Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым. Том 3

Архангельские былины и исторические песни,

собранные А. Д. Григорьевым

в 1899—1901 гг.

с напевами, записанными посредством фонографа

Том III

Часть IV: МЕЗЕНЬ

ЧАСТЬ IV

МЕЗЕНСКИЕ БЫЛИНЫ (СТАРИНЫ) И ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕСНИ

ОТ СОБИРАТЕЛЯ

В третий том «Архангельских былин и исторических песен» входят старины, записанные мною по реке Мезени в третью мою поездку (в 1901 году). Описание последней находится во втором томе, который содержит 92 старины, записанные мною в то же лето по реке Кулою. <...> В числе приложений к третьему тому находятся: 1) ноты записанных посредством фонографа напевов почти половины мезенских старин, 2) алфавитный список мезенских старин, 3) алфавитный список мезенских старин, записанных с напевами, и 4) обзор 109 вариантов мезенских старин. Кроме того, к этому тому приложена необходимая при исследовании редакций старин карта крайнего Севера Европейской России, составленная мною на основании сборников Киреевского, Рыбникова, Гильфердинга, Истомина, Тихонравова и Миллера, Маркова, Ончукова и моего. Ей предшествует алфавитный указатель упоминаемых в этих сборниках и отмеченных на карте географических названий. <О карте см. пояснение в I томе на Ред.>

Печатание третьего тома, начатое в 1904-м году, продолжалось целых шесть лет. Причина такой медленности лежит в условиях работы Академической типографии, но некоторая вина в промедлении падает и на меня, особенно ввиду моей двухлетней заграничной научной командировки.

Желая сделать собранные мною старины доступными для ученого исследования еще до выхода их в свет, я сообщал их тексты ученым, чем и объясняются ссылки последних в своих работах на номера неизданных еще тогда старин.

Второй том предполагалось печатать в другой типографии одновременно с третьим и закончить печатанием раньше третьего, но <...> третий том выходит ранее второго. Это заставило меня приложить готовую еще в 1904 году карту не ко второму, а к третьему тому. <...>

В заключение считаю своим непременным долгом выразить искреннюю признательность Отделению русского языка и словесности Императорской Академии Наук, принявшему издание моего сборника на свой счет, академику А. А. Шахматову, содействующему выходу этого издания, и академику Ф. Е. Коршу, принимавшему участие в проверке переложенных на ноты напевов и третьего тома. Я сердечно благодарен И. М. Тарабрину, помогавшему мне в просмотре второй корректуры, и моей жене, помогавшей мне в проверке первой корректуры, а также священнику села Оксина Печорского уезда Архангельской губ. о. Вас. Тюрнину, оказавшему мне содействие при составлении карты селений Печорского бассейна.

Александр Григорьев

Москва. Декабрь 1909 года.

Лампожня

Ла́мпожня — большая деревня Дорогорской волости, лежит на большом низменном острове р. Мезе́ни, в 18 ½ верстах выше г. Мезени, в 4 верстах от деревни Николо-Закурской, стоящей при летнем тракте. Через Ла́мпожню проходит зимний тракт из г. Мезе́ни в г. Пи́негу; в ней есть училище министерства народного просвещения и церковь.

Табуев Егор Семенович

Егор Семенович Табу́ев — крестьянин дер. Лампожни, 75 лет, по ремеслу швец, любит выпить. Он женат и имеет взрослого сына. Раньше он ходил на Кеды и другие промыслы. Когда я был у него, он был болен <...> и поэтому не выходил из дому и пел мне с большим трудом, хотя и желал петь. Он пропел мне старину «Отъезд Добрыни и неудавшаяся женитьба Алеши Поповича». Так как он позабыл старину, то стал петь ее, как следует, не сразу: сначала он мне пропел было конец старины, начиная с прихода калики к матери Добрыни, но потом, после того, как я указал на ненормальность этого, он стал мне петь с начала. Кроме того, он умеет рассказывать про Ставра Годиновича, Франца Левициана и о том, как отвозили дани Батею Батеевичу, о чем слыхал у Прони (Прокопия Шуваева из дер. Нижи). Однажды, по его словам, на Кедах, когда делать было нечего, в одной избушке пристали к Проне, чтобы он спел какую-нибудь старину, но он обещал пропеть ее только в том случае, если Егор Табуев расскажет ему про Франца Левициана. Егор Табуев жил в другой избушке. Пошли за ним и позвали его в свою избу, ничего не говоря о цели зова. Когда он вошел в избу, с него сняли сапоги и заставили рассказывать про Франца Левициана. Делать было нечего. Он рассказал. Тогда Проня пропел про Батея Батеевича.

