Крепостной

Мастерские при воспитательном доме, оказывается, уже были, но запустить их работу в нужном направлении удалось только через три месяца. Несмотря на то, что Данилка с Николаем не только продумали, но и прорепетировали разговор, а также подгадали момент, когда «государыня» находилась в наиболее благодушном настроении — первой её реакцией был отказ. Слава богу, не категоричный — а то шансов совсем не осталось бы… маменька просто отмахнулась и велела Николаю не забивать себе голову подобными вещами и прилежно учиться. Так что потребовалось ещё несколько «подходов», прежде чем им удалось-таки попасть в Воспитательный дом и ознакомиться с мастерскими. Ну что сказать… лучшее, что можно было сказать об этих мастерских — это то, что они были. Всё остальное было матерным. Во-первых, здесь почти не было не только станков по металлу, но и обыкновенных слесарных верстаков. Основной станочный парк представляли станки по дереву. Инструментарий тоже был заточен под это направление. Зубил, напильников, ножовок по металлу и кусачек практически не имелось. Набор инструментов был представлен, в основном, долотами, стамесками, рубанками, фуганками да коловратами и всем таким прочем. Кузня так же была оборудована весьма скудно. Вагранки же не было совсем… Плюс контингент воспитательного дома оказался тот ещё. Как выяснилось, в воспитательном доме оставляли только самых болезненных и квелых деток, а наиболее здоровых передавали на попечение государственным крестьянам. Так что особенных мастеров тут не водилось… Отчего юные Великие князья вновь впали в уныние, и Данилке пришлось вспоминать все армейские приёмы мотивирования подчинённых на великие свершения. Ну, с учётом того, что он и близко не был для мальчишек командиром.

Однако, мало-помалу, дело наладилось. Николаю удалось убедить матушку расширить и переоснастить мастерские, в чём значительно помогло то, что она и сама не брезговала поработать на станках, а затем, месяца за полтора получилось разработать пулелейку со сменными губками, выдающую с одной заливки свинцом по четыре пули приемлемого качества. После чего, юные Великие князья совместно провели очередную сложную интригу, закончившуюся разрешением императора устроить после Пасхи новый показ расширительной пули войскам Санкт-Петербургского гарнизона, на который были приглашены командиры дивизий, полков и батальонов не только из частей, дислоцированных в столице и ближайших окрестностях, но и из Ревеля, Новгорода и Гельсингфорса. Главным организатором, по старой памяти, опять был поставлен генерал Кутайсов, которого, кстати, тоже удивило то, что после столь успешного показа… а он реально был успешным, потому что по его итогам молодого генерала, даже, наградили, всё намертво встало. Так что он с удовольствием воспользовался полученным предложением и снова деятельно принялся за дело.

В процессе подготовки выяснилась одна шокирующая подробность — оказывается, едва ли не главным тормозом в продвижении новой пули стал воспитатель Великих князей, не поленившийся лично посетить практически всех, от кого зависело это самое продвижение, и убедить их в том, что и матушка-«государыня», и сам император вовсе не заинтересованы в продвижении данной пули в войска, и что весь состоявшийся показ — всего лишь этакая игра, которую император разрешил из жалости к младшему братику… Зачем он это сделал — оставалось загадкой. Разъярённому Николаю, прискакавшему к воспитателю разбираться с подставой, тот что бы то ни было объяснять отказался, заявив, что сделал это исключительно для их с братом пользы, а чем закончились разборки с участием «государыни» — братьям никто не сообщил. Но отношения между юными Великими князьями и их воспитателем это испортило напрочь. На «триумвирате», состоявшем из Николая с Михаилом и включенного в его состав волей Великих князей Данилки, было решено на этот раз воспитателя не прощать и воздать ему сторицей… Что выразилось в том, что Матвею Ивановичу при каждом удобном случае поминали «предательство русских воинов», которых в результате едва не увенчавшихся успехом действий генерала «точно погибло бы куда более, чем станет ныне». А начавшиеся через некоторое время попытки генерала хоть как-то объяснить свои действия — напрочь отвергались.

Как бы там ни было — новое представление прошло отлично. Без дураков. Даниил оценил это не столько по вполне себе ожидаемым восторженным отзывам, но и по тому, что после окончания действа молодого генерала окружило множество офицеров, интересующихся тем, где можно приобрести пулелейки на новые пули и нельзя ли как-нибудь вытребовать себе в полк несколько унтеров-измайловцев в качестве инструкторов для их освоения. Подобное было тем более лестно, потому что подобный интерес высказывали офицеры победоносных полков буквально вот только что разгромивших давнего врага России — Швецию… Вернее, формально война пока ещё не была закончена — переговоры о мире ещё шли вовсю, но боевые действия практически прекратились.

После чего Николай с Михаилом были официально приглашены на аудиенцию к императору, который выразил им своё благоволение. Ну а Николай, воспользовавшись этим, подсунул брату-императору план по продвижению пули в войска. Так что дело, мало-помалу, пошло…

В июне Николаю с Михаилом после очередной серии интриг, в которых они с помощью Данилки уже немного наблатыкались, удалось получить у maman разрешение отбыть с ротой измайловцев и генералом Кутайсовым на представление новой пули (которую все уже потихоньку начали называть «николаевской») войскам московского гарнизона. Поначалу «государыня» и слышать об этом не хотела, но когда мальчишки, взамен, пообещали прекратить третирование генерала Ламздорфа, который к тому моменту уже дважды обратился к государыне с прошением об отставке со своего поста воспитателя юных Великий князей — так его достала устроенная ими травля, она слегка пошла на попятный, заявив, что травлю Матвея Ивановича они прекращают немедля, она же, взамен, оставляет решение на волю сына-императора. Императора же удалось убедить аргументом, что успех сего деяния работает на заметное повышение авторитета семьи императора в глазах общества. Мол, даже её юные представители горячо радеют за державу и не покладая рук трудятся над всемерным возрастанием её силы и могущества. Этот посыл был рассчитан на то, что чем заканчивается неприятие императора обществом — всей их семье намертво впечаталось в память на примере их собственного отца. И он-таки сработал.

Ну а к августу Николай с Данилкой добрались до Дунайской армии. Контрабандой. Поскольку изначально удалось договориться, что Николаю с охраной, в качестве которой выступали те самые измайловцы, разрешено доехать только до Киева и не верстой южнее. Но при подъезде к Калуге у генерала Ламздорфа прихватило почки, вследствие чего он был вынужден прекратить путешествие и остановиться на лечение, а молодого Кутайсова в Киеве получилось склонить к авантюре. Во многом, кстати, вследствие того, что, несмотря на то, что Матвей Иванович, вроде как, по-прежнему продолжал исполнять обязанности воспитателя, и братья действительно прекратили его травлю, восстановить прежний авторитет в глазах своих воспитанников он так и не сумел. Так что во время путешествия до Москвы и организации показательных стрельб именно Николай играл во всей их многочисленной команде первую скрипку, лично обсуждая все проблемы с Кутайсовым, а также пару раз отдав измайловцам приказы напрямую, минуя Ламздорфа, который, вроде как, являлся главным. И генерал-лейтенант это проглотил… Но только в отношении старшего из братьев. Михаила, не смотря на все его жуткие страдания и горячие просьбы, отправили домой. Везти к воюющей армии сразу двух юных Великих князей Кутайсов отказался категорически.

— Та-да-дах!- отгремел последний залп, и генерал Багратион, благосклонно кивнув, двинулся к мишеням, даже не дождавшись команды поручика:

— Ружья — на руку! От мишеней отвер-тай! На пле-чо!- Ну а за ним устремилась целая свита генералов и офицеров.

Когда вся эта толпа добралась до последней линии мишеней, расположенной на дистанции в пять сотен шагов, Багратион придирчиво осмотрел их, после чего удовлетворённо кивнул и повернулся к Николаю, скромно стоявшему слева от него.

— А знаете, Ваше Высочество, вы не совсем правы — стрельба на столь дальней дистанции, по моему мнению, так же имеет смысл. Особенно с таким превосходным результатом.

Николай с достоинством поклонился.

— Я весь внимание Ваша Светлость! С удовольствием выслушаю мнение столь прославленного полководца, — за время путешествия Данилке пришлось несколько раз делать внушение своему «хозяину», которого на почве «победы» над воспитателем слегка занесло. Причём, один раз дело дошло до того, что Николай, разозлившись, сказал, что велит продать его в деревню… На что Даниил молча собрал вещички, оделся и уже через час предстал перед «хозяином» в лаптях и с котомкой, сообщив, что готов к отправлению. На что Николай, остынув, дал заднюю, позволив теперь уже Данилке дать юному Великому князю почувствовать на собственной шкуре что такое «итальянская забастовка» и с чем её едят. Два дня подряд Николай буквально «прыгал козликом» перед своим слугой, который невозмутимо чистил туфли, одежду, заваривал кофе, перестилал постели и-и-и… молчал. Ни сказок на ночь. Ни рассказов и бесед днём. Ни жарких обсуждений по вечерам. Ни-че-го. Обычный слуга-крепостной вместо товарища по играм и соратника по мечтам и планам. Пусть пока ещё наивно-детским, но таким удивительным. И, как выяснилось, удивительными их делал именно вот этот крепкий, жилистый крепостной… А потом они помирились. И Данилке удалось убедить своего «хозяина» поумерить пыл и, вместо надменности и высокомерия, на которые он начал срываться, демонстрировать любым своим собеседникам максимально доброжелательное внимание и готовность слушать.

Багратион довольно улыбнулся. Ну, так доброе слово и кошке приятно, а тут хоть и сопляк ещё, но всё равно — принц крови! Ну, если европейским манером обозвать.

— Дело в том, что при сближении с противником огонь обычно ведут две, ну, максимум, четыре первых шеренги. Потому что весь остальной состав подразделения его не видит. А также потому, что выстрелы из глубины строя могут поразить своих же солдат. У вас же, при стрельбе на дальность в пятьсот, а то и четыреста шагов, стволы пехотных ружей задраны вверх настолько высоко, что впереди стоящие ряды не будут никак задеты. Потому что и факел выстрела уйдёт вверх, и пули будут лететь по весьма крутой траектории. И хотя точность стрельбы из задних рядов будет весьма невысока, но эффект всё равно будет. Особенно если учесть, что пули на противника так же будут падать сверху по весьма крутой дуге, то есть в качестве цели у них будет не невысокие полосы его передних шеренг, которые, к тому же, видят только те солдаты, что стоят в голове батальонной колонны, а вся колонна вражеского батальона на всю её глубину.

— Это… очень ценное замечание, — быстро сориентировался Николай.- Дозволено ли мне будет сослаться на вас, как на автора данного предложения в «Наставлении по стрельбе расширительной пулей», которое я сейчас редактирую?- Данилка, как обычно, стоявший за левым плечом Николая, едва заметно удовлетворённо кивнул. Его школа! После того как манеры Николая удалось откорректировать в нужную сторону, авторитет юного Великого князя начал расти завидными темпами. Очень у многих людей, которые были не только признанными авторитетами в своей области, но и сами по себе являлись весьма влиятельными и опытными, сложился образ Великого как «благонравного и весьма умного юноши, внимательно прислушивающегося к советам умных людей». Данилка слышал подобную формулировку собственными ушами. Ну, когда раздувал самовар сапогом за задах палатки… И это был ещё один и очень положительный итог текущего путешествия. Причём, по значению для будущего императора он едва ли не превосходил всю эту эпопею с пулей.

— Вот как?- удивился Багратион.- Вы готовите и «Наставление»? Весьма скрупулёзный подход! Мне будет позволено ознакомится с ним?

— Был бы весьма признателен и готов выслушать любые замечания. Для такого молодого человека как я, советы столь опытного и, общепризнанно, талантливого военачальника как вы, генерал, будут особенно ценны…

В Дунайской армии они задержались на неделю, устроив ещё одну «показуху» как это теперь с удовольствием называл и Николай, и собрав заявки на количество пулеек. Хотя юный Великий князь страстно желал остаться на подольше. Ну, чтобы дождаться побед, которые ну вот непременно вскоре случаться. Возможно, даже выехать на линию фронта. Она же здесь, рядом! А войска уже выдвинулись к крепости Мэчин… Но, увы, к концу недели до ставки Багратиона добрался выздоровевши-таки генерал Ламздорф, который категорически потребовал немедленно возвратиться в Санкт-Петербург. А, заодно, отправил Данилку на новую порку. Эх-ма… а он уже даже подзабыл как оно бывает. Почитай полгода уже не пороли… А когда Николай попытался спорить — потребовал от Багратиона отослать Николая своей волей, взамен пригрозив неудовольствием со стороны как «государыни» так и самого императора, на аудиенцию к которому он отправится сразу же по прибытии в Петербург, дабы доложить о «преступном самоуправстве генерала Кутайсова»… Данилке пришлось буквально «за штаны» держать Николая, который порывался устроить грандиозный скандал, каковой, ну, вот точно, не разрядил, а лишь усугубил бы всё. Но, в конце концов, ситуацию удалось-таки разрулить. Николай согласился вернуться, но только взамен на отсутствие каких бы то ни было претензий к Кутайсову. А тот решил написать прошение об отставке, обосновав её тем, что давно уже считал, что ему не хватает образования, и он собирается поехать в Европу поучиться в каком-нибудь приличном университете. Так что, доехав вместе до Киева они, тепло попрощавшись, расстались с молодым генералом, отправившимся в сторону Вены.

По возвращении Данилка снова раскрутился на порку. На этот раз от «государыни». Что там ей наплёл Ламздорф — он не знал, но явно что-то непотребное. Потому что он-то как раз отговаривал Николая от поездки в Дунайскую армию… да, не так-то и активно, потому что в том же Киеве воинских частей почти не осталось, а на Дунае их было в избытке, но отговаривал же! А его раз — и на конюшню… Нет, надо скорее выходить из крепости. А то так, глядишь, за чужую вину и вообще насмерть забьют. Это ладно здесь конюх прикормленный, а на Дунае его шпицрунтенами пороли. Ими человека насмерть забить — делать нечего… Ладно перед поркой лично Николай переговорил с капралом, который отвечал за подобные наказания. Чего уж он там ему сказал — Данилка не знал, но во время порки капрал больше боялся ненароком сильно лупануть нежели старался это сделать. А то хрен его знает, чем бы порка закончилась.

Как бы там ни было — их авантюра с расширительной пулей увенчалась успехом. Полным или ограниченным — покажет только война. Но с расширением производства пулелеек пришлось повозиться. И по итогам этой возни Даниил понял, что нужно обзаводиться собственными мастерскими.

Глава 3

— Бум! Бум! Бум…

— Одерживай!

— Бум! Бум!

— Стоп! Замена…- пожилой мастер развернул к Даниилу потное лицо, улыбнулся и протянул ему короб.

— Вот, ваша милость, за сегодня уже третий гросс доделываем!

Даниил, протянул руку и, взяв одно из перьев, попробовал его упругость. После чего удовлетворённо кивнул. Наконец-то! После почти двух лет проб и ошибок им удалось-таки подобрать и металл, и технологию обработки, которые позволили сделать то, о чём он так давно мечтал, мучаясь с заточкой гусиных перьев — металлическое перо!

На самом деле металлические перья здесь были. Вроде как. Во всяком случае, рассказы о том, что в Европе какой-то граф, герцог или король пишут специальными перьями из золота и серебра, вовсю ходили. Но, насколько Даниил понимал — эти штуки больше были понтами нежели теми самыми хорошо знакомыми ему металлическими перьями.

Он пошёл в школу в сорок девятом, так что учился писать именно ими. Первые шесть лет у него на парте стояла чернильница-непроливайка, а в выемке рядом с ней лежала та самая деревянная ручка со вставным металлическим пёрышком. И лишь когда он перешёл в седьмой класс, мать смогла наскрести денег и купить ему авторучку, которую можно было заправлять чернилами и писать, а не макать каждый раз в чернильницу. И это была третья авторучка во всем их классе… Так что то, что должно получиться в итоге — бывший майор представлял очень хорошо. И для этого ни золото, ни серебро не очень подходили. Потому что хорошее перо в первую очередь должно быть упругим. А также дешевым. И производиться массово. Иначе конкурентную борьбу с гусиными перьями оно не выиграет… Нет, можно делать и престижные варианты, покрывая металл тонким слоем тех же серебра или золота (например, с помощью анодирования), но основа — пружинная сталь. Однако, по удобству обращения и долговечности металлическое перо бьёт гусиное по всем фронтам. Поэтому, когда, после окончания производства пулелеек, настало время задуматься о том, чем занимать персонал мастерской далее, он вспомнил именно о них.

Мастерская при Павловском дворце была обустроена весной 1810 года. Поводом для её развёртывания послужило то, что мастерские при Воспитательном доме не справлялись с заказами. А также то, что «государыне» не очень нравилось, что её младшие сыновья при любой возможности сбегают в Воспитательный дом. И если из Павловского дворца сделать это было почти невозможно, то вот когда они переселялись на зиму в Елагин или Зимний дворцы — они делали это почти каждый день… Вот под этой маркой Николай и выпросил у матушки возможность оборудования собственной металлической мастерской. Дворцовая, в которой работала сама «государыня», не годилась. Там было так же скудно с инструментами работы по металлу, как и в той, которая находилась в Воспитательном доме. В смысле поначалу. Сейчас-то ситуация изменилась кардинальном образом… но её мощностей всё равно не хватало. А централизованного производства пулелеек, как выяснилось, в стране не существовало. То есть их изготавливали на оружейных заводах вместе с партией ружей и отправляли в войска. Если же нужно было больше или, там, старая ломалась — делай сам, где хочешь. Хоть в деревенской кузнице, если такая возьмётся за работу. Тем более, что сама конструкция была незамысловатой, и допуски весьма вольными. Калибр пули вполне мог отличаться от калибра ружья более чем на десять процентов. Всё как писал Лесков в своей сказке про Левшу — «ан пуля-то в стволе болтается»… Вот только чистка кирпичом тут вовсе не причём — оно изначально так предусматривалось. А вот с новой пулей такое было совершенно недопустимо. Потому что в таком случае терялся сам её смысл… Так что пришлось организовывать централизованное производство которое мастерская Воспитательного дома в одиночку не тянула.

Мастерская, получилась шикарной. Благодаря старшим братьям Николая — Александру и Константину, решившим потрафить младшеньким, а также поддержке «государыни», увидевшей в мастерской шанс хоть немного сдвинуть интересы младших сыновей в сторону от военной стези, её удалось оснастить по последнему слову современной техники. Персонал набрали из подростков… То есть мастеров прислали с Олонецких заводов, подобрав опытных, но уже пожилых, которые на основном производстве из-за возраста уже не тянули, но обучить могли хорошо, а вот основной рабочий персонал был набран из сирот и «последышей» — полуголодных пятых-шестых-седьмых детей петербургских заводских окраин, среди которых пустили слух, что набирают «в работные» с обучением профессии и регулярной кормежкой. Последнее и решило дело. Полуголодных кандидатов набежало немало, так что из кого выбрать — было.

Получилось всё не сразу. Пока молодежь осваивалась — двое до кости обожглись горячим металлом, один оттяпал себе палец, а трое ухарей из числа беспризорников, записавшихся в рабочие из хитрости, через три дня после заселения в казарму вскрыли замок на шкафу с инструментом и украли оного общим счётом на сорок рублей. Такая большая сумма получилась оттого, что инструмент был, в основном английского или немецкого производства. Братики Николая постарались… Так что пришлось быстро строить вокруг мастерских забор и нанимать сторожей, которые через месяц, когда эти трое вернулись вместе со старшими подельниками за новой добычей, подстрелили их в тот момент, когда все они перелезали через забор. Один из беспризорников был убит наповал, а двое других, раненные, попались и были нещадно выпороты, после чего вместе с оставшимися в живых подельниками были проданы на Урал. Ну так говорили среди дворни… Сам Данилка вообще узнал эту историю задним числом, потому что с головой был занят налаживанием производства и борьбой с браком, которого первое время была уйма. На одну пулелейку, в которой все положенные размеры были соблюдены с требуемой точностью, приходились три, а иногда и четыре таковых, которые никуда не годились. Причём, подточить/подтесать из брака под нужный результат можно было только ещё одну. Остальные шли на выброс. Потому как даже в переплавку отправлять их было некуда. Плавильных печей в мастерской не было предусмотрено, а везти получившийся металлический лом куда-то на заводы было дорого и не на чем. Потому как никакого транспорта при мастерской не было — сырьё и готовая продукция доставлялись и вывозились телегами, выделенными военным департаментом. А снаряжать дополнительные, дабы отвезти брак обратно на заводы, в департаменте отказались. Так что все отходы производства просто сваливались в кучу на её заднем дворе.

Однако, мало-помалу, процесс пошёл. И к концу одиннадцатого года практически все роты и эскадроны Российской императорской армии были обеспечены необходимым числом пулелеек. Но, по оценкам вернувшегося из заграничной поездки Кутайсова, которого, по старой памяти, привлекли в военную комиссию, возглавляемую братом Николая — действующим цесаревичем Константином реально стрельбу новой пулей освоило не более половины армейских подразделений. А уж совсем хорошо, так, чтобы, как предложил Багратион, уметь стрелять залпом всем батальоном на дистанцию в пятьсот шагов — не более пятой части. И это по самым оптимистическим оценкам. Впрочем, Пётр Иванович оказался ярым сторонником освоения войсками новой пули и энергично внедрял её применение во всех войсках, которыми он командовал. Так что «оптимистические оценки», скорее всего, не очень сильно отличались от реальных. К тому же время ещё было. Несмотря на то, что дело после отказа Александра выдать за Наполеона одну из своих сестёр, а также конфискации оным владений родственника Российского императора по бабке — Екатерине II, герцога Ольденбургского и возобновлении торговли России через нейтральные страны со своим главным торговым партнёром — Великобританией, то есть прямом нарушении «континентальной блокады», дело явственно шло к войне, время, вроде как, ещё было. Насколько помнил бывший майор, Наполеон перешёл границу страны, как и Гитлер — в конце июня. Ну, или, вернее, Гитлер как Наполеон, поскольку француз сделал это первым… День в день или просто близко по датам — Даниил точно не помнил, но где-то близко. Так что на то, чтобы подтянуть уровень подготовки войск оставалось ещё боле полугода. Вот только в том, что это время будет использоваться эффективно — у бывшего майора были большие сомнения. Потому что бардак здесь в войсках и в военном ведомстве в целом творился знатный. И теперь он даже был немного благодарен Ламздорфу за организованный им «комплот». Потому что тот позволил привлечь внимание к ситуации, вследствие чего она и сумела разрешиться благоприятным образом. А вот пойди дело своим чередом — вполне возможно, что результаты испытаний были бы точно так же выброшены в мусор, и пуля вообще не была бы освоена армией, но не вследствие злокозненных действий Матвея Ивановича, который им удалось купировать с таким скандалом, а из-за присущей военной бюрократии всеобщей лени и безалаберности. Причём обнаружилось бы всё это уже после начала войны. А то и после её окончания…

Ну да это было не его дело. Всё что мог — он сделал. Во всех отношениях. Что там получится в масштабах страны и с войной — Бог весть, но вряд ли станет хуже. Пуля Нейслера, конечно, не вундерваффе, но лишний залп-другой на сближении — точно уменьшит свои потери и увеличит у французов. Немного… уж точно не настолько как показывают арифметические расчёты. Поле боя — не полигон, бой — не тренировка. Но курочка по зёрнышку — и, глядишь, к Бородину наших окажется на тысчонку-другую побольше, а французов на столько же поменьше. Да и само Бородино с меньшими нашими потерями пройдёт. Так, глядишь, и Москву сдавать не придётся… Хотя не факт, что это будет хорошо. В прошлый раз Москва оказалась для армии Наполеона большой ловушкой. Недаром он из неё сбежал уже в середине октября, когда понял, что с политической точки зрения её захват и близко не дал ему того, на что он так надеялся. Нашим даже штурмовать или, там, осаждать или обходить её не пришлось — сам удрал!

Но это уже совсем не бывшему майору решать. Он и в своей армии больших высот не достиг, а здесь и вообще сейчас в слугах у ребёнка подвизается. И неважно, что этот ребёнок — Великий князь. Ребёнок — это ребёнок. Они и так с новой пулей далеко выше возможного в данном возрасте горизонта скакнули — с массой влиятельных людей лично познакомились, о Николае, как о думающем, деятельном, но и способном выслушивать чужие мнения и принимать их во внимание, человеке, заявили. Плюс Ламздорф укорот получил и сейчас ведёт себя с обоими юными Великими князьями куда аккуратнее, чем ранее. Да уж, подставился он по-полной… Что же касается войны — в прошлый раз победили безо всякой новой пули. Значит и здесь сдюжат. Зато в своих планах ему удалось продвинуться неплохо. Например, получилось заиметь неплохо оснащённую мастерскую под боком. Тем более, что в её доходах у него была своя доля. Аж целых двадцать процентов. Ещё по срок имели Николай и Михаил.

Он специально подвёл обоих братьев к мысли устроить на базе мастерской «акционерное общество», задействовав для этого ещё и их преподавателя политической экономии — Анатолия Карловича Шторха, который горячо поддержал эту идею, приложив большие усилия для её продвижения перед «государыней», которая поначалу рассердилась от подобного предложения. Мол, невместно Великим князьям заниматься таким низким делом как промышленность и торговля… Но Анатолий Карлович сумел убедить её, приведя в пример Британский королевский дом, совершенно не гнушающийся «побочных заработков» и в своё время вкладывавшийся даже в пиратов, а также Петра Великого, лично участвовавшего в заведении почти трёх сотен заводов, а дожал уверениями в том, что таким образом юные Великие князья смогут лучше освоить преподаваемые им экономические теории. Мол мастерская и продажа её продукции — это не «низкая промышленность и торговля», а эффективное учебное пособие, с помощью которого юные Великие князья смогут лучше освоить основы экономики государства… Так что теперь Данилка, не смотря на крепостной статус, являлся гордым обладателем акций компании «Павловские механические мастерские». Во множественном числе — потому как ограничиваться одной мастерской братья не собирались… но расширение пока было в отдалённых планах. Насущной же задачей было создать продукт, на котором акционерное общество будет зарабатывать после того, как закончиться эпопея с пулелейками… И Данилка предложил перо, с которым они так долго мучались. И вот, наконец, это, вроде как, получилось. Причём, получилось не только само перо — с ним справились ещё полгода назад, получилось сделать технологию их массового производства. Выход перьев с одного набора прессов и штампов к настоящему моменту составлял не менее трёх гроссов[1], то 432 единиц в день. И это была ещё, считай, полуэкспериментальная линия, которую довольно легко было масштабировать. Но сначала надо было посмотреть, как новый товар будет продаваться.

Нет, в том, что рано или поздно перья начнут разлетаться как горячие пирожки — сомнений не было, но до этих «рано или поздно» предстояло дожить… И в этом вопросе то, что мастерские числились «учебным пособием» Великих князей — было большое преимущество. Поскольку в том случае, если потенциальные покупатели окажутся излишне консервативными и жадными, и перья будут расходиться куда медленнее планировавшегося — банкротство им не грозит. Ибо мастерские финансировались из дворцового бюджета.

— Ну что? Ну как? Получилось?- встретили Данилку возбуждённые голоса двух братьев и сестры. Шестнадцатилетняя Анна некоторое время назад как-то очень гармонично вписалась в дуэт двух братьев, хотя до поездки Николая и Михаила по гарнизонам с новой пулей принимала участие в их забавах весьма эпизодически. Возможно потому, что после той шалости с исполнением песни «Девушка из Нагасаки» ей влетело сильнее всего. Созданный ей образ графиня Ливен охарактеризовала как «вульгарный и непристойный», а «государыня» вменила ей в вину то, что она, как старшая, не остановила братьев от подобной «непристойной шалости». Что довольно надолго отдалило Анну от братьев. Потому как после этого любые предложения о совместных действиях она буквально встречала в штыки. И изменилась эта ситуация только когда Николай с Михаилом «блеснули» с новой пулей.

Впрочем, причина сближения была не единственной. Ещё одним фактором стали… «Николкины сказки». Ну да, именно вот таким образом они с братьями решили обозвать те самые сказки и истории, которые он им рассказывал. А, вернее, пересказывал. Этот сборник… то есть, вернее, сейчас это уже были сборники, потому что их теперь было несколько — пока существовали только в рукописном виде. Причём, начали они их записывать ещё во время поездки по гарнизонам. Всё равно в дороге делать было нечего. Особенно когда приходилось останавливаться в городах, пережидая ливни. Увы, России не досталось наследства от римлян в виде хороших дорог, так что то, что здесь называлось этим словом — дорогами назвать было сложно. Для балов даже Николай на тот момент был ещё маловат — ему только исполнилось тринадцать лет, а Михаилу вообще одиннадцать, визиты вежливости им обоим быстро надоели, и они скинули их на сопровождавших их взрослых, так что обычное времяпровождение высокопоставленных особ во время путешествия оказалось мальчишкам недоступно. И идея записать сказки оказалась некоторой отдушиной. Они с Николаем даже регулярно спорили о сюжете, потому что тот иногда упирался, доказывая, что Данилка рассказывал им не совсем так, как записывает… Кстати, именно во время этого путешествия Даниил впервые рассказал Николаю о железных дорогах.

Как бы там ни было — по возвращении в Павловск они довольно быстро закончили первый том из тридцати одной сказки. Эта цифра была неслучайной — сказок должно было хватить на каждый вечер даже при самом длинном месяце. А вообще Даниил планировал целое собрание сочинений из двенадцати томов. Ну, чтобы на каждый месяц было по отдельному тому. У него, даже, появилась мысль разделить подобное собрание на четыре цикла — Зимний, Весенний, Летний и Осенний… По сюжету, эти сказки мальчику Николке, у которого были мама и няня, рассказывал на ночь домовой Данилка, о котором ни мама, ни няня, даже не догадывались. Поэтому не оставляли ему на ночь у камина блюдечко с молочком и ломоть хлеба. Вот он и открылся мальчику, попросив кормить его в обмен на сказки… Аллюзия на Николая была явная, но непрямая, так что Даниил понадеялся, что прокатит.

Однако, беда пришла откуда не ждали. Тетрадку со сказками случайно увидел духовник и едва не устроил скандал по поводу «сознательного очаровывания детей богомерзкой бесовщиной», в качестве которой он обозначил не только домового Данилку, но и некоторых героев сказок, например, ту же Снежную королеву или Хозяйку медной горы. Слава богу, как раз в этот момент во дворец завернул по пути из Пскова в Петербург владыка Иреней, архиепископ Псковский, Лифляндский и Курляндский, член Святейшего Синода. Его Высокопреосвященство оказался очень умным дедулей, он активно занимался литературной деятельностью, сделал много переводов с греческого, а ещё, к удивлению Данила, был действительным членом Российской Академии наук. Вот такие в Русской православной церкви нынче были архиепископы…

Владыко выслушал обе стороны, представленные с одной стороны духовником, а с другой возбуждёнными отпрысками императорской фамилии и скромно молчащим Данилкой, пролистал тетрадку, хмыкнул и вызвал Данилку на приватный разговор.

— Откуда сии сказки узнал, отрок?

Данилка поежился. Нет, что говорить он продумал сразу, как только начал разгораться скандал. Но хватит ли его задумок этому человеку? Эвон, какие у него глаза умные…

— Да много где слышал, владыко… Что-то сенные девки друг дружке зимними вечерами рассказывали, что-то от деда Аграфёна, что о третьем годе преставился, слышал. Он из моряков был торговых, во многие города ходил, а сказки любил жуть как…- на самом деле более всего дед Аграфён любил пить «горькую», но вот хорошо приняв, действительно начинал рассказывать всякие сказки и байки. Правда больше на морскую тематику — про кракена и морского змея, которые направо и налево топят корабли, про псоглавых людей, что живут за морем и всё такое прочее… К тому же его язык довольно быстро начинал заплетаться, вследствие чего речь деда становилась не слишком внятной, так что окончания его сказок и баек почти никто никогда не дожидался. Просто различить что-то внятное не получалось… Так что пример был сильно притянут за уши. Но если расследование будет неглубоким — могло прокатить.

— А чего и сам придумал. Дед-то, как выпьет, так у него язык заплетаться начинает — вот я и заместо него окончания многих сказок и придумал. Ну, чтобы Его Высочествам угодить. Они страсть как сказки раньше любили…- тут Данилка сделал паузу в рассказе, потому что следующее, что он собирался сказать, могло сыграть как в его пользу, так и наоборот. Но он решил рискнуть:

— А ещё, владыко, оченно мне обидно стало, что Их Высочества, господа Великие князья шибко слабо на родном языке говорить умеют…- это был о-о-очень тонкий лёд. Какой-то крепостной критикует царствующую фамилию? Ну, бред же! Запороть его до смерти немедля… Но у дедули были уж очень умные глаза. Да и та информация о его заслугах переводчика тоже побуждала рискнуть. Ну, явно же он родной язык ценит. Может под этой маркой и в Академии подвизается…

— Вот я и решил попробовать через сказки им с родным языком помочь, — Данилка замолчал и замер. Владыка Иреней тоже молчал, уперев в Данилку задумчивый взгляд. И так продолжалось почти пять минут. После чего архиепископ отмер и, встав со стула, двинулся в сторону дверей, взяв с собой тетрадку со сказками.

Выйдя в залу, в которой собрались остальные во главе с «государыней» и графиней Ливен, Владыка подошёл к столу, опустил на неё тетрадь и, молча ухватив перо, обмакнул его в чернила и размашисто написал на обложке — «Благословляю», после чего подписался со всеми регалиями. Затем поднял взгляд на Николая и произнёс:

— Вздумаешь издать — милости прошу. Епархиальную типографию предоставлю, — после чего повернулся и вышел из дворца.

Вот тогда Анна этими самыми сказками и заинтересовалась. А там и пошло-поехало… К настоящему моменту только «Николкиных сказок» они исписали на шесть тетрадей. А были ещё и «Мишуткины» в которые собрали все стихотворные — «Руслан и Людмила», «сказки о царе Салтане» и другие… Хм, то есть, пока не все. Ершовская «Сказка о коньке-горбунке» пока в письменном виде не существовала. Уж больно царь там был выставлен в неприглядном виде… А «Сказку о попе и его работнике Балде» Данилка и вовсе пока опасался рассказывать. Ну, после едва не устроенных ему церковью неприятностей…

— Получилось-получилось, — улыбаясь, кивнул, Даниил.

— Ура!- звонко заорали три юных голоса.- А когда продавать начнём?

— А с продавать пока погодим, — слегка притушил он их энтузиазм.- Неужто не помните, как мы обсуждали — первым делом подарки! Государя-императору, матушке «государыне», всяким другим важным…

— Ты только где в свете, матушку «государыней» смотри не обзови, — фыркнула Анна.- Ныне у нас одна «государыня» — Елизавета Алексеевна. Ну, покамест…- просторечные привычки братьев, источником которых был сам Данилка, добрались и до Великой княжны.- Ежели братец не решит жениться на своей любовнице-польке, которую он выдал замуж за престарелого Нарышкина.

Согласно слухам, ходившим между дворни, которые ему по-прежнему поставляла бывшая девчонка-судомойка, ныне поднявшаяся до младшей кухарки на «белой кухне», этому «престарелому» Нарышкину в настоящее время не было ещё и пятидесяти, а в момент его брака с урождённой Святополк-Четвертинской, которая и была любовницей Александра I, и того меньше. Но с точки зрения шестнадцатилетней княжны он, естественно, был глубоким стариком.

— Понял, учту, Ваше Высочество, — отреагировал Даниил лёгким поклоном. Всё-таки не смотря на всю вновь образовавшуюся у Великой княжны близость с братьями, бывший трубочист к ней пока относился с некоторой опаской. У него-то с ней никакой близости не было. Так что для неё он оставался всего лишь слугой. Причём крепостным. Да, необычным, забавным, полезным и, даже, немного интересным. Но не более.

— Значит, нам надобно теперь искать ювелира?- уныло произнёс Михаил.- Эх, опять разговоры-договоры.

— Так, а вы, Ваше Высочество, вспомните, что нам Анатолий Карлович говорил. Предпринимательство — основа экономики. И в первую очередь оно является поиском и установлением ранее не существующих связей между хозяйствующими субъектами…

— Как это?- округлила глаза Анна.

— Ну, вот раньше торговля гусиными перьями была отдельно, а ювелиры — отдельно, — пояснил Николай.- А теперь, с появлением пера металлического, нам надобно, чтобы они встретились и друг дружке помогли. Ежели мы это сделаем, и результат будет успешный — значит мы предприниматели, а ежели нет — значит, нет.

— А зачем тебе, братец, становится предпринимателем?- округлила ротик Великая княжна.

— Да незачем!- слегка вспылил Николай, но тут же взял себя в руки и пробурчал:- Это урок такой! Чтобы разобраться как это на деле работает… Ну или не работает. Тогда — разоримся.

Это, естественно, было не так, потому что снимать мастерскую с дворцового баланса никто не собирался — да и не такие уж и большие это были расходы… Так что разорение им не грозило. А вот успех — наоборот, должен был изрядно их обогатить. Как бы смешно это не звучало в отношении Великих князей… Просто у них действительно почти не было денег. Да, они жили на всём готовом, их учили, лечили, кормили и так далее лучшие профессионалы, но вот в карманах у них почти всегда было пусто. Даже петушка на палочке не купить… Карманные деньги членам императорской фамилии выдавались очень изредка. Но с появлением у мастерских прибыли — всё должно измениться. По договору с матушкой, всё, заработанное мастерскими, шло в их карманы, и они сами решали, как и на что это тратить. Гульнуть на все деньги или вложиться в расширение и покупку новых прессов и станков. Но объяснять сестре подобные нюансы Николай не собирался. А то ещё делиться заставит. И плевать, что ничего подобного предварительные договорённости не включали. Женщины — они такие, умеют раскрутить мужиков на всякие шляпки, булавки…

— Ладно, пойдёмте дальше сказки записывать. Какую сегодня писать будем?

В таких обыденных хлопотах прошёл ноябрь. С ювелиром договорились. Даже с тремя. Один — придворный ювелир брата Александра саксонец Кристоф-Андреас Рёмплер, пришедший в восторг от идеи, вызвался изготовить самые красивые «держалки» для перьев из дорого дерева и мрамора, а также украсить и сами перья. Кроме него в дело были приглашены ещё двое — баварец Гамбс и швейцарец Кротье из Базеля. Они приняли заказ на «держалки» и украшения перьев, но классом пониже. То есть на украшения каждой ручки в сборе должно было пойти почти в четыре раза меньше золота и других материалов, чем на те, что делал Рёмплер. Причём, деньги на украшения удалось провести через «государыню» как расходы на подарки к Рождеству.

А перед самым Рождеством пришли вести о том, что турки, с которыми упорно воевали аж с 1806 года, наконец-то согласились подписать мир. И это известие Даниила слегка ошеломило. Потому что он помнил, что в прошлой истории Кутузову удалось заключить мир только в следующем году. Перед самым Наполеоновым нашествием. Потому что та война в учебниках истории так и называлась: «Русско-турецкая война 1806–1812 года». Так-то их много было… ну, русско-турецких. Из следующих он помнил Крымскую, которая началась именно как русско-турецкая, и ту, что случилась в 1877–1878 году и закончилась освобождением Болгарии. Там ещё на Шипке много солдат помёрзло. И самую славную военную песню — «Прощание славянки» именно к ней сочинили. Кстати… Даниил задумался. Ну, про его поэтические успехи после «Руслана и Людмилы» многие уже в курсе, так может того — песня-то ко времени! Вот только в нотах он совсем не разбирается. Но мелодию подобрать на гитаре, пожалуй, сможет… Ну да ладно — не о том речь. Так вот, с турками в этот раз замирились на несколько месяцев раньше. Хорошо это или плохо? С одной стороны — хорошо. А с другой… а ну как Наполеон из-за этого раньше на Россию нападёт и дойдёт до Москвы на пару месяцев быстрее. То есть уйдёт он из неё ещё по теплу… Ох, что-то не то он сотворил с этой пулей. Не хотел ведь лезть! Собирался только своими делами заниматься. И дёрнул же чёрт…

Подарки на Рождество произвели фурор. Ну, дык недаром Данилка лично отбирал перья. А потом ещё над ними немного поработали и ювелиры, убрав даже малейшие задиры. Так что изготовленные ими ручки едва ли не сами прыгали в руку. С гусиными ну просто никакого сравнения…

Император, попробовав, даже несколько расчувствовался и выдал короткий спич, в котором осыпал своего младшего брата Николая самыми превосходными эпитетами. Но реакция Николая на эту речь Даниилу не очень понравился. Тот стоял, покраснев, насупившись и опустив взгляд. А когда они вернулись в выделенные юному Великому князю апартаменты в Зимнем, зло полоснул взглядом по Даниилу и пробурчал:

— Это ведь не я всё, а ты. Ты всё придумал. А хвалят меня…

Бывший трубочист тут же напрягся. Началось… Нет, с одной стороны, хорошо, что юный Великий князь всё это понимает, а то встречались ему в старой жизни уроды, которые, ничтоже сумняшеся, приписывали себе все чужие заслуги. Ну, помните же формулу: любой успех — «благодаря моим усилиям», а любая неудача — «из-за вашего слабого старания…». Николай же, судя по реакции, понимал где, сколько и чьих заслуг. Вот только какие выводы он сделает из этого понимания? Потому что одно дело — отдать должное главному организатору общих побед, а другое — убрать его с глаз долой, чтобы не мозолил глаза и не напоминал о недостаточном собственном таланте. Если реакцией Николая будет второй вариант — для Даниила это означает крах всех его планов. Даже если его просто отошлют в деревню, а не отправят, например, в солдаты. А что — через год уже вполне вариант. Тогда война будет в самом разгаре — солдаты точно будут требоваться. Потери-то будут дикие. Тактика нынче такая — залпы ружей и пушечные ядра в полный рост принимать… Нет, за прошедшее время он уже многого достиг — выучил языки, чего в прошлой жизни у него не было, обтесался, приобрёл некоторое знание этикета. Больше, конечно, как слуга — сервируя стол и прислуживая сидящим за ним, но тем не менее… Да и тем же танцам его обучили. Плюс удалось, так сказать, «легализовать» свой уровень образования, попутно адаптировав его к текущим реалиям. А то к нему точно появились бы вопросы… Но как ему это поможет в пехотной шеренге под французскими залпами? Да и деревня — это куда большие проблемы с реализацией его планов. Нет, кое-какие возможности там тоже имеются. В учебнике истории, по которому он учился в советской школе был пример одного крепостного, который, скопив чудовищную сумму в сто тридцать тысяч рублей, сумел-таки выкупиться из крепости[2]… Так что шансы есть. Но сколько он будет копить сравнимую сумму? Минимум десятилетия! А по планам Даниила, получить свободу он должен был в ближайшие пять лет… И что делать?

— Кхм… Ваше Высочество, — осторожно начал бывший трубочист.- Конечно, у меня много придумок… Но, как мне кажется, вы не до конца разобрались почему я все их рассказываю именно вам. Не матушке-«государыне», ни вашим воспитателям, ни ещё кому другому… А делаю я это потому, что без вас, ваших талантов и способностей — все эти придумки останутся всего лишь забавными словами. И не более…

Данилка почти полчаса заливался соловьём, расписывая как много для успеха что пули, что металлических перьев сделал Николай. И-и-и… даже не сильно и врал. Ведь действительно без поддержки юного Великого князя от идей и мыслей, высказанным сопливым бывшим трубочистом, скорее всего, просто отмахнулись бы. А то и вовсе подняли на смех… Так что после этого разговора юный Великий князь слегка подуспокоился и уснул. Но бывший майор на этом не остановился. За следующие две недели он ещё пять раз заводил подобные разговоры, причём два раза в присутствии Анны и Михаила. И если в первый раз Анна отпустила несколько едких замечаний в сторону настороженно зыркающего на брата и сестру Николая, заставив того возмущённо покраснеть, то во второй она тут же принялась ластиться к брату, выпрашивая у него ещё парочку готовых перьев с «держалками» от ювелиров. Потому что всё, что они сделали — очень быстро закончилось. В высшем свете Петербурга внезапно стало невероятно модно заиметь «вечное перо», как его обозвали с лёгкой руки Даниила. Оно, конечно, было не совсем тем, что называли вечным пером во времена молодости Анисима, но по сравнению с гусиным, которое требовалось заново очинять чуть ли не через пару-тройку десятков строк — новые металлические перья вполне можно было считать «вечными»… Так что ювелирные мастерские оказались завалены работой. Сами они торговать «держалками» не могли, потому что Данилка заранее уточнил, как здесь обстоят дела с патентным правом и озаботился получением «привелея»… попутно представив это как ещё одну заслугу Николая. Потому что не было бы у них в сотоварищах хотя бы одного Великого князя — сколько бы они ждали оформления «привелея»? Год? Или три? А тут всё было сделано за две недели… Плюс эти речи имели ещё один неожиданный эффект. Они настолько воодушевили Михаила, что тот заявил, что лично возьмётся за оформление следующих «привелей». Для чего вот прям сейчас возьмётся за изучение особенностей патентного права. А на вопрос — где он их возьмёт, бесхитростно заявил:

— Ну, так Данилка ещё что-нибудь придумает!

План выпуска… уже не перьев, а ручек в целом пришлось срочно корректировать. Те, которыми занимались ювелиры, в значительной части, разошлись в качестве подарков. Например, парой ручек были от лица императора награждены победители турок Кутузов и Багратион, а мальчишки, общим решением, вручили таковую свою другу Кутайсову. На что он, взамен, вручил им свежеотпечатнный собственный труд под названием: «Общие правила для артиллерии в полевом сражение», на заглавном листе которой Даниил тут же вытребовал собственноручный автограф автора. Они все трое его с удовольствием прочитал. А Михаил, как фельдцейхмейстер, его вообще зачитал буквально до дыр…

Между тем спрос на перья летел вверх по экспоненте. И ювелиры его удовлетворить пока не могли. Особенно большие проблемы у них вылезли с самим пером. Уж больно тонкая работа была в нанесении на него узоров и украшений, при том, что его нельзя было перегревать, дабы не потерять упругость. Так что Данилка запустил в производство упрощённые варианты — с украшенной «держалкой» и обычным пером. Причём украшения были разного уровня — от обычных деревяшек, но из ценных пород дерева, либо моржового зуба и с нанесённой резьбой, до несколько более богатых вариантов с инкрустацией. Обычные деревяные палочки-державки делать было рано — металлическое перо всё ещё считалось за эксклюзивный товар, так что сначала нужно было снять с рынка все «сливки». К тому же с началом навигации новые перья и ручки начали во всё больших объёмах закупать иностранцы. И это при том, что местный спрос был ещё очень далёк от удовлетворения! Так что Данилка, на собрании акционеров, которое было проведено по всем правилам и под личным наблюдением учителя по экономике, продавил решение пустить всю полученную прибыль на расширение производства. Для чего неподалёку, около деревни Сусары, была куплена земля, на которой начала строиться большая мануфактура. Но пока она не заработала, большую часть новых заказов пришлось размещать на других заводах и мастерских, как говорили в покинутом им будущем — отдать на аутсорсинг. Что потребовало для начала, хотя бы найти те мастерские, которые были способны это потянуть. Слава богу, это касалось, в первую очередь «державок». Спрос на сами перья пока удавалось удовлетворять работой мастерских… Короче, мальчишки крутились как белки в колесе, организовывая всё новые и новые «предпринимательские связи». Ну и учёбу так же никто не отменял. Так что они почти перестали следить за происходящим за пределами их непосредственных интересов.

А в конце первого месяца лета взорвалась бомба. В Петербург прискакал гонец, сообщивший, что 24 июня этого, 1812 года, войска французского императора Наполеона перешли реку Неман и вторглись в пределы Российской империи…

[1] Устаревшая торговая мера — означает 12 дюжин, то есть 144 единицы товара.

[2] Реальный факт. В советском учебнике по Истории СССР для 7 класса упоминается крестьянин Ефим Грачёв, который владел мануфактурой, на которой работали более 100 человек. Хорошенькое «рабство» — не кажется вам? Так вот он действительно накопил 130 тыс. и выкупил «из крепости» себя и всю свою семью. И его, вроде как, «хозяин» молча принял деньги и дал вольную, а не отобрал их (крепостной же — раб, считай, вроде как) и послал работать дальше…

Глава 4

— Да-дах!- дверь с грохотом распахнулась, так ударившись ручкой о стену, что с неё посыпалась штукатурка. А ворвавшийся в классную комнату, в которой Даниил, Николай и Анна сосредоточенно редактировали «гранки» очередного тома «Николкиных сказок», влетел Мишка.

— Ур-ра! Ура! Ура!!!- завопил юный Великий князь, прыгая вокруг стола.

— Да что ты такой довольный? Что случилось-то?- недовольно пробурчал Николай. По-русски. После начала войны все трое демонстративно перешли на русский язык, практически отказавшись говорить на любом другом. Впрочем, никаких особенных проблем им это не принесло. Наоборот, когда об этом узнали в свете — очень многие присоединились к этой, так сказать, инициативе. Что весьма удивило бывшего майора. Он был уверен, что богатые и власть имущие любят некие необременительные действия — накропать табличку, надеть значок или футболку с надписью: «Je suis Charlie» и пару часов постоять на митинге — всегда пожалуйста, а вот как-то действительно напрячься — это не про них. А напрягаться пришлось многим. Русская высшая аристократия реально говорила на французском и, частично, на немецком, куда лучше, чем на, вроде как, родном. Так что многим пришлось, даже, нанимать учителей-логопедов и ставить себе произношение, навсегда коверкая свой ранее безупречный французский… Впрочем, здесь пока аристократы ещё считали для себя доблестью выйти перед строем полка со шпагой в руке и выдержать вражеский залп. Так что не всё пока так однозначно…

— Нам разрешили поехать к брату в действующую армию!!!- восторженно завопил Михаил, к которому через мгновение присоединился и Николай. Даниил и Анна с усмешкой переглянулись. Когда семнадцати и пятнадцатилетний лбы вопят и скачут вокруг стола, будто трёхлетние дети — это действительно забавно…

Война с Наполеоном для Даниила прошла… никак. Нет, он, как и все, волновался и с жадностью ловил любые известия с фронта. Даже несмотря, что, вроде как, знал, чем всё окончится. Потому что реально он знал лишь чем и как всё окончилось в прошлом варианте реальности, а вот чем всё кончится сейчас — ещё вилами на воде писано. Сработает ли новая пуля так, как ожидается? И как это изменит ситуацию? Насколько помнил бывший майор — наибольшие потери на поле боя наносит артиллерия, а с ней у сторон ничего не поменялось. То есть новая пуля может вообще ничего не решить… А если даже и решит, то только ли в лучшую нас сторону? Например, что произойдет, если Наполеон, из-за б о льших потерь не сможет захватить Москву? Или сбежит из неё раньше? Приведёт ли это к тому, что он сумеет вывести из России не тридцать тысяч, как в прошлый раз, а сто. Или, даже, двести? И как в этом случае война пойдёт далее? Вопросы, вопросы…

Весь 1812 год они провели в Петербурге, так ни разу и не выехав в любимый «государыней» Павловский дворец. В первую очередь потому, что матушка Николая и Михаила желала, так сказать, держать руку на пульсе, а известия до Павловска доходили с опозданием на день-два-три. В зависимости от того решит Александр сразу по получении новых известий отправить гонца к матушке или его отвлекут какие-то неотложные дела… Так что волнения были. Радость от побед — тоже. Горе от поражений… ну-у-у, гораздо меньше, чем у других. Хотя у него и были мысли, что не всё так уж однозначно, но внутренне он верил в то, что в этот раз будет точно не хуже, и все поражения временные, и что вслед за потерянной Москвой непременно будет взятый Париж. Нет, так-то все верили и надеялись, но-о-о… и поражение под Смоленском, и оставление Москвы произвели на всех очень тягостное впечатление. Несмотря на то, что «своих» — то есть Николая с Михаилом и Анну, бывший трубочист как мог подбадривал, постоянно заявляя, что французы заплатят за всё… И для подобных заявлений у него было куда больше оснований, нежели просто знание того, как всё закончилось в прошлый раз. Основываясь на пусть и отрывочных, но, всё-таки, относительно полных собственных знаниях он всё больше осознавал, что война идёт немного по-другому. Не совсем, нет — основные сражения произошли там же, где он и помнил. А помнил он довольно много. В конце концов, история всегда была его любимым школьным предметом, а Отечественная война 1812 года была слишком значимым событием Российской истории. Да и потом, уже во взрослом возрасте, он много читал. А когда гулял с внуками по питерским музеям — ещё и дополнил свои знания. Например, про те же пули Минье, Петерса, Вилкинсона и Нейслера он узнал именно когда гулял с Тимкой… Так что про наполеоновские войны он, вероятно, знал больше, чем девяносто процентов его одновременнЫх сограждан. Но, всё же, профессиональным историком он не был. Поэтому его знания всё равно оставались фрагментарными. Так, например, он знал, что Смоленское сражение в его прошлой истории продлилось три дня. Но точные даты из головы вылетели. Поэтому он не мог точно сказать в те же самые даты оно произошло или сдвинулось по времени… Но, когда он узнал, что нынешнее сражение затянулось на шесть дней и в один из них — четвёртый, войска Наполеона даже были отброшены, правда не от Смоленска, а от деревеньки неподалёку — Рудни, стало ясно, что что-то действительно меняется. Хотя на тот момент пока всё ещё было непонятно, насколько и в какую сторону.

Бородино здесь тоже случилось. И, к его удивлению, сражение произошло в тот же самый день, что и раньше — восьмого сентября. Это бывший майор помнил точно! Потому что в ознаменование этой битвы восьмое сентября было объявлено Днём воинской славы России[1]. Результаты были… да чёрт его знает какие. Ну не помнил он числа потерь ни русских, ни французов. Но было у него ощущение, что здесь наши потери оказались поменьше. Во-первых, потому что на этот раз Кутайсов выжил, хотя и был сильно ранен. А, во-вторых, после Бородино перед уходом русской армии из Москвы здесь состоялось ещё одно сражение — под деревенькой Одинцово. Правда по масштабам оно было куда меньше — скорее просто двухдневными арьергардными боями, но после него стало окончательно ясно, что ситуация изменилась. И его послезнание можно отправлять псу под хвост. Во всяком случае, в отношении этой войны.

