Явление Ктулху

—▫Саня, пойдем отсюда!▫— Лика потянула меня за руку, но я вырвался и шагнул к ограждению галереи, мельком отметив, что оно набрано совсем недавно из балясин заводского изготовления.

Заглянув в зал, я прежде всего увидел начерченное алой краской кольцо. Оно располагалось в центре квадратного зала и было поделено алыми радиусами на равные части. В основании каждого радиуса стояла золотая скульптура. Их было двенадцать, и в двух из них я узнал несчастных грибников, стоящих напротив друг друга. В середине кольца, на пересечении алых линий, возвышался треножник с чашей, из которой поднималась белёсая струйка дыма.

В дальнем конце зала, посреди малого, нарисованного голубой краской кольца стоял чёрный маг, державший в руках хрустальную сферу, мерцавшую всеми оттенками жёлтого, оранжевого и красного. Слева от него, в зелёном кольце, стоял господин Мамелюкин, лицо которого напоминало гипсовую маску. Всю противоположную стену зала занимал орган, подле которого толпились парни в камуфляже, скрывавшие фигуру музыканта.

—▫Какое-то ритуальное действо…— пробормотала Лика, выглядывая за балконное ограждение.

—▫По-моему, это больше похоже на постановку любительского театра,— возразил я.— Причём хорошим вкусом художник-постановщик не отличается.

Золотые фигуры, цветные кольца, намалёванные на инкрустированном паркете, звуки органа, завывания чёрного жреца и его маскарадный балахон — всё отдавало китчем, дешёвкой, самодеятельностью, шарлатанством. И всё же было в этом аляповатом смешении локальных красок и нарочитой торжественности что-то зловещее. То ли шут примеряет на себя маску злодея, то ли злодей вырядился шутом…

Звуки органа, достигнув крещендо одновременно с воплями мага, стали стихать. А когда они окончательно угасли, маг двинулся в центр красного кольца и положил хрустальный шар в венчавшую треножник дымящуюся чашу. После этого он подошёл к одной из золотых фигур — женщине в спортивном костюме, в ужасе отшатнувшейся от чего-то мерзкого и прикрывшей рот рукой,— вытащил из складок чёрного балахона аэрозольный баллончик и прыснул в лицо статуи. Затем проследовал к другой фигуре, третьей…

В наступившей тишине я услышал резкий щелчок, обернулся и увидел, что Лика, забыв все свои страхи, увлеченно фоткает то, что было задумано как ритуальное действо, а выглядело бездарным балаганом.

Мне показалось, что щелчки «хасселя» разносятся по всему залу, и я уже открыл рот, чтобы остановить её, но вовремя сдержался. Раз уж мы рискнули взглянуть на затеянный Мамелюкиным спектакль, так почему бы его не оцифровать? Так или иначе, сумасшествие Игоря Евгеньевича стоило жизни по крайней мере дюжине человек, и ему придется за это ответить. А фотографии послужат уликами или хотя бы поводом начать расследование…

Из всего, что я видел, меньше всего мне нравилось то, что золотых фигур было двенадцать. Не могу объяснить почему, но число это навевало тревогу и вызывало ряд не имевших, казалось бы, отношения к происходящему ассоциаций. Двенадцать апостолов, двенадцать знаков зодиака, двенадцать подвигов Геракла, «Двенадцатая ночь» Шекспира, «Двенадцать» Блока, допотопный фильм «Двенадцать разгневанных мужчин», ляпа на эту же тему Михалкова… Двенадцать месяцев, двенадцать могил Насреддина, «В двенадцать часов по ночам из гроба встаёт барабанщик» и там же, в тот же час, у Василия Андреевича Жуковского «встаёт полководец»…

Словно отвечая моим мыслям, где-то за пределами зала зазвенел гонг. Раз, два… точно двенадцать ударов. Но ведь до полуночи ещё несколько часов!

Лежащий в чаше хрустальный шар взорвался тысячами ослепительных разноцветных лучей, заставивших меня зажмуриться.

—▫Смотри, они открыли глаза!▫— ахнула Лика, тыча пальцем вниз.

Удивительно, но я сразу понял, что она говорит о скульптурах!

Глаза золотых статуй действительно открылись, и между стоящими напротив друг друга фигурами протянулись светящиеся бледно-голубые жгуты. Оказавшийся на их пересечении треножник с чашей и хрустальным шаром истаял, а из пола ударил полуметровый столб света, впитавший и поглотивший породившие его энергетические жгуты.

