Время великих реформ. Золотой век российского государства и права

Идеи Просвещения послужили идеологической основой абсолютных монархий, а немецкая философия – национальных государств. Поскольку просвещенческие идеи привели к неудавшимся преобразованиям Александра I и восстанию декабристов, для николаевской России они стали неприемлемыми.

Следует подчеркнуть, что империя и национальное государство, основанное на общности обычаев, языка, религии и происхождения (истории нации), – вещи несовместные. Империя – это, как правило, набор завоеванных территорий с обитающими на них народами с их культурными особенностями, управляемый из единого центра. Однако для Российской империи проблема была даже не в разнообразии культур присоединенных ею народов. Сам господствующий этнос был разделен. Социальные и культурные различия дворянства, мещанства и крестьян были непреодолимыми.

Какие общие обычаи у дворян и крестьян? Какой общий язык, когда большинство представителей высшего сословия думали и говорили на французском или немецком? Что до происхождения, подавляющая часть древнего русского дворянства возводила свою генеалогию к германским, литовским или татарским родам.

Проблема была еще и в том, что категория «нации» или «народности» была выработана западноевропейскими мыслителями и использовалась для разрушения традиционных конфессионально-династических принципов государственного устройства, т. е. господствующей церкви и абсолютизма, а в случае России – самодержавия.

Вот и пришлось Уварову прибегнуть к логической эквилибристике, чтобы перекрасить империю в национальное государство.

В трактовке Уварова первый элемент триады – православие – это религия русского народа. Второй элемент – самодержавие – это единственная форма политического режима, присущая русскому народу. А к нему относятся только те, кто исповедует православную веру и предан самодержцу.

То есть нация (народность) определялась не через культурные, этнические и исторические особенности, как у классиков, а через эмоционально-психологические характеристики – веру и покорность. По сути, тот же клич солдат, идущих в бой: «За веру, царя и Отечество», только вид сбоку.

В построениях Сергея Семёновича налицо так называемый порочный круг, известный из формальной логики. Однако это для научного описания порочный круг – явная ущербность, а для идеологемы – в самый раз. Благодаря такому «невинному» трюку делалось как бы очевидным, что у российского народа нет почвы для социальных и политических конфликтов, поскольку из народного тела исключаются не только иноверцы, но и конституционалисты и тем более республиканцы. Все эти элементы извергались из русского народа и назывались извергами[130]. С ними можно было вообще не считаться.

Другим неприятным выводом немецкой классической философии было утверждение, что поскольку все европейские народы происходят из одного корня греко-римской античности, им всем соответствует один и тот же «дух народа». Поэтому это «исторические народы». Вот только Россия к ним не относится, поскольку никаких греко-римских корней у нее нет. Это значило, что, несмотря на свое тысячелетнее существование, ей все равно суждено прозябать на обочине истории.

Сергей Семёнович и тут сумел изящно вывернуться. В ответ на инсинуации немецких философов он заявил, что до XVIII в. Россия действительно была страной неисторической, но Пётр I присоединил ее к европейской семье народов, и она вышла на общеисторическую дорогу. Просто Россия – это, так сказать, молодая страна, которая ускоренными темпами догоняет ушедшие вперед европейские государства.

Вместе с тем, если Россия будет так быстро следовать по европейскому пути, ей неминуемо придется столкнуться и с текущими европейскими проблемами, в том числе и с революциями. А это совсем нежелательно. Поэтому необходимо «подморозить Россию», но так, чтобы не полностью остановить ее развитие, а на время его задержать, дабы благополучно избежать «кровавых тревог». С одной стороны, Уваров страшился европеизации России, а с другой считал ее неизбежной. Долгие годы российская власть мучилась над вопросом, каким образом заимствовать цивилизационные достижения Запада в отрыве от породившей их системы ценностей.

Для повсеместного внедрения этой замечательной идеологемы в жизнь была введена жесткая цензура на литературу, театральные постановки и печать. Сначала цензура находилась в ведении Министерства народного просвещения плюс цензурного комитета, в который входили министры народного просвещения, внутренних и иностранных дел. Впоследствии цензурные права получили все министерства, Святейший синод, Вольное экономическое общество, а также Второе и Третье отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Количество разнородных табу стало настолько велико, что уже никто не понимал, о чем, собственно, можно писать. Неслучайно А. С. Пушкин добился, чтобы его персональным цензором стал сам император, дабы избежать общения с многочисленными инстанциями.

Затем настала очередь уставов низшей и средней школ, которым в дополнение к образованию была приписана функция патриотического воспитания. Еще в декабре 1828 г. был утвержден новый устав уездных училищ и гимназий. Продолжали существовать приходские и уездные училища, в которых могли учиться дети непривилегированных сословий (их число было даже резко увеличено), а также гимназии, которые готовили учеников к поступлению в университеты. Однако в гимназии было запрещено принимать детей крепостных, окончивших уездные училища. Для недворянских детей поступление в университеты было затруднено, а для крепостных в принципе закрыто. Детям дворян предписывалось до 18 лет обучаться в России, иначе им запрещалось поступать на государственную службу.

В период правления Николая I возобновились гонения на старообрядчество. В 1839 г. были воссоединены с православием униаты Белоруссии и Волыни.

Французская революция 1848 г. напугала императора и его челядь. «…Они озлобились, начали мстить за свой страх… в событиях Запада нашли предлог явно преследовать ненавистное им просвещение, ненавистное духовное развитие, духовное превосходство, которое кололо им глаза. Николай не стал скрывать своей ненависти к профессорам, этим товарищам-соумышленникам членов французского собрания»[131]. Все это, конечно же, отразилось на университетах. Еще 26 июля 1835 г. приняли новый университетский Устав, ограничивший автономию университетов и вводивший гораздо более строгие порядки. Управление университетами фактически было передано в руки назначаемых попечителей учебных округов. Число студентов, которые могли единовременно учиться в каждом университете, было ограничено тремя сотнями[132]. К концу царствования Николая I во всех российских вузах училось 2900 студентов. Примерно столько же в то время числилось в одном Лейпцигском университете[133].

Уже за два года до принятия Устава было прекращено преподавание естественного права. Согласно Уставу, обязательными предметами для всех факультетов стали богословие, церковная история и действующее русское право, точнее законоведение, – простой пересказ действующего российского законодательства. Студентам сообщали лишь отрывочные сведения из области государственного, гражданского и уголовного законодательства. Преподавание государственного права европейских стран было поставлено под надзор попечителей, а в 1850 г. прекращено. Теория вопроса, историческое и философское осмысление излагаемого законодательства фактически отсутствовали[134].

Пошли слухи о закрытии всех университетов. Министр просвещения С. С. Уваров инициировал статью против сокращения числа студентов в университетах, поскольку это подорвет престиж Российской империи в Европе. Император пришел в ярость: «Должно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе»[135]. Это был приговор. В октябре 1849 г. Уваров подал в отставку, вместо него был назначен князь П. А. Ширинский-Шахматов, автор знаменитой фразы: «Польза философии не доказана, а вред от нее возможен». По сравнению с Ширинским-Шахматовым Уваров был либералом.

Однако не только министерство просвещения занималось внедрением официальной идеологии и сохранением фундаментальных основ самодержавия в процессе органического движения страны по течению реки Истории. Эти задачи были возложены на всю мегамашину Российской империи и на ее бюрократию в частности.

8

Николаевская бюрократия

Тем временем эта самая бюрократия, из которой были вырваны малейшие ростки ответственности, все больше утрачивала свою сословную (дворянскую) сущность[136]. На низших чиновничьих должностях трудились в основном безродные, небогатые, если не сказать нищие люди. Их обобщенный образ дал Николай Васильевич Гоголь: Акакий Акакиевич Башмачников – «чиновник, нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу и цветом лица, что называется, геморроидальным»[137]. Этакий маленький незаметный человечек, всеми презираемый и притесняемый.

Ну и каких успехов, не говоря уже о прорывах, на управленческой ниве от таких бюрократов можно ожидать?

Основой управления империей стало движение бумаг: сверху вниз шли распоряжения, снизу вверх – отчеты. С самого низа бюрократической иерархии наверх шли замечательные отчеты в духе «все хорошо, прекрасная маркиза». По мере движения наверх эти отчеты становились только лучезарнее, и на самый верх приходили бумаги, не имевшие никакого отношения к реальности.

Бюрократия выделялась в отдельную социальную группу, отчужденную от всех сословий, считающую свое положение исключительным в сравнении с остальным обществом. В среде автономизировашейся системы управления буйным цветом расцвели казнокрадство и взяточничество.

Современники утверждали, что «правительство намеренно смотрело на взятки сквозь пальцы, чтобы иметь в руках… систему контроля за работой бюрократического аппарата: давая чиновникам содержание, недостаточное для существования, оно вынуждало ко взяточничеству, что делало их заложниками в руках начальства». Более того, «мало-помалу усовершенствовались взятки в царствование Николая Павловича. Жандармы хватились за ум и рассудили, что чем губить людей, не лучше ли с ними делиться. Судьи и прочие, иже во власти суть, сделались откровеннее и уделяли некоторый барыш тем, которые были приставлены следить за ними; те посылали дань выше, и таким образом все обходилось благополучно»[138].

Император с помощью ручного управления, характерного для патримониальной бюрократии, старался прекратить разнузданную коррупцию, но тщетно. Еще в мае 1826 г. он утвердил комитет «Для соображения законов о лихоимстве и положение предварительного заключения о мерах к истреблению сего преступления», но все принятые законы и указы чиновники легко обходили.

Особенно громкий скандал случился, когда 1 февраля 1853 г. открылось, что директор канцелярии инвалидного фонда Политковский похитил огромную по тем временам сумму – около 1 200 000 рублей серебром. Николай был потрясен даже не величиной кражи, а тем, что она совершалась много лет подряд при попустительстве чиновников, ответственных за борьбу с коррупцией, включая начальника Третьего отделения Леонтия Дубельта. На роскошных приемах Политковского, устроенных на краденые деньги, гулял весь цвет Петербурга. Николай Павлович занемог от огорчения и воскликнул: «Конечно, Рылеев и его сообщники со мной не сделали бы этого!»[139] В общем, не пойми кто хуже: декабристы или «жадною толпой стоящие у трона».

В конце николаевской эпохи опытный администратор, дослужившийся до вице-губернатора, гений сатирической прозы М. Е. Салтыков (писательский псевдоним Н. Щедрин) в своих произведениях, в отличие от Н. В. Гоголя, представлял провинциального чиновника уже не как бедного человека, вызывающего жалость и сочувствие, а как грубого и хитрого стяжателя, хищника, паразитирующего на народном невежестве, бедности и несчастье. Интересно, что через 50 лет после принятия судебных уставов 1864 г. Н. В. Гоголь и М. Е. Салтыков назывались в числе активных деятелей, приближавших Великие реформы. «„Глася во все концы“, литература в лице лучших представителей своих колеблет своими властными звуками устои, на которых держится зло, и, делая его для всех очевидным и ненавистным, приближает момент его окончательного падения»[140].

9

Брожение умов в николаевской империи

В 1836 г. П. Я. Чаадаев опубликовал первое из своих «Философических писем»[141]. В нем, в частности, говорилось: «Одна из наиболее печальных черт нашей своеобразной цивилизации заключается в том, что мы еще только открываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас. Это происходит оттого, что мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода». Разразился скандал. Уваров приказал закрыть журнал «Телескоп» за публикацию этой «дерзостной бессмыслицы», а указом императора Чаадаев был объявлен сумасшедшим и посажен под домашний арест. Возможно, это был первый случай применения карательной психиатрии.

Однако волны поднялись нешуточные.

Произошел раскол образованной части общества: она поделилась на западников и славянофилов[142]. В середине XIX в. этот раскол разделил всех мыслящих людей. Практически на каждой университетской кафедре имелись две партии – славянофилов и западников, – которые вели между собой непримиримую борьбу, и не только за вакантные должности.

Западники в целом разделяли тезисы Чаадаева и предлагали ускоренными темпами двигаться по пути, пройденному западными странами, чтобы слиться с западной цивилизацией.

Славянофилам стало обидно за столь нигилистическую оценку своей тысячелетней народности, и они, основываясь на «Истории» Карамзина, заявили об уникальности исторического пути России под лозунгом «Россия – не Европа». По их мнению, главное преимущество России состояло именно в ее отсталости. Они предсказывали своей стране трансформационный прорыв, который однажды поможет ей возглавить всемирное содружество держав.

Для убедительности славянофилы объявили Европу умирающей и загнивающей и принялись ее хоронить. Причем делали это многократно, но безуспешно[143].

Базовым различием этих двух течений стал ответ на основной вопрос политологии: государство для человека или человек для государства? Западники отвечали положительно на первый вариант вопроса, придерживаясь либеральных идей свободы и прав личности, а славянофилы – на второй, ссылаясь на якобы присущий русским соборный коллективизм и особый «русский дух»[144].

Камнем преткновения была фигура Петра Великого. Западники считали его великим преобразователем и реформатором, основателем современной Российской империи. Славянофилы полагали, что он насильно заставил страну двигаться по чуждому ей пути и разрушил ее православные основы.

Другим камнем преткновения стало право. Западники провозглашали нечто в духе идей правового государства. Славянофилы считали закон чем-то навязанным извне, некоей внешней силой, часто противоречащей народному пониманию правильности-истинности[145]. Отсюда и правовой нигилизм, прежде всего крестьянской массы, в которой и сохраняется «народный дух». Славянофилы видели порочность западноевропейского порядка в том, что западное общество встало на путь «внешней правды, пути государства». Поэтому они были против всяких конституций, кодексов и не дружили со «здравым смыслом юридическим – сим исчадьем сатаны»[146].

Несмотря на то что взгляды славянофилов хорошо рифмуются с официальной идеологией Уварова – апологетика православия и самодержавия, плавное, органическое развитие, оправдание цензуры, – они отнюдь не совпадали с ней полностью. И не только потому, что славянофилы не признавали теорию догоняющего развития России.

Они совершенно иначе понимали категорию народности или нации. Для них это был прежде всего результат культурно-духовных и исторических факторов, а не политических. Однако идеи национализма, хотели этого славянофилы или нет, всегда направлены на подрыв сословных перегородок, нарушающих целостность народного организма. Они неминуемо должны привести к трансформации традиционных имперских структур в институты национального государства. Именно в этом ключе понимали народность декабристы, что видно из их проектов конституции.

У западников и славянофилов были и совпадения: те и другие выступали за отмену крепостного права, за ускоренное экономическое развитие государства. Те и другие были патриотами своей страны, все они страстно желали величия и счастья своего народа, сурово осуждали российское настоящее и предрекали России славное будущее. Гонениям со стороны власти подвергались и те и другие.

Это был уже не звонок, а колокол, извещавший о возникновении широкого слоя диссидентов – явного признака, что социальная система империи окончательно вышла из равновесия. По-видимому, этот факт вообще прошел мимо сознания Николая I. Для него они были «оба хуже».

Раскол по линии определения стратегии развития России сыграл огромную роль в ходе последующей истории страны и не исчерпан до сих пор. Религиозный раскол XVII в. отошел на задний план по мере секуляризации общества. Постпетровский культурный раскол XVIII в. нивелирован в основном усилиями советской власти, правда на уровне заметно ниже, чем уровень дворянской культуры. Зато идеологический раскол XIX в. сохранили левые и правые советские диссиденты[147], да и нынешние так называемые либералы и патриоты не жалеют усилий для его углубления.

Впрочем, кроме бурления идеологических страстей в образованной среде появились и полноценные диссиденты. Как водится, не без помощи политической охранки, виртуозно превращавшей в общем-то лояльных граждан в патентованных революционеров. Таковыми были, например, т. н. петрашевцы.

Во второй половине 1840-х гг. в Санкт-Петербурге возникло несколько кружков, члены которых увлекались идеями утопического социализма. В основном это были молодые люди – офицеры, чиновники, студенты, люди без определенных занятий, литераторы. Среди них были такие известные лица, как Н. Я. Данилевский, Ф. М. Достоевский, В. Н. Майков, А. Н. Плещеев, М. Е. Салтыков-Щедрин и др. Они обсуждали крестьянский вопрос, необходимость отмены цензуры, изменение судоустройства. В кружках читали французскую и другую европейскую литературу.

Напуганные событиями 1848 г., николаевские правоохранители 23 апреля (5 мая) 1849 г. арестовали 36 участников собраний. Всего к следствию, которое велось специально созданной Секретной следственной комиссией, привлекли 122 человека. Комиссия пришла к выводу, что собрания петрашевцев отличались «духом, противным правительству», но «не обнаруживали… ни единства действий, ни взаимного согласия», и к разряду тайных обществ не принадлежали. Решением специальной Военно-судной комиссии 15 человек были приговорены к расстрелу, пять человек – к каторге, один человек – к ссылке, однако приговор был смягчен императором Николаем I. Об этом петрашевцам было объявлено лишь после полномасштабной инсценировки подготовки к казни 22 декабря 1849 г. (3 января 1850 г.)[148].

10

Жандарм Европы. Крымская трагедия

Во внешней политике Николай I строго следовал завету своего старшего брата Александра I: всеми силами обеспечивать безопасность Европы, в том числе и России как ее составляющей. Это как нельзя лучше вписывалось в провозглашенную им новую миссию мегамашины Российской империи – противодействие революционной заразе, однако, в отличие от Александра, Николай действовал просто, делая упор на военный авторитет России в Европе.

Тем временем Европу все больше захватывали либеральные веяния, и Россия с ее приверженностью Венской системе международных отношений становилась символом старого порядка.

Прямота внешнеполитических заявлений Николая не вызывала восторга у многих лидеров европейских стран. Пришлось ограничить рамки Священного союза Россией, Австрией и Пруссией, для которых революция, ломавшая старые уклады и традиции, представляла не меньшую, чем для России, угрозу.

Политика Союза была сугубо оборонительной[149] и имела целью не допустить на территорию союзников пламя революции, полыхавшей во всей Европе. Однако Австрии и Пруссии этой участи избежать не удалось.

В Австрии революция охватила не только национальные окраины империи Габсбургов, но и столицу. Главная угроза исходила из Трансильвании и Галиции. Затем восстали законопослушные пруссаки, а король Пруссии Фридрих Вильгельм IV был вынужден утвердить конституцию.

В 1849 г. по просьбе Австрийской империи Россия приняла участие в подавлении венгерской революции, направив 140-тысячный корпус в Венгрию, пытавшуюся освободиться от гнета со стороны Австрии. В результате был спасен трон Франца Иосифа I, впоследствии поджигателя Первой мировой войны. Тогда же с помощью русской военной силы были подавлены революционные волнения в Молдавии и Валахии.

При этом Николай I действовал прежде всего в своих интересах, а не союзников. Все-таки революционный пожар границ Российской империи так и не пересек. Зато Россия приобрела устойчивый имидж жандарма Европы.

Представление о России как о восточной деспотии, угрожающей свободе европейцев, начало формироваться сразу после подавления Польского восстания усилиями тысяч польских эмигрантов. Князь Адам Чарторыйский, бывший член Негласного комитета Александра I, российский министр иностранных дел, а потом председатель правительства восставшей Польши, создал в Париже «посольство несуществующего государства», ставшее источником распространения неприязни к России.

Во времена Николая I возникли новые негативные стереотипы и суждения европейцев относительно России, которые сохранились и до наших дней под названием «русофобия».

Ярким выражением этих настроений стала книга романиста и публициста маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году»[150]. Кюстин был сторонником просвещенного абсолютизма и представлял Россию последним оплотом этого порядка, но был сильно разочарован[151]. Книгу, понятное дело, запретили, опубликована она была более чем через полтора столетия, но все ее читали в списках и горячо обсуждали.

Николай вообще не считал нужным обращать внимание на мнения частных лиц. Проигнорировал он и опус Кюстина. Однако последний был отнюдь не одинок. Западная пресса пестрела карикатурами на императора Николая. Правительство решило «взирать на все, что публикуется о России, с совершенным равнодушием… нимало не заботясь ни о каких толках и слухах», поскольку «русофобия пройдет, как прошли другие безумства нашего века»[152].

Однако славянофильски настроенная часть российского общества не была столь толерантна – в ответ стали распространяться ксенофобские настроения. На излете Российской империи часть славянофильства преобразовалась в черносотенное движение.

Вторым не менее важным направлением внешней политики был так называемый Восточный вопрос. Вкратце он сводился к колониальному разделу территории явно ослабевавшей Османской империи европейскими державами. Также Николай I надеялся помочь своим восточноевропейским единоверцам сбросить османское иго и обрести государственный суверенитет в семье европейских народов.

При этом главной мечтой российских монархов со времен Екатерины II было овладение Константинополем и проливами Босфор и Дарданеллы, что давало возможность их закрытия для судов недружественных государств. Овладение Константинополем было призвано подтвердить первородство православной России и противопоставление себя западной религиозной традиции и потому мифологизировалось в концепции XVI в. «Москва – третий Рим» и Греческом проекте Екатерины. Миф о Третьем Риме, поднятый на щит особенно славянофилами, отчасти послужил мотивацией участия Российской империи в Первой мировой войне[153].

Однако любые попытки России решить свои геополитические проблемы за счет османских территорий без согласия европейских стран порождали риск столкновения с объединенной Европой. Даже победив в войне с Османской империей в сентябре 1829 г., Россия была вынуждена вести дипломатическую борьбу за международное признание ее территориальных приобретений. В результате Турция потеряла очень много – Грецию, Сербию и Дунайские княжества, а Россия приобрела очень мало. Все досталось Англии, Франции и Австрии[154].

Было очевидно, что российско-турецкие войны представляли собой ловушку, в которую загоняла Россию Великобритания, оставляя за собой роль стороннего наблюдателя, что позволяло ей в удобный момент обернуть итоги войны, какими бы они ни были, в свою пользу. В случае победы Россия не могла самостоятельно решить свои геополитические задачи, а в случае поражения оказывалась на коленях перед западноевропейскими странами.