305. Отъезд Добрыни и неудавшаяся женитьба Алеши Поповича

Добрынюшка да он Микитиць млад А пришол-де Добрынюшка к своей матушки: «Ах, ты матушка моя Офимья Олександровна! А нащо миня, матушка, ты спородила? 5. Спородила бы меня, матушка, дак серым камешком, Отнёсла бы меня да во синё море, — Я лёжал бы там веки да все превечныя». А и стал прощшацьсе с молодой женой: «Да прости-тко ты меня, Настасья Викулисьня! 10. А дожыдай-ко меня церес двенаццэть лет, А подожди ишше лето да ты трынадцыто, — Хош замуш тогда поди да хоть вдовой сиди. Не ходи только за Олёшу да за Поповиця, За просмешника не ходи да ёго бабьёго!» 15. Но прошло-де веть времечько двенаццэть лет, Да тринаццатой год да он прошол веть тут. (А Добрынюшка Микитиць млад Да не видели, как стремена ступил. Уехал Добрыня во чисто полё!..) 20. А-й ездил во чисто(м) поли Олёшенька Поповиць млад, А пропустил таку славушку нехорошую, Що Добрыню видел: под кустиком убит лёжыт. И прышла ета вестоцъка нерадосьня, И прышла она к Офимьи да Олёксандровны, 25. К Добрыниной да родной матушки. А ис Киева женихи да вот приехали, А Владимер стольнекиефский он веть сватовщиком. Розговарили Офимью да Олександровну: «А тепере Добрыни вот жывого нет, — 30. А спусти-ко Настасьюшку: взамуш пойдет За того же за Олёшу за Поповиця!» Она здумала Настасьюшка Викулисьня: «Просидела я типеря да вот тринаццать лет, — А тяжоло мне коротать будёт веки долгия». 35. И приехала калика перехожая, А к Добрыниной приехала родной матушки: «Я веть видел, Добрынина родна матушка, Я стоял долго с Добрынюшкой Микитицём: Он жывой веть — да он жывёхонёк!» 40. А говорыт тут Добрынина родная матушка: «А не ври-тко ты, калика перехожая! А тепере веть Добрынюжка уже жывого нет!» Говорыт ей калика перехожая: «Уш ты дай-ко, Добрынина родная матушка, 45. Уш ты дай мне-ка да-й звоньцяты гусли, — Я пойду же к Олёшеньки на свадёпку, Посмотрю у Олёшеньки дак молоду жену. Если весела сидит, запечалю ей; А печальняя сидит, я розве́селю!» 50. А Добрынина веть матушка не отказывала, А дала тут калики да звоньцяты гусли. Говорыт ишше калика да перехожая: «Уш ты ой еси, Добрынина родная матушка! Ишше дай ты мне-ка платья цветного, — 55. А не слишком хорошого, а по средьнему». Добрынина тут матушка не отказывала, Говорыла калики только таково слово: «Не попасть тибе, калика, тебе на свадёпку, Не видать у Олёши дак молоду жену: 60. У ворот ёво стоит да дваццэть сторожов — Не пропустят тибя калику да перехожую; А у дверей его стоит десеть прьщверьников — Не попасть тебе, калика, к ему на свадепку!» А взяла-де калика да скрипку пот полу 65. Да ф правое взяла ее пот пазуху. Ну прыходит калика да перехожая, Где стояло у ворот дак дваццать сторожов, Говорыла калика таково слово: «Уш вы здрастуйте, молоццы да добры молоццы! 70. Я принёс вам тепере золотых я вам А на винную, на винную на цяроц(ь)ку, — Пропустите меня на свадёпку!» Да прыходит калика где ко дверецькам, Где стояло у дверей да десеть сторожов, 75. Говорыт-де калика перехожая: «Уш вы здрастуйте, молоццы да добры молоццы! Пропустите меня, скомороха, на свадёпку, — Вам досталась да золотая вам Да на винную вам да всё на цяроцьку!» 80. А заходит калика да во светлу грыню, Она крест-от[1] кладёт да по-писаному, Да молицце калика да по-учоному, А Владимеру князю он поклоняиццэ: «Уш ты батюшко Владимер стольнекиефской! 85. А позволь мне скомороху поиграть на скрыпоцьку И розве́селить у вас пир бы навесели!» Говорыт-де Владимер стольнекиефськой: «А-й зайграй-ко, с(ко)морох да утешливой, Зайграй-ко, скоморох, ты во скрыпоцьку, — 90. Ты утешь-ко нас тепере на пиру же всех!» А стал скоро-ли дак розбиратисе: А натегает веть он струноцьку от Киева, А от Киева он натягает да до Цернигова; А другую натягает ету струночьку, 95. Да другую послал как в Ерусалим-град. Зацял-де играть да он на скрыпоцьку Да стал-де по струноцькам похажывать. А говорыт только Праксия-королевисьня: «Ах батюшко Владимер стольнекиефской! 100. А не видали вы игры такой тринаццать лет; Когда был у нас Добрынюшка Микитиць млад, От та же была игра на звоньцятых играх[2]!» А игру он сыграл да переставатъ-де стал; А тепере веть Добрынюшка, — играл как он, — 105. На остадоцьках калика да выговариват: «Ты женилса здорово, да тебе не с кем спать!» Догадался стар казак Илья Муромец, Ишше што ета скрыпоцька выговар(ив)ат: «А женилса здорово, да тебе не с кем спать!» 110. Видно сам тут Добрынюшка Микитиц млад! Говорыл тут Владимер стольнекиефской, Говорыл-де Владимер таково слово: «Молодая ты Настасьюшка Викулисьня! Ты налей-ко ты цяру зелена вина, 115. И не малу, не велику — да полтора ведра, Да подай-ко калики да перехожое: А далеко калика да переход дёржыт[3]». А принимает калика цяру единой рукой, Выпивает веть он цяру да к едину духу; 120. Да в эту во цяроцьку серебрену А кладёт-де калика свой злачон перстень: «Не узнала ты, Настасьюшка Векулисьня, А пошла ты, Настасьюшка, за другого взамуш! Я живёхонёк — да приехал я!» 125. А тут выскоцил Олёша из застолья вон Да хотел бы над каликой да росходитисе. Как Добрынюшка схватил его за русы кудри, А стал его по грынёнки поважывать. А говорыт тут калика да перехожая: 130. «Я за ето тебя да я тебя прошшу, Што ты взял мою да молоду жену; А за другое дело да тибя нельзя проститъ: Уш ты ездил, Олёша, во чистом поли, А увидел меня “видно да видно” мёртвого, 135. А привёс ты славушку вот нехорошую Ко моей ты родимой да родной матушки — Оскорбил* ты матушку мою несчасную!» А скоцил тут стар казак да Илья Муромец: «А остафьте вы Олёшеньку Поповиця!» 140. Да повёл-де из грыдьни да княженецкое Да привёл-де Добрынюшка молоду жену А ко т(ой) привёл де он к матушки родимое: «Ах ты матушка моя да ты родимая! 144. А-й я сходил теперь — нашол свою молод(у) жену!»