Вместе со столбом света где-то под полом, а может, и под землёй зародился низкий тяжёлый гул.

Глаза статуй погасли и закрылись, а вслед за тем начали видоизменяться золотые тела. Сначала медленно, почти незаметно, потом быстрее и быстрее… Золотистый металл будто перетекал из одной формы в другую, фигуры теряли очертания человеческих тел, превращаясь в золотые слитки, которые продолжали трансформироваться в нечто несообразное.

Между тем подземный гул рос, и под воздействием неведомых сил световой столб, обретя плотность, начал медленно вращаться вокруг своей оси. Невольно я поднял взгляд к высокому куполообразному своду и ахнул — в том месте, где его коснулся набирающий силу вихрь, потолок исчез, и сквозь образовавшееся отверстие было отчетливо видно фиолетово-чёрное, усеянное крапинками звёзд небо.

Почти бессознательно я вытащил из нагрудного кармана мобильник, чтобы взглянуть, который час, но он не работал. По моим прикидкам, вряд ли могло быть больше шести.

Днём ночное небо можно видеть только из глубокого колодца. Желая проверить этот факт, я, проводя летние каникулы у тётки в деревне, забрался как-то раз в заброшенный, давным-давно высохший колодец и действительно увидел звёзды, мерцавшие на чёрном бархате неба…

—▫Саня, они превратились в химер!▫— прошептала Лика, ни на мгновение не отрывавшаяся от видоискателя своего суперного «хасселя».

Происходившие с золотыми фигурами метаморфозы завершились. Теперь на основаниях радиусов алого кольца стояло двенадцать золотых химер. Двенадцать клювастых, крылатых горгулий. Ну что ж, господин Мамелюкин не соврал. Методом, отдалённо напоминавшим гальванопластику, в его особняке в самом деле изготовили двенадцать химер. Но, сдаётся мне, созданы они были вовсе не для украшения интерьеров особняка…

—▫Внимайте мне, твари с изменёнными телами и душами! Повинуйтесь мне, посланцы в иную реальность!▫— неожиданно громко и грозно пророкотал господин Мамелюкин, перекрывая прорезавшимся могучим голосом нараставший с каждым мгновением подземный гул.— Готовьтесь уйти в инобытие и передать мой призыв Великим Старым Богам.

Двенадцать жертв приношу я Великим Старцам, чтобы услышали они мой зов!▫— продолжал грохотать господин Мамелюкин, не выходя из зелёного кольца, весёленький цвет которого так же не соответствовал его мрачным словам, как аэрозольный баллончик в руках мага — традиционным колдовским атрибутам. Однако было в этих несоответствиях нечто зловещее, заставившее меня поверить в серьёзность происходящего…

—▫Двенадцать вестников посылаю я вам, двенадцать тварей, которые передадут мой зов. Двенадцать ключей, чтобы открыть Врата между мирами. Двенадцать ножей, чтобы вспороть ткань мироздания. Исполните древнее пророчество: «Петербургу быть пусту»! Пусть гибель его послужит примером всем градам и весям Земли! Пусть участь его устрашит злых и равнодушных, напомнив о том, что есть Высший суд и все мы будем судимы тем судом, коим судим сами. Пусть стынут души и коченеют тела обитателей Петербурга. Пусть пробудится древний хаос, шевелящийся и ворочающийся под улицами, каналами и площадями самого отвлечённого и умышленного города на Земле. Пришло ему время воспрять. Именами и кровью всех тех, кто мучился и умер здесь, заклинаю вас! Да сольются их голоса с моим и будут услышаны!..

Подземный гул нарастал, но призывы господина Мамелюкина были отчётливо слышны. А потом произошло вовсе несуразное — покончив с дурацкими, нелепыми призываниями, Игорь Евгеньевич начал выкрикивать какие-то рифмованные заклинания:

Твой остов прям, твой облик жёсток, Шершаво-пыльный сер гранит, И каждый зыбкий перекрёсток Тупым предательством дрожит. Твоё холодное кипенье Страшней бездвижности пустынь. Твоё дыханье — смерть и тленье, А воды — горькая полынь…

Я не сразу понял, что он читает не заклинания, а декламирует стихи. На мой вкус, совсем неплохие, но совершенно неуместные на этой безумной церемонии.

Как прежде вьётся змей твой медный, Над змеем стынет медный конь… И не сожрёт тебя победный Всеочищающий огонь. Нет, ты утонешь в тине чёрной, Проклятый город, Божий враг. И червь болотный, червь упорный Изъест твой каменный костяк…[1]

При последних словах Мамелюкина свет в зале мигнул, подземный гул сделался тише и перешёл в ровное гудение.