К концу своего 30-летнего правления Николай решил, что настало удобное время, чтобы окончательно разделаться с Османской империей, которую он назвал «больным человеком Европы». Это был катастрофический просчет.

Усиление России в результате захвата Босфора и Дарданелл было для Великобритании и Франции слишком опасным, а учитывая, как бы сейчас сказали, плохой пиар Российской империи в Европе, совершенно неприемлемым.

В июне 1853 г. Россия ввела войска в Дунайские княжества. В октябре Османская империя официально объявила войну. В начале 1854 г. на стороне Турции выступили Франция и Великобритания при недружественном нейтралитете Австрии. Союзники ставили целью разгромить Россию и лишить ее решающего влияния на европейскую политику, которое она приобрела после венгерского похода 1849 г.

Союзный экспедиционный корпус высадился в Крыму. Его целью было взять Севастополь, главную базу российского Черноморского флота. Осада Севастополя началась осенью 1854 г. и продолжалась почти год.

В ходе Крымской войны проблемы, которые казались властям несущественными, проявили себя: невероятных размеров коррупция делала невозможным ритмичное снабжение армии, производство боеприпасов было недостаточным, транспортная инфраструктура не справлялась со своими задачами, несмотря на строительство железных дорог. Солдаты гибли не столько от пуль, сколько от инфекционных заболеваний и голодного истощения. В Севастополе российская армия на десять выстрелов союзников отвечала одним артиллерийским из-за дефицита боеприпасов.

Искусственное торможение общественно-политического развития страны, удушение с помощью цензуры любого инакомыслия и отрицательный отбор управленцев по принципу личной преданности императору, преподносивших ему не правдивую информацию о положении дел в стране и за рубежом, а ту, которую сам император хотел слышать, сделали свое дело. Именно правление Николая I убедило многих образованных людей, работавших в том числе рядом с ним, в необходимости реформ в империи.

Поражение в Крымской войне стало самым крупным за весь XIX в. поражением России и оказало существенное влияние на последующую либерализацию внутренней политики в стране.

11

Смерть Николая Павловича

В январе 1855 г. Николай I простудился и 18 февраля (2 марта) 1855 г. скончался в возрасте 58 лет от воспаления легких. Распространившаяся было версия о самоубийстве подтверждения не нашла.

По легенде, разговаривая перед смертью с сыном Александром, Николай I сказал: «Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот»[155]. Николай I правил страной почти 30 лет. «С 18 февраля 1855 года начинается новый период, в который выступают иные начала жизни»[156], – писал В. О. Ключевский.

Похоронен Николай Павлович Романов в Петропавловском соборе Петропавловской крепости.

12

Модест Андреевич Корф[157]

Жизненный путь барона Модеста Андреевича Корфа (1800–1876), служившего всем трем императорам, о которых мы рассказываем в настоящей книге, настолько тесно вплетен в историческую ткань своего времени, что сам по себе может рассматриваться как краткий курс соответствующего исторического периода. Именно такую жизнь очевидца и государственного деятеля своего времени прожил барон, а с 1872 г. – граф Корф.

Однокашник А. С. Пушкина по Императорскому Царскосельскому лицею, один из любимых учеников М. М. Сперанского, он, в отличие от многих других лицеистов первого выпуска 1817 г., сделал блестящую бюрократическую карьеру в годы царствования императора Николая I. Корф, лично знавший многих декабристов, стал автором редкой, но широко обсуждавшейся и приобретшей таинственный оттенок книги «Восшествие на престол императора Николая I», донельзя оскорбившей «разбуженного декабристами» А. И. Герцена. Будучи автором идеи создания жесткой политической цензуры, Корф в то же время является признанным библиографом вольной русской печати. Практически все значимые исторические события середины XIX в., сыгравшие определяющую роль в дальнейшей истории нашей страны, так или иначе связаны с именем Модеста Андреевича Корфа.

О Корфе во времена советской власти если и вспоминали, то не иначе как о злостном реакционере, царском сатрапе и гонителе прогрессивных деятелей того времени. Тогда в официальной историографии преобладал исключительно однобокий, классовый подход, основанный на точке зрения политических оппонентов Модеста Андреевича. Сегодня все в большей степени ощущается потребность восстановить разорванную ткань российской истории, с тем чтобы лучше понять, откуда и куда мы идем. Ведь многие принципы административного устройства и законодательной системы нашей страны восходят именно к тому времени.

