Живой Журнал. Публикации 2017, январь-сентябрь.

От чудного иностранного аппарата отделилось федорино горе, держа в руке нечто.

― Да! ― торжествующе воскликнул Федорин. ― Валики для фонографа теперь у меня. Извольте видеть, господа (он потряс в воздухе чёрным цилиндром) ― вот запись собачьего воя номер пять… Но, благодаря моему помощнику, я теперь обладаю и номером семь, и номером девять. Незаменимая вещь для того, чтобы произвести впечатление на слабонервных. Я знаю, кто записал валики, и кто убил Карамазинова.

― Позвольте? И кто же убил Ивана Сергеевича? ― заинтересованно спросил, приподнимаясь, Антон Павлович.

― Да уж, кто-с? ― повторила за ним домоправительница.

― Вы и убили-с! ― вдруг выкрикнул Федорин, стремительно обернувшись к девице фон Бок. ― Вы и убили-с!

Профессор подскочил, Ниловна всплеснула руками, околоточный охнул, а Антон Павлович рухнул обратно на стул, ещё не вполне понимая, что свободен от подозрений.

― Что это? Как это? ― прошелестели над собравшимся незаданные вопросы, и даже фитиль в керосиновой люстре затрепетал, будто схватился за голову от волнения.

― Всё было просто, господа, ― начал Федорин. ― Иван Сергеевич пал жертвой собственного слуги. Дворецкий рассказал историю о проклятии рода Карамазиновых одному из здесь присутствующих. И, вступив в тайный сговор, злодеи принялись выть на разные голоса у него под окнами с помощью звуковой машины, и наконец, когда несчастный отправился в купальню, один из них выпрыгнул из воды прямо перед ним. Я понимал, что домомучительница… то есть домоправительница, при её изворотливости, вряд ли сумела бы всё так ловко продумать. Она хотела лишь мести за свою отвергнутую любовь. Очевидно, что у неё был сообщник и у него был свой мотив. Всё встало на свои места, когда я увидел вот это.

И Федорин помахал перед присутствовавшими тем, что они вначале приняли за ресторанный счёт.

― Это долговая расписка. Десять тысяч карамазиновских денег были потрачены на опыты с собаками. Их потребовали назад, отдавать было нечем и… ― ну чем не повод? Я знал, что профессор Вознесенский давно проводит над животными опыты в духе великого да Винчи. Души у него, видишь, нет, одно сало… ― тут Федорин сбился, но переведя дух, продолжил: ― Дворня, которой для образования хватает сказок про Матвея Комарова, считает, что профессор оживляет собак, которые становятся от этого лишь наполовину живы, а глаза их горят адским огнём. Меж тем, ни одной оживлённой собаки публике представлено не было, а уж об адском огне и говорить нечего. Когда я увидел мокрую овечью шкуру, особую трубку для дыхания под водой, спрятанную в цветочном горшке, и машинку для воспроизведения собачьего воя, то понял, как дворецкий смог так много времени проводить под водой, поджидая свою жертву, и что так напугало бедного… Эй, хватайте её!

В этот момент домоправительница фон Бок, свалив на пол полицейского и двух приживалок, попыталась бежать, но швед будто коршуном взлетев в воздух, коршуном и пал на домоправительницу, как на добычу. Он стремительно скрутил убийце руки собачьим поводком.

― Вот и всё, ― вздохнул Федорин. ― Всё, что обычно составляет Россию, вновь её и спасло. Сыромятный ремень и… Сегодня мы стали на шаг дальше от бездны, в которой мрак, тьма, и ворочается призрак революции, похожий на пса-людоеда.

― Но что это ― всё? ― недоумённо спросил Антон Павлович. ― Что составляет Россию?

― Это обращение «сударь», яти, еры, ижица и фита, орден св. Анны и Владимир за выслугу, склянь и посконь, фильдеперс, чесуча, гуттаперча…

― Гуммиар-р-рабик! ― каркнул сбоку толстяк-швед.

― Совершенно верно ― и гуммиарабик. Это вам не фру-фру, это ― Россия, которую не дай Бог потерять: ты её в дверь, а она ― в окно. Она сермяжна и домотканна, она соборна и союзна, Антон Павлович. Запишите это куда-нибудь. Это надо записать.

Негодяев увезли, зрители странного спектакля стали расходиться, думая, как причудливо простирает химия свои руки в дела человеческие.

Скоро только Федорин и его иностранный спутник остались в опустевшем доме. Над городом давно стояла глухая душная ночь. Они вытащили из дома два плетёных кресла и поставили их к урезу воды. Первым задремал Федорин, а за ним захрапел и швед.

В купальню плескала вода от проходящих дровяных барж. Пахло летом и любовным счастьем мастерового люда.

В этот момент на поверхности Москвы-реки появились два огромных пузыря, лопнули, и тут показался и третий. Внутри него, как парусник в бутылке, помещалась голова огромной собаки. Глаза её горели пронзительным химическим огнём.

Монстр выполз на берег, отряхнулся и стал принюхиваться.

_{И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.}

Извините, если кого обидел.

02 января 2017

История про то, что два раза не вставать (2017-01-05)

Есть такие образы (теперь, правда, говорят — "мемы"), которые находятся на виду, а есть те, что как бы скрыты в тени. Они тоже известны и по странной траектории, как комета то и дело возвращаются в наш оборот. А потом пропадают.

Собственно, вот один из них, что называется "девушка с паяльником".

То есть, это нехитрый образ, несколько антифеминистический. Понятно, что несправедливо — я учился на физическом факультете, и видел девушек, что дали бы фору в естественно-научных и технических знаниях многим своим ровесникам. Более того, в старые времена на всяких радиозаводах именно женщины сидели в цехах — стройными рядами за столами, и именно — с паяльниками.

Казалось бы — всё. Из этого образа, как из бартовского негра, больше нечего выжать.

Впрочем, одна дама при обсуждении (зная правильный ответ при этом) заметила: "Как что неверно? Цвет очков не подходит к цвету блузки!" Но это всё — остроты.

Потому что и очки иногда нужны, и некоторые платы паяют с двух сторон, и паяльником можно поддевать батарейку — что не отменяет случайного или нарочного идиотизма происходящего.

Тут мне конечно, стало интересно, кто это всё снял — но концы в вводу: изображение встречается самое раннее в прошлом году, а вот девушек с паяльниками в Сети множество.

Собственно, есть девушки, держащие паяльник правильно.

Есть их множество — во-первых, это корпус представительских изображений всякого рода техникумов, высших учебных заведений, а так же разного рода научных институтов и производств. На парадных фотографиях тоже встречаются девушки с паяльниками, которые держат его за жало, но там всё-таки рядом находятся специалисты, которые бьют по рукам зарвавшихся дизайнеров и фотографов.

Во-вторых, есть много изображений девушки с паяльником в стиле "Вот, посмотрите, обезьяна с гранатой" или ("Мартышка и очки") — как я уже говорил, это образ глуповатый, потому что в жизни я видел много женщин что в силу некоторой аккуратности паяли куда лучше мужчин и даже получали за это деньги.

В-третьих, паяльники обильно представлены (и в женских руках — тоже) как универсальный детектор лжи.

Ср. известный анекдот, который чрезвычайно любили в девяностые годы в юридической службе покойного ОНЭКСИМ-банка, впоследствии не вполне оказавшегося неподвластным стихиям.

"Гаишник останавливает машину с наглухо тонированными стёклами, на что водитель предъявляет справку, что у него больные глаза, и для него сделано исключение.

— Позвольте, да у вас машина в угоне?!

— А вот справка, что я добросовестный покупатель.

— Но у вас автомат на заднем сиденье!

— А вот разрешение на ношение оружия, и вообще он — наградной. Вот справка.

— Давайте откроем багажник… Да у вас в багажнике труп!

— Позвольте! Это мой дядя. Вот свидетельство о смерти, я везу его хоронить, вот справка о купленном участке для захоронения, вот разрешение на похороны ночью, а вот свидетельство СЭС об отсутствии инфекции.

— Но у него паяльник в жопе!

— Позвольте, но это последняя воля покойного. Вот завещание.

Одним словом мем двух нагревательных приборов — утюга и паяльника не исчез до конца, а как бы всё время наготове.

Что из этого следует? Да вовсе ничего — кроме того, что если вывесить в Сети, в каком-нибудь, прости Господи фейсбуке, ссылку на свой рассказ, который ты писал обливаясь слезами, полный мистических чувств-с, сострадая героям, ориентируясь на лучшие образцы мировой литературы, рассказ оцененный друзьями и редакторами, а иногда — и критикой, то ты собираешь десять отметок о благосклонности читателей.

А вот баба с паяльником собрала полторы сотни за несколько часов (там ещё продолжают прибывать посетители), и сто двадцать перепостов. Двадцать шесть перепостов, Карл! Кто бы так распространял мои тексты! Учитывая то, что я нахожусь в середние цепочке потребления этой фотографии, и до меня её совали в Сеть тысячи раз.

Жесток мир, что и говорить.

Ср. "Признаёмся, мы не в состоянии дать однозначное определение изделий, по которым мы называем эту эпоху, то есть «фельетонов». Похоже, что они, как особо любимая часть материалов периодической печати, производились миллионами штук, составляли главную пищу любознательных читателей, сообщали или, вернее, «болтали» о тысячах разных предметов, и похоже, что наиболее умные фельетонисты часто потешались над собственным трудом, во всяком случае, Цигенхальс признается, что ему попадалось множество таких работ, которые он, поскольку иначе они были бы совершенно непонятны, склонен толковать как самовысмеивание их авторов. Вполне возможно, что в этих произведенных промышленным способом статьях таится масса иронии и самоиронии, для понимания которой надо сперва найти ключ. Поставщики этой чепухи частью принадлежали к редакциям газет, частью были «свободными» литераторами, порой даже слыли писателями-художниками, но очень многие из них принадлежали, кажется, и к ученому сословию, были даже известными преподавателями высшей школы. Излюбленным содержанием таких сочинений были анекдоты из жизни знаменитых мужчин и женщин и их переписка, озаглавлены они бывали, например, «Фридрих Ницше и дамская мода шестидесятых-семидесятых годов XIX века», или «Любимые блюда композитора Россини», или «Роль болонки в жизни великих куртизанок» и тому подобным образом. Популярны были также исторические экскурсы на темы, злободневные для разговоров людей состоятельных, например: «Мечта об искусственном золоте в ходе веков» или «Попытки химико-физического воздействия на метеорологические условия» и сотни подобных вещей. Читая приводимые Цигенхальсом заголовки такого чтива, мы поражаемся не столько тому, что находились люди, ежедневно его проглатывавшие, сколько тому, что авторы с именем, положением и хорошим образованием помогали «обслуживать» этот гигантский спрос на ничтожную занимательность, — «обслуживать», пользуясь характерным словцом той поры, обозначавшим, кстати сказать, и тогдашнее отношение человека к машине. Временами особенно популярны бывали опросы известных людей по актуальным проблемам, опросы, которым Цигенхальс посвящает отдельную главу и при которых, например, маститых химиков или виртуозов фортепианной игры заставляли высказываться о политике, любимых актеров, танцовщиков, гимнастов, летчиков или даже поэтов — о преимуществах и недостатках холостой жизни, о предполагаемых причинах финансовых кризисов и так далее. Важно было только связать известное имя с актуальной в данный миг темой; примеры, порой поразительнейшие, есть у Цигенхальса, он приводит их сотни. Наверно, повторяем, во всей этой деятельности присутствовала добрая доля иронии, возможно, то была даже демоническая ирония, ирония отчаяния, нам очень трудно судить об этом; но широкие массы, видимо очень любившие чтение, принимали все эти странные вещи, несомненно, с доверчивой серьезностью. Меняла ли знаменитая картина владельца, продавалась ли с молотка ценная рукопись, сгорал ли старинный замок, оказывался ли отпрыск древнего рода замешанным в каком-нибудь скандале — из тысяч фельетонов читатели не только узнавали об этих фактах, но в тот же или на следующий день получали и уйму анекдотического, исторического, психологического, эротического и всякого прочего материала по данному поводу; над любым происшествием разливалось море писанины, и доставка, сортировка и изложение всех этих сведений непременно носили печать наспех и безответственно изготовленного товара широкого потребления. Впрочем, к фельетону относились, нам кажется, и кое-какие игры, к которым привлекалась сама читающая публика и благодаря которым ее пресыщенность научной материей активизировалась, об этом говорится в длинном примечании Цигенхальса по поводу удивительной темы «Кроссворд». Тысячи людей, в большинстве своем выполнявших тяжелую работу и живших тяжелой жизнью, склонялись в свободные часы над квадратами и крестами из букв, заполняя пробелы по определенным правилам. Поостережемся видеть только комичную или сумасшедшую сторону этого занятия и воздержимся от насмешек над ним. Те люди с их детскими головоломками и образовательными статьями вовсе не были ни простодушными младенцами, ни легкомысленными феаками, нет, они жили в постоянном страхе среди политических, экономических и моральных волнений и потрясений, вели ужасные войны, в том числе гражданские, и образовательные их игры были не просто бессмысленным ребячеством, а отвечали глубокой потребности закрыть глаза и убежать от нерешенных проблем и страшных предчувствий гибели в как можно более безобидный фиктивный мир. Они терпеливо учились водить автомобиль, играть в трудные карточные игры и мечтательно погружались в решение кроссвордов — ибо были почти беззащитны перед смертью, перед страхом, перед болью, перед голодом, не получая уже ни утешения у церкви, ни наставительной помощи духа. Читая столько статей и слушая столько докладов, они не давали себе ни времени, ни труда закалиться от малодушия и побороть в себе страх смерти, они жили дрожа и не верили в завтрашний день.

В ходу были и доклады, и об этой чуть более благородной разновидности фельетона мы тоже должны вкратце сказать. Помимо статей, и специалисты, и бандиты духовного поприща предлагали обывателям того времени, еще очень цеплявшимся за лишенное своего прежнего смысла понятие «образование», также множество докладов, причем не просто в виде торжественных речей, по особым поводам, а в порядке бешеной конкуренции и в неимоверном количестве. Житель города средних размеров или его жена могли приблизительно раз в неделю, а в больших городах можно было чуть ли не каждый вечер слушать доклады, теоретически освещавшие какую-нибудь тему — о произведениях искусства, писателях, ученых, исследователях, путешествиях по свету, — доклады, во время которых слушатель играл чисто пассивную роль и которые предполагали какое-то отношение слушателя к их содержанию, какую-то подготовку, какие-то элементарные знания, какую-то восприимчивость, хотя в большинстве случаев их не было и в помине. Читались занимательные, темпераментные и остроумные доклады, например о Гёте, где он выходил в синем фраке из почтовых карет и соблазнял страсбургских или вецларских девушек, или доклады об арабской культуре, в которых какое-то количество модных интеллектуальных словечек перетряхивалось, как игральные кости в стакане, и каждый радовался, если одно из них с грехом пополам узнавал. Люди слушали доклады о писателях, чьих произведений они никогда не читали и не собирались читать, смотрели картинки, попутно показываемые с помощью проекционного фонаря, и так же, как при чтении газетного фельетона, пробирались через море отдельных сведений, лишенных смысла в своей отрывочности и разрозненности. Короче говоря, уже приближалась ужасная девальвация слова, которая сперва только тайно и в самых узких кругах вызывала то героически-аскетическое противодействие, что вскоре сделалось мощным и явным и стало началом новой самодисциплины и достоинства духа" — это я без тени осуждения.

Извините, если кого обидел.

05 января 2017

История про то, что два раза не вставать (2017-01-11)

А вот кому про обучение изящным искусствам, а конкретно — литературе?

(Ссылка, как всегда, в конце)

Там в текст не вошло несколько наблюдений.

В частности, есть такой тезис — всякому искусству необходимо учить, и, например, никого не удивляет наличие музыкальных школ, консерватории и прочих учебных заведений. А вот существование Литературного института и прочих литературных курсов вызывает ироническое удивление.

Если разобраться с причинами этого удивления, то можно многое понять о месте литературы в умах.

При этом наличие образовательного института вовсе не так очевидно (и надо подкинуть этот аргумент оппонентам) — например, мало кто рассчитывает на физкультурный институт в деле подготовки футболистов. И вовсе сложно представить себе двухнедельные курсы "Мы научим вас играть в футбол".

Вторая деталь. Есть важный элемент уплаты денег. Это некоторая ответственность — когда человек чему-то учится бесплатно, у него одним образом голова работает. А когда он вступает в товарно-денежные отношения, то он более осмысленен.

Есть такая точка зрения, что психоанализ не может быть бесплатным, потому что его платность (помимо прокорма самого психоаналитика), сама по себе несёт важную функцию. Он заставляет человека относиться серьёзно к этому времяпровождению. Платить за образование, это всё-таки ощущать некоторую ответственность (кроме, разумеется, какого-нибудь мажора, которому купили место в МГИМО). Человек, типа мог потратить деньги, но не потратил, а копил, может, даже кредит оформил, и пошёл учиться. Рублём вообще очень хорошо проверяются намерения.

Третья деталь касается примитивизма, как приёма. Бывает, что упрощение приёмов происходит после сложного пути, длительной эволюции художника, а бывает, что он природен. Можно мысленно перенестись в прошлое с некоторой возможностью преобразования мира и Пиросмани академическому рисунку и прочей классике. Но будет ли тогда грузинский художник сам собой, и, если уж говорить цинично, будет ли он интересен современной публике.

В современной литературе то и дело появляется какой-нибудь человек из глубинки, пишущий на непривычном языке и покоряет сердца критиков — вот оно, нутряное, кривоватое и занозистое. Можно гению пообломать крылья, научив его писать правильно, а можно и пресечь карьеру спекулянта, который торгует ходким товаром "настоящей природной жизнью, неошкуренной и непричёсанной".

Наконец, четвёртая деталь — есть известная флеймогонная тема о успехе учителя в преподаваемом предмете. Может ли спортивный тренер быть толстым, а врач — курящим.

Понятно, что интересен результат.

И логические построения теснятся и на стороне толстых тренеров и на стороне тренеров с олимпийскими медалями.

В исторической области мы можем привести массу примеров в парадигме "Знаменитый N. учил, у него были ученики, мы их не знаем", стало быть "N. - дрянной учитель". Много ли мы знаем учеников Леонардо? И проч., и проч.

Мне отвечают: "Если Леонардо преподавал, а его ученики ничего не достигли, значит Леонардо как преподаватель дурён, что не мешает ему быть гениальным художником".

Но это классическая аристотелева ошибка: а) Он действительно мог быть дрянным преподавателем, б) Институт преподавания был в те времена иным, нежели сейчас, в) ученики были глупы и немощны (такое бывает), г) То, чему он учил, не передаётся рациональным способом, д) Мы просто не знаем его учеников — всех их унесла чума.

http://rara-rara.ru/menu-texts/uchene_svet

Извините, если кого обидел.

11 января 2017

Год без электричества (День работника прокуратуры. 12 января) (2017-01-13)