Как будто некоего подземного владыку и впрямь заинтересовала декламация Игоря Евгеньевича, и он убавил звук своих адских громовых машин. Световой столб прекратил вращение и замер, затуманился, помутнел, уподобившись колонне из уплотнившегося, сизого дыма.

В тёмных лаврах гигант на скале,— Завтра станет ребячьей забавой. Уж на что он был грозен и смел, Да скакун его бешеный выдал: Царь змеи раздавить не сумел, И прижатая стала наш идол. Ни цветов, ни чудес, ни святынь, Ни миражей, ни грёз, ни улыбки! Только камни из мёрзлых пустынь Да сознанье проклятой ошибки…[2]

Упоминание об ошибке вывело меня из оцепенения, словно включило счётчик, повернуло какой-то рубильник.

—▫Лика, пора сматываться! Пока почтенная публика балдеет от стихов, самое время покинуть этот балаган.

—▫Погоди, я хочу досмотреть, чем дело кончится.

—▫Ну уж нет! Хорошенького понемножку!

Теперь уже я ухватил её за руку и поволок по галерее туда, где, по моим расчётам, должен был находиться выход на парадную лестницу, ведущую к главному входу.

Лика последовала за мной неохотно, похоже, вопли господина Мамелюкина ввели её в ступор, но постепенно к ней стала возвращаться ясность мысли, и она прибавила шагу.

Мы бесшумно неслись по длинной галерее, а над нами гремело и грохотало:

Кличу я: «Мне страшно, дева, В этом мороке победном Медноскачущего гнева!» А Сивилла: «Чу, как тупо Ударяет медь о плиты… То о трупы, трупы, трупы Спотыкаются копыта…»[3]

Чёрной жутью повеяло на меня от этих стихов, и я подумал, что не случайно, ох не случайно господин Мамелюкин занялся мелодекламацией! И вспомнились мне строки, написанные, кажется, Георгием Ивановым:

Это чёрная музыка Блока На сияющий падает снег…

Именно «чёрная музыка» была в декламируемых господином Мамелюкиным стихах, выбранных из великого множества других с толком, чувством, расстановкой. И могли они, похоже, и впрямь заменить заклинания, поскольку при всём своём неверии во всякую магию-шмагию я всё же ощутил некие вибрации, пронизывающие пространство зала. Они становились всё отчётливее, нарастали, словно невидимые волны леденящей энергии прокатывались по нему, вызывая чувство безысходности и мурашки на теле…

А господин Мамелюкин всё не унимался:

…И день настал, и истощилось Долготерпение судьбы, И море с шумом ополчилось На миг решительной борьбы…[4]

Мы добежали до конца галереи, свернули налево и увидели распахнутые двери, ведшие на центральную лестницу.

—▫Ну, слава богу!▫— пробормотал я.— Надеюсь, охранников тоже пригласили на представление и нам удастся уйти отсюда по-английски.

Надеждам моим не суждено было сбыться.

Едва мы ссыпались по лестнице, как от входа в зал к нам устремились два охранника в камуфляже:

—▫А вот и наши голубки!

После недолгого и бесславного сопротивления — увы, я не владею никакими видами борьбы, а дрался в последний раз, помнится, в девятом классе, но это, право же, не в счёт,— нас с Ликой сковали наручниками. После чего приволокли в зал, и мы успели услышать:

…глубина, Гранитом тёмным сжатая. Течёт она, поёт она, Зовёт она, проклятая…[5]

Нас притиснули к стене, чтобы мы не мешали церемонии, и я подумал, что, может статься, это и к лучшему. Жаль было бы пропустить завершение чудовищного представления, которое явно близилось к концу.

…И вот разорваны трёх измерений узы, И открываются всемирные моря…[6] —

произнёс господин Мамелюкин, и где-то в глубинах особняка вновь зазвенел гонг.

И, словно пробудившись ото сна, ровное подземное гудение вновь перешло в грозно нарастающий гул. Дымный столб пришёл в движение и завертелся, превращаясь в перевёрнутое торнадо,— верхний конец его оставался узким, а нижний стал расширяться, подобно жерлу воронки.