В Москву Наполеон, всё-таки, вошел, и произошло это в начале октября. Раньше или позже, чем в предыдущем варианте истории — бывший майор сказать не мог[2]. Опять не помнил… И продержался в городе до конца месяца. Всё это время французский император безуспешно рассылал письма и Александру, и Кутузову, и массе других респондентов, пытаясь склонить своих «vis-a-vis» к заключению мира в том числе и самим фактом своего пребывания в древней русской столице. И, так же как и в прошлой истории, ему это не удалось.

В остальном всё шло по прежним лекалам — пожар Москвы, партизаны, Тарутинский маневр, Малоярославецкая битва… вот только отступающую французскую армию зажали не на Березине, а на Друти, под Толочиным. Во время этой битвы погибли маршал Удино и семнадцать французских генералов, среди которых бывшему майору была знакома только фамилия Понятовского. После чего Наполеон рванул от армии прямиком в Париж. Похоже понял, что всё… Потому что измученные остатки его войск, которым удалось прорваться через Друть — далеко не ушли. Их зажали уже через семьдесят вёрст — на всё той же Березине, где и разгромили окончательно, взяв там в плен почти двадцать тысяч обмороженных и измученных солдат и офицеров. На чём «Великая армия» и закончилась… Так что с пулями он, похоже, заморочился не зря. «Курочка по зёрнышку» всё-таки, сработала. И если в прошлый раз Наполеону удалось-таки вывести из России тридцать тысяч своих лучших войск, в том числе почти всю гвардию, которой он так дорожил, что даже не бросил в бой в критический момент Бородинского сражения, то в этот раз ему так не повезло… Но — гений есть гений. Тем более что весь 1813 он действовал на уже привычном, европейском театре боевых действий. Так что весь следующий после похода в Россию год Наполеон вполне успешно оборонялся, дав несколько сражений, парочку из которых он, даже, выиграл… ну, или, точнее, одно — выиграл, а одно — не проиграл. Но сильно это ему не помогло. А сражение, которое здесь обозвали «Битвой народов», состоялось не при Лейпциге, а чуть западнее — при Эрфурте. И закончилось оно точно так же, как и помнил Даниил — разгромом французов. Так что к концу тринадцатого года всем стало ясно, что на этот раз Наполеон точно проиграет…

Но все эти битвы прошли мимо юных Великих князей. Потому что всю войну они провели в Петербурге, так что обо всех маневрах, битвах, победах и поражениях они узнавали постфактум. Поэтому реальная война их, практически, никак не затронула. В войска их не пускали (хотя Николай с Михаилом очень рвались), и ничего помимо того, что уже было сделано, они более не придумали и не сделали. Ну и никаких советов генералам никто так же не давал. Даже Даниил. Да у него никто их и не спрашивал… На волне патриотизма Данилка попытался припомнить хоть что-то, но первая же попытка с динамитом — окончилась полным крахом. Динамит, в принципе, вещество очень простое, потому он и стал первой более-менее широко используемой взрывчаткой. Он состоит всего из двух компонентов — нитроглицерина и кизельгура, а способов его использования в военном деле — масса. Например, фортификационные работы или те же мины… Так вот, кизельгур здесь был, хотя назывался по-другому — кремнистая или «диатомитова» земля. А вот нитроглицерина не было. Вообще. Совсем.

Потом он припомнил, как во время «срочки» на спор замесил мазь Вишневского и собрался осчастливить сим лекарством русских военных медиков. Но тут случилась та же засада, что и с динамитом. Потому что быстро выяснилось, что из трёх её компонентов в настоящий момент известны только два — дёготь и касторовое масло. Причём второе — дорогой зарубежный продукт, поскольку растение, из семян которого оно производится, ост-индского происхождения. А вот где брать ксероформ, да и что вообще это такое — никто не знает. При этом, вполне вероятно, данное вещество уже существовало, вот только пока называлось как-то по-другому. Ну как тот же анилин…

Потерпев фиаско с динамитом и мазью Вишневского Данилка успокоился и остальное время провёл в обычных делах и заботах. Большая мануфактура по производству металлических перьев заработала, хотя поначалу пришлось заниматься вовсе не перьями, снова налаживать производства пулелеек. Те, что сделали до начала войны уже к осени 1812 года частью износились, а частью были потеряны… Но с начала 1813 такие же пулелейки начали делать и оружейные заводы, так что появилась возможность не только вернуться к производству перьев, но и потихоньку начинать расширять ассортимент. Бывший майор припомнил конструкцию плакатных перьев, при помощи которых в покинутом им времени частенько приходилось оформлять наглядную агитацию в казармах и на складах, и через некоторое время пустил в производство несколько подобных образцов. Плюс они начали изготовление самых простых деревянных «держалок», так что круг тех, кто мог себе позволить новомодное «вечное перо» резко расширился. Комплект из простенького штампованного пера и «держалки» стоил всего пять копеек, но, в отличие от гусиного, был заметно удобнее и работал куда дольше. Так что «на круг» использование ручки с металлическим пером выходило дешевле, чем регулярно покупать дюжинами гусиные. Вследствие чего петербургское чиновничество новые перья оценило весьма резво. А за ним подтянулось и провинциальное.

А ещё они с Николаем, наконец-то, потихоньку довели до ума пулю Минье… а, вернее, Петерса, потому как у них получилась конструкция без железного колпачка тыльной части пули. Только не под русский калибр, а под английскую винтовку Бейкера, калибр которой был на ⅕ меньше, чем у егерского штуцера образца 1798 года, с которым они раньше проводили эксперименты. Новая винтовка при выстреле по-прежнему лягалась, но, уже не сбивая с ног, а весьма терпимо. Даже для семнадцатилетних пареньков, которыми к тому моменту стали Данилка и Николай. Тем более, что они к своим семнадцати годам благодаря как регулярным занятиям, так и, похоже, генетике, вымахали в настоящих богатырей. Вследствие чего у них получалось поразить из винтовки с новой пулей ростовую фигуру на дальности в пятьсот и, даже, бывало, что и шестьсот шагов. Причём, не местную «лошадь», а вполне привычную бывшему майору — полтора на полметра. Ну и отсутствие нормального капсюля так же заметно ощущалось… Впрочем, юный Великий князь получившийся результат оценил недостаточно высоко. Получилось — и ладно. Всё одно на войну не успели. Так что винтовку со всей сопутствующей принадлежностью он сбагрил на Даниила…

Николай с Михаилом успокоились только через пять минут. И тут же умчались в свои апартаменты. Собираться. Хотя выезд явно планировался не на сегодня. В этом времени вообще всё делается неторопливо. Уж такие здесь связь, транспорт и традиции… Так что время собраться точно будет. И много. Даже по самым скромным прикидкам — вряд ли меньше недели.

Так оно и оказалось. В путь тронулись после Святок. Большой компанией. Кроме Матвея Ивановича и роты измайловцев с эскадроном кавалергардов, которые составляли конвой Великих князей, с ними в путь тронулись «кавалеры к воспитанию», которых назначили к братьям… похоже потому, что авторитет главного воспитателя — Ламздорфа, в глазах братьев уже стал ниже плинтуса[3]. Это были статский советник Саврасов и генералы Алединский и Арсентьев. Кроме них в свиту вошли так же один из самых любимых преподавателей братьев — военный инженер полковник Джанотти и доктор Рюль. Так что компания получилась большая и весьма представительная.

До Берлина добрались довольно быстро — уже через две с небольшим недели они въехали в столицу Пруссии. Этот город был примечателен тем, что здесь Николай должен был познакомиться со своей невестой — дочерью прусского короля Фридриха Вильгельма III принцессой Шарлоттой.

В Берлине они пробыли почти неделю. Николай был очарован своей юной, шестнадцатилетней невестой. По возвращении с приёма, на котором и произошло знакомство, он взволнованно рассказывал Даниилу:

— Данька — ты не представляешь! Она такая, такая… вся тоненькая, воздушная… а какая умная! Мы с ней беседовали об английских поэтах, а ещё о теориях господина Адама Смита… И она во всём этом разбирается!

«М-дам… какие у девушки разносторонние увлечения», — подумал про себя бывший трубочист. Но благоразумно удержал своё мнение при себе. Влюблённые юноши такие… юноши!