Понять все многообразие общественно-политической жизни, развития управленческой и юридической мысли того XIX в. невозможно, не опираясь на свидетельства очевидцев и с «другой стороны баррикад». Именно к их числу относится и Модест Андреевич.

Корф происходил из старинного дворянского рода Вестфалии, история которого известна начиная с 1240 г. Отец Модеста, Андрей (Генрих) Корф, после присоединения Курляндии к России в 1795 г. сделал успешную карьеру при дворе российских императоров. Начал ее на посту вице-президента юстиц-коллегии, а умер в чине тайного советника и члена Сената. Девичья фамилии матери – Смирнова. Именно благодаря ее влиянию Модест всегда считал себя русским «по воспитанию, по вере, по службе»[158].

В десятилетнем возрасте вместе с 29 другими юношами Модест поступил в только что открытый Александром I Императорский Царскосельский лицей.

Лицей был основан по указу императора Александра I. Он предназначался для обучения дворянских мальчиков. Программа, разработанная Сперанским, ориентировала процесс обучения в первую очередь на подготовку государственных чиновников высшего ранга. Образование в лицее приравнивалось к университетскому, но на деле считалось намного престижней. Кроме А. С. Пушкина и декабристов среди знаменитых выпускников лицея были, например, Дмитрий Николаевич Замятнин, министр юстиции России в 1862–1867 гг., а также замечательный писатель Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Лицей просуществовал до 29 мая 1918 г., когда постановлением Совета народных комиссаров он был закрыт, его место занял Пролетарский политехникум. В 1925 г. многие бывшие воспитанники лицея были репрессированы. Великолепная библиотека Царскосельского лицея в советское время была частично передана в созданный в 1920 г. Уральский государственный университет и в дальнейшем разделена между выделенными из него институтами[159].

Как отмечал директор лицея Василий Малиновский, «барон Корф… с хорошими дарованиями, прилежен с успехом, любит порядок и опрятность; весьма благонравен, скромен и вежлив. В обращении столь нежен и благороден, что во все время нахождения его в лицее ни разу не провинился; но осторожность и боязливость препятствуют ему быть совершенно открытым и свободным. Иногда немножко упрям с чувствительностью»[160]. Хотя Модест не был в лицейские годы особо близок к пушкинской компании в силу своего характера и прирожденной дисциплины, однако впоследствии, когда его лицейских товарищей коснулась опала, а он находился на важном государственном посту, не отвернулся и всячески им содействовал. Правда, высказывался о них не всегда одобрительно, как, например, об А. С. Пушкине в своей знаменитой «Записке»[161].

В отличие от многих выпускников этого уникального образовательного учреждения, Модест Андреевич несколько скептически относился к уровню полученного в нем образования. Он считал, что полученные в лицее знания были весьма поверхностными, несистемными, порождая при этом «блестящее всезнание». Тот факт, что и кроме Пушкина среди выпускников первого курса были весьма достойные люди, он не считал результатом деятельности наставников и надзирателей, а скорее итогом случайного стечения обстоятельств. «Многому мы, разумеется, должны были доучиваться уже после лицея, особенно у кого была собственная охота к науке»[162], – писал впоследствии Корф.

После окончания лицея Корф поступил на службу в канцелярию министра юстиции Д. И. Лобанова-Ростовского. Работа была не слишком утомительной, и все свободное время Модест Андреевич смог посвящать литературным занятиям. Его книга о стенографии[163] стала первой работой на эту тему в нашей стране. С 1819 г. Корф состоял членом Вольного общества любителей российской словесности. Однако после того как он перешел в Министерство финансов, служба стала занимать все время, и от литературных занятий пришлось отказаться.

С 1826 г. Корф стал работать под руководством Сперанского во Втором (законодательном) отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Корф нередко называл Михаила Михайловича своим учителем. Учитель весьма дорожил своим учеником и называл его «лучшим нашим работником»[164].

Под его руководством Модест Андреевич дослужился до чина действительного статского советника, получил звание камергера, был награжден орденами того времени.

Начиная подготовку Полного собрания законов и Свода законов Российской империи, Сперанский прежде всего подыскал себе способных помощников из различных министерств. К их числу относился и Модест Андреевич. Во Втором отделении он работал в течение пяти лет. Под руководством Сперанского он прошел основательную школу в области законодательства и организации управления делами, которая послужила основой его дальнейшей блестящей карьеры.