Всё ещё стоявший в центре зелёного кольца господин Мамелюкин смахнул с лица пот и, перекрывая могучим голосом, явно не соответствовавшим его габаритам и природным данным, усиливающийся гул, закричал:

—▫Вы, живущие в незримых, потаённых чертогах, недоступных человечьему взору и пониманию, услышьте мой зов! Вас призываю в час скорби и гнева! Явитесь, возьмите принадлежащие вам по праву души! Вам, не знающим сострадания, открываю я путь в проклинаемый мною, чуждый милосердию мир! Придите и разрушьте то, что должно быть разрушено! Сотрите с лица земли то, что должно быть стёрто! Взыщите долги с должников. Явитесь, явитесь, явитесь!

Он вскинул руки в патетическом жесте, и тяжкий гул перешёл в вибрирующий, разрывающий уши вой.

У меня мелькнула мысль, что от этого кошмарного звука у всех нас либо барабанные перепонки полопаются, либо рухнет купол зала. Но ни того, ни другого не произошло.

Жуткий вой не вызвал катастрофических разрушений и не искалечил собравшихся на безумную церемонию. Он всего лишь оживил двенадцать золотых химер. Глаза их вспыхнули мертвенным сине-зелёным светом, они расправили мощные крылья и, взмахнув ими, устремились в дымный вихрь. Он закружил их, завертел и стал вместе с ними втягиваться в круглое отверстие, зиявшее в потолке зала.

Достигший апогея вой пошёл на убыль и стих, когда дымный вихрь вместе с истаявшими в нём химерами исчез в звёздном провале. А мгновением позже бесследно исчезла, словно её и не было, здоровенная круглая дыра в потолке. Заплыла, заросла, затянулась. Я попытался протереть глаза, забыв, что моя правая рука прикована к левой руке Лики.

Умиротворяюще заиграл орган, звуки которого показались мне прямо-таки божественными после омерзительного, надрывающего душу воя. Маг вышел из голубого кольца и направился к господину Мамелюкину, который, выбравшись из зелёного кольца, вытирал лицо большим красно-белым платком.

—▫А когда случится явление Великих Старцев народу?▫— поинтересовалась Лика у стоявшего возле неё охранника.

—▫Через год,— ответил он без тени сомнения.

—▫Но ведь тогда, если ваш фокус удался, не поздоровится всем. И вам в том числе,— продолжала Лика.

—▫А нас здесь через неделю не будет. Господин Мамелюкин уже продал особняк и не собирается задерживаться в Питере,— сообщил белобрысый камуфляжник, явно не видя причин что-либо от нас скрывать.

Мне не понравилась его откровенность. Он что же, считает, что мы отсюда не выберемся и потому утечки информации не произойдёт? Я начал оглядываться по сторонам, примериваясь, как нам всё-таки исхитриться дать дёру. И обнаружил, что второй охранник, дождавшись завершения церемонии, поспешил к Мамелюкину с докладом.

—▫Ради чего ты согласился помогать Мамелюкину, если знал, что он обратится к злобным богам?▫— продолжала допрашивать Лика белокурого охранника.

Я ожидал, что он скажет: ради денег — такой ответ был бы совершенно естествен, и был удивлён, когда недалёкий на вид парень, пожав широченными плечами, промолвил:

—▫Добрые и злые боги — это условность в нашем бесконечно относительном мире. То, что вчера было добром, сегодня объявлено злом, а завтра, быть может, вновь…

—▫Но этот ваш Джон-мщу-за-всех призывал Старых Богов уничтожить Питер! Город с пятимиллионным населением!▫— выпалил я, изумляясь тому, как парень, не будучи полным кретином, мог помогать Мамелюкину в его безумной затее.

—▫Мало ли к чему он призывал,— всё так же невозмутимо ответил охранник.— Великие Старые Боги сделают то, что сочтут нужным. Они используют открытие Врат между мирами в своих целях, никто не может указывать им, что делать. Неужели вы думаете, что Великие Цатоггуа, Йог-Сотот, Ньярлатотеп, Азатот, Йюггот, Алдонес, Тале и приходящий с ветром Итаква будут прислуживать Мамелюкину, как халдеи в кабаке?

—▫Но ведь он…— Лика умолкла, увидев приближавшегося к нам Игоря Евгеньевича.

—▫Отберите у неё фотоаппарат,— сипло проговорил он, и белобрысый протянул руку к оттягивавшему Ликино плечо «хасселю».

—▫Тогда уж сразу расстреляйте!▫— взвилась она.— Мне без него разве что на панель идти — с голоду сдохну!

—▫Можно и расстрелять,— бесцветным голосом согласился Мамелюкин, и я поразился тому, как осунулось и побледнело его лицо, сгорбилась фигура, обвисли плечи.— Но мелочиться — не в моём стиле. Без меня сгинешь. К тому же ты была Милиной подругой…— По лицу его прошла судорга, и он, кривя рот, спросил у охранников: — Может кто-нибудь стереть всё, что она тут нащёлкала?

—▫Я могу попробовать,— вызвался второй охранник — медведеподобный мужик лет тридцати — тридцати пяти.

—▫Ради бога, только поосторожнее! Там всего-то и надо нажать вот на эту кнопку и…

—▫Разберусь,— прервал Лику мужик с квадратной челюстью, широким лбом и щёткой ржаво-седых усов, принимая у неё «Хассельблад», стоимость которого равнялась четырем «матисам».

—▫Вы верите, что вызванные вами Великие Старцы действительно явятся в наш мир?▫— спросил я, всё ещё не в силах уяснить, псих передо мной или человеконенавистник, отыскавший способ расчесться с людьми за нанесённые ему реальные и мнимые обиды.

Господин Мамелюкин уставился на меня пустыми, тусклыми, как истёртая монета, глазами и, отвечая скорее собственным мыслям, чем на мой вопрос, пробормотал:

—▫Лучше было бы вызывать Великих Старцев на арене какого-нибудь древнего колизея, пропитанного кровью. Но, если вдуматься, это место тоже имеет свои плюсы. На расположенном неподалеку Ораниенбаумском пятачке во время Второй мировой были убиты более двадцати тысяч солдат. Так что почва хорошо подготовлена и аура, по словам, Хасаара, соответствует…

—▫Готово,— доложил медведеобразный охранник, протягивая Лике её бесценный «хассель».

Господин Мамелюкин помолчал, словно вспоминая, о чём идёт речь, и, глядя куда-то мимо нас, приказал:

—▫Проводите их за ограду. Пусть убираются прочь.

—▫Игорь Евгеньевич!..— начала Лика, но Мамелюкин уже отвернулся от нас и двинулся в дальний конец зала, к стоявшему возле органиста чёрному магу.

—▫Пошли.— Медведеобразный тронул меня за плечо, и мы двинулись прочь.

На улице было ещё светло. Вечернее солнце вызолотило двор и стоящие на парковке машины, уподобив жёлто-алые клёны гигантским языкам пламени. На нас пахнуло скошенной травой, влажной землёй и бензином. Бодрящий ветерок освежил лица, а воздух, по-осеннему праздничный и прозрачный, заставил дышать полной грудью.

Охранники подвели нас к «матису». Белобрысый расстегнул сковывавшие нас наручники и протянул мне вместе с ключом:

—▫На память. Весьма разнообразят любовные игры.— И, обращаясь к Лике, добавил: — Уезжайте отсюда. Через год здесь будет нехорошо. Очень нехорошо.

Створки ворот разъехались в стороны, и Лика пообещала:

—▫Уедем.

«Ну, это мы ещё поглядим»,— подумал я, но вслух ничего говорить не стал. Поговорить мы ещё успеем, когда «матис» отъедет подальше от этого чертова особняка.

Часть 2

Ветер иных миров

Когда лица расслабились, голоса зазвучали громче и гости Михаила утратили чёткость дикции, я выбрался из-за стола и отправился в туалет. После чего, вместо того чтобы вернуться на кухню, прошёл в просторную комнату, которую Михаил высокопарно называл «главной мастерской». В огромной полуподвальной квартире имелись ещё две «малых мастерских», спальня и кухня-столовая, где покончившие с закусками гости приступили к плову. Они-то уже были у Миши не раз и насмотрелись на его картины, я же, попав сюда впервые, был сразу проведён к праздничному столу и познакомиться с творчеством хозяина дома не успел. Что и неудивительно, поскольку мы оба ухаживали за Катей и быть мне здесь, по логике вещей, не полагалось.

Не полагалось в качестве соперника. Зато в качестве фотографа, который мог за приемлемую цену создать каталог Мишиных работ, я был желанным гостем. Так что Мишин интерес ко мне был понятен. Мой к Мише — тоже. Успешно работающие художники в наши дни редкость, мне, во всяком случае, попадались одни неудачники, с которых, понятное дело, взятки гладки. Был свой интерес и у Кати — сравнить двух ухажёров и выбрать лучшего. Она имела право выбирать, поскольку была хорошенькой и в меру умненькой — чудесное сочетание для девушки двадцати двух лет.

—▫Можешь звать меня Лориэль,— разрешила она мне при знакомстве.

—▫А ты меня — Мерлином,— не без ехидства предложил я.

—▫Это рыба такая?▫— с простодушной улыбкой поинтересовалась Катя.