Дорогая Гора

Дорогая Гора — большая деревня, на правом берегу реки Мезе́ни, на высоком месте, состоит из нескольких око́лков, в длину более версты. В ней есть волостное правление, приписная к находящемуся за рекой Кимженскому приходу церковь, министерское училище и фельдшер. Она стоит на летнем тракте; от г. Мезени до нее 30 1/2 верст, а от деревни Николо-Закурской 16 верст; по р. Мезени она славится своими сказителями. Почва у самой деревни отличается плодородием сравнительно с другими местностями Севера.

Тяросов Василий Яковлевич

Василий Яковлевич Тя́росов — крестьянин дер. Дорогой Горы; 55 лет; среднего роста; умный, даже хитрый, и не трусливый человек. Он женат и имеет четырех сыновей и трех дочерей; при этом один сын уже женат, а одна дочь замужем. Во время моего пребывания в Дорогой Горе он служил сельским старостой. Он грамотен, в молодости ходил на Кеды. Мне он пропел 11 старин: 1) «Хотен Блудович», 2) «Василий Буслаевич» (молодость, учение, расправа с новгородцами, путешествие и смерть), 3) «Наезд на богатырскую заставу и бой Подсокольника с Ильей Муромцем», 4) «Дунай», 5) «Бой Добрыни с Дунаем», 6) «Чурило и неверная жена Перемятина», 7) «Первая поездка Ильи Муромца», 8) «Сорок калик со каликою», 99) «Васька Пьяница и Кудреванко-царь», 10) «Оника-воин» и 11) «Василий Окулович и Соломан». Старинам он научился у своего отца и знает голос каждой старины. Первые десять старин он знает твердо и пропел мне их скоро. Старину же о Василии Окуловиче и Соломоне он помнил нетвердо и пропел ее через день-два после первых десяти, припоминая ее и спросив о содержании ее также своего брата Андрея (см. <№ 327>). Дойдя до половины старины, он затруднялся петь дальше, останавливался и сочинял. Он знает также старину о Голубиной книге и слышал старину про Ставра. Старину о Голубиной книге я не стал записывать, так как раньше заиисал ее у его брата Андрея. У него я записал напевы всех 11 пропетых им старин. Из напевов его особенно замечателен напев старины об Онике-воине с перерывом в середине стиха, который я обозначал вертикальной чертой.

306. Хотен Блудович

(См. напев № 1)

Во стольнём во городи во Киеви А у ласкова князя у Владимера А ишше было пированьицо-бал-почесьён стол А про тех же про князей, про бояроф, 5. А про рускиих могучиех богатырей, А про тех поленицей приудалыех, А про тех же казаков со тиха Дону, А про тех же калик было перехожые, А про тех же хресьянушок прожытосьних 10. А на етом на пиру дак было две вдовы: А перва вдова Овдотья Блудова жена, А как фтора вдова Офимья Цюсова жена. Наливала Овдотья чару зелена вина, Подносила Офимьи да Чусовой жены, 15. А сама говорыла таково слово: «Уш ты ой еси, Офимья Чюсова жена! А ишше есть у мня Хотенушко сын Блудовиць, Ишше есