втором случае само происхождение права казны «определяется законодательством в такой точности, нередко даже с необходимостью, что существование их в законном случае считается несомненным, и потому всякий спор о них признается лишним».

В 1848 г. Мейер защитил докторскую диссертацию «О древнем русском праве залога»[206] и стал профессором.

В декабре 1853 г. Дмитрия Ивановича избрали деканом юридического факультета. Он был популярен среди студентов и коллег, и важно, что, несмотря на молодость, соответствовал всем существовавшим на тот момент требованиям, необходимым для замещения этой должности.

Однако кипучая деятельность Мейера проходила на фоне тяжелой и плохо излечиваемой по тем временам болезни – чахотки (туберкулеза), доставлявшей ему немалые страдания. Как писал слушатель Казанского университета Н. С. Соколовский, «Дмитрий Иванович был олицетворенная честность; вся его жизнь представляла служение одной идее; несмотря на невзгоды, на физические и нравственные страдания, он твердо, безуклонно шел к своей цели, ни разу не отступая, ни разу не погнувшись перед бурями»[207].

В 1852 г. Мейер составил завещание, чем немало напугал свою семью. Трудно сказать, почему явно незаурядного молодого ученого даже после успешной пробной лекции не оставили в Санкт-Петербурге, а отправили в Казань. Может быть, его воззрения были чересчур европейскими даже для западников из Главного педагогического института? Но стал бы он в столице тем самым Мейером, каким стал в Казани?

В 1853 г. вышел в свет труд ученого «О юридических вымыслах и предположениях, о скрытых и притворных действиях».

В 1855 г. Мейер издал книгу «Юридические исследования относительно торгового быта Одессы», которую он подготовил по результатам поездки и изучения темы непосредственно в Одессе. Говоря современным юридическим языком (если он может быть таковым), в этой работе речь идет об отношениях торговли как урегулированных законом, так и установленных обычаями. В ней Дмитрий Иванович освещал особенности портового города с разнообразием товаров, складов, магазинов и т. п. При этом он не скрывал своих эмоций, в частности отметил: «На некоторых улицах поражает большое количество маклерских вывесок – биржевых, городских и рыночных маклеров»[208].

В работе характеризуются заключаемые договоры, а также деятельность биржи, страховых компаний, коммерческого суда. Отдельное внимание Мейер уделил «разысканиям о движении переводных векселей»[209]. Впоследствии Дмитрий Иванович подготовил свои знаменитые лекции по вексельному праву.

18 февраля (2 марта) 1855 г. умер император Николай I, на престол взошел Александр II. Запахло воздухом свободы. Случайно или нет, но именно после смерти Николая I продолжительные хлопоты Мейера о переводе в Санкт-Петербург увенчались успехом.

Свое намерение он объяснял следующим образом: «Побуждает меня к тому желание служить в Петербурге как сосредоточии нашей умственной жизни, с которым я притом связан родственными отношениями»[210].

Летом 1855 г. Дмитрий Иванович переехал в столицу, где первоначально возглавил кафедру энциклопедии права в Училище правоведения, а 10 декабря перешел в университет на кафедру гражданского права и истории римского права, где перед новым годом начал читать лекции по гражданскому праву.

Но лекций было до обидного мало: 21 декабря 1855 г. Дмитрий Иванович прочел первую лекцию в Санкт-Петербургском университете, а 18 января 1856 г. умер от чахотки в возрасте 36 лет. Похоронен на Смоленском кладбище[211].

15

Павел Дмитриевич Киселёв

Первое в России ведомство, связанное с управлением государственного имущества, было создано не в 90-е гг. XX в., а немного раньше, в первой половине XIX в., и этот орган – министерство государственных имуществ, где первым министром был Павел Дмитриевич Киселёв (1788–1872).

Министерство и министр были мотором невероятных изменений, впоследствии названных крестьянской реформой, которая привела к отмене крепостного права в Российской империи. При этом, в отличие от подавляющего числа реформаторов разных времен и народов, Павел Дмитриевич оставался министром почти 20 лет.

В 1861 г. Киселёв в силу объективных и субъективных причин уже не был министром, но без его настойчивой и кропотливой работы отмена крепостного права вряд ли произошла бы.

Родился Павел Дмитриевич Киселёв в Москве 8 января 1788 г. в семье известных как в Москве, так и во всей империи лиц. Отец Дмитрий Иванович служил в Кремле, в том числе руководил Оружейной палатой. Он был сыном товарища (заместителя) губернатора Москвы. Мать Прасковья Петровна (в девичестве Урусова) была княжной, много времени уделяла воспитанию детей. Считается, что именно влияние матери заложило основу представления детей о равенстве всех людей перед Богом и между собой.

Сестра Павла Дмитриевича Елизавета передала эти взгляды своему сыну Д. А. Милютину, впоследствии ставшему военным министром (1861–1881) и проводившему военную реформу Александра II. Надо отметить, что Киселёв много общался с племянником до конца своих дней.

Наряду с материнскими наставлениями образованием Павел занимался с гувернером-французом. Ю. В. Готье писал о том, что семью Киселёвых посещали такие люди, как И. И. Дмитриев и Н. М. Карамзин, и «дружеская близость Дмитрия Ивановича с Растопчиным указывает, скорее, на консервативное направление»[212] настроений в кругу общения Киселёвых.

В начале 1805 г., т. е. в 17 лет, Павел пошел на военную службу, служил юнкером в архиве Коллегии иностранных дел, затем с 1806 г. был переведен в действующую армию. В начале 1807 г. Киселёв был отправлен на войну, в июне того же года под командованием генерала Л. Л. Беннигсена участвовал в сражении близ Кёнигсберга (Фридландское сражение) с французскими войсками. Сражение было проиграно. Киселёв вернулся в Россию с тяжелыми чувствами.

Гвардейский полк, в котором служил Павел Дмитриевич, располагался в Санкт-Петербурге до 1812 г. Широкий круг общения среди офицеров и при дворе дал возможность познакомиться со многими известными (как в тот момент, так и впоследствии) людьми. Вместе с тем в силу уже проявляющихся черт, таких как терпеливость, замкнутость, необщительность и нелюбовь к экстравагантным поступкам, Киселёв смог оградить себя от многих проблем. Нет известий о том, общался ли в то время Киселёв со Сперанским. Если и да, то вероятнее всего на приемах, личных встреч не было. Зато Павел Дмитриевич стал тесно общаться с другими лицами, в том числе с П. А. Вяземским, что переросло в дружбу на многие годы.

Александр I знал о молодом офицере по докладам о Фридландском сражении. Кроме того, при присвоении званий и назначениях императору всегда докладывали соответствующие характеристики. После Бородинского сражения Киселёв некоторое время служил адъютантом у генерала М. А. Милорадовича.