В 1831 г. Корф по совету Сперанского был переведен в Комитет министров, управляющий делами которого Ф. Ф. Гежелинский за небрежное и неаккуратное ведение дел был отстранен от должности и отдан под следствие. В течение всего лишь года Корф привел в порядок все неисполненные дела. В результате он был назначен управляющим делами Комитета министров, несмотря на его молодой возраст (32 года).

В 1834 г. Модест Андреевич был назначен на должность государственного секретаря. Фактическим руководителем Государственного совета Российской империи он проработал девять лет.

Корфу довелось участвовать в подготовке практически всех документов, выходивших из Госсовета в 1830–1860-е гг. Он был ценен для травмированного событиями 1825 г., Польским восстанием и европейскими революциями Николая I своими взглядами на развитие России: путем постепенных реформ «без общих потрясений». «Это человек в наших правилах и смотрит на вещи с нашей точки зрения»[165], – говорил он о Модесте Андреевиче.

После смерти Сперанского в 1839 г. современники воспринимали Корфа как его преемника. Николай I советовал Модесту Андреевичу «оставаться верным» школе Сперанского и действовать «в духе и правилах покойного»[166]. Император не раз привлекал Корфа к составлению высочайших манифестов.

Государственного секретаря Корфа император назначает постоянным членом Государственного совета в 1843 г. В этой должности он принимал участие в работе различных гласных и негласных комиссий и комитетов. Наиболее важным из них был так называемый Комитет 2 апреля (Бутурлинский комитет)[167]. Образован он был в 1848 году в качестве ответа на революционные события в Европе. Фактически Николай I возложил на Корфа обязанности верховного цензора.

Николай I доверил Модесту Андреевичу наставничество своих детей. В частности, Корф читал им курс правоведения. Был он и преподавателем детей Александра II, в том числе и будущего императора Александра III, оказав значительное влияние на формирование их мировоззрения.

В 1849 г. М. А. Корф был назначен директором Императорской Публичной библиотеки. В то время это было малоизвестное учреждение, доступ в нее был ограничен, она влачила нищенское существование, число сотрудников и их профессиональный уровень явно не отвечали стоящим перед ней задачам. Корф сумел существенно поправить положение.

За 12 лет руководства Модест Андреевич добился того, что библиотека стала котироваться наравне с крупнейшими библиотеками Западной Европы. Принимая руководство, Корф поставил две цели: собрать все напечатанное о России на церковнославняском, русском и иностранных языках. Он сумел создать уникальное собрание, приобретя самые крупные коллекции старопечатных книг, церковно-славянских рукописей, а также народных картинок и изданий времен Петра Великого. Не менее уникальной оказалась и коллекция иностранных книг о России. Неслучайно император Александр II повелел «ту залу сей библиотеки, в коей помещается учрежденное по мысли его собрание всего напечатанного о России на иностранных языках, именовать залою барона Корфа»[168], а также разрешил повесить в этом зале портрет Модеста Андреевича.

Запрещая в качестве цензора проникновение вольного слова Герцена в Россию, в качестве директора библиотеки Корф внимательно следил за появлением изданий Герцена за границей и принимал живейшее участие в их приобретении для Императорской библиотеки. Корф очень тонко чувствовал время, ощущал приближение перемен и боялся, что удары, наносимые ему Герценом, могут повредить его положению при дворе Александра II[169].

Так или иначе, Корфом было приобретено достаточно полное собрание изданий «лондонского бунтовщика» и Вольной русской типографии. В «Отечественных записках» за 1854 г. (в отделе «Библиографические отрывки») он опубликовал ряд рецензий, написанных им самим или под его редакцией, о наиболее интересных книгах Императорской Публичной библиотеки.

Молва не раз прочила Корфу место министра просвещения, юстиции или финансов. Однако при Николае I он никаким министром не стал, формально возглавлял Госсовет и много сил отдавал этой работе, а затем делам библиотеки, плюс к этому фактически был нештатным биографом Николая Павловича Романова.

В 1861 г. уже при Александре II, Корф вернулся во Второе (законодательное) отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии в качестве руководителя и потому оставил пост директора библиотеки. Но до конца своей жизни он проявлял самый искренний интерес к этому самому любимому своему детищу и всячески помогал ее дальнейшему развитию.

Во Втором отделении, где ранее он сам под руководством Сперанского получил юридическое и управленческое образование, Модест Андреевич пробыл всего три года, однако за это время он принял активное участие в подготовке проектов земской, цензурной и университетской реформ. Будучи достойным последователем своего учителя, он выступал с вполне либеральных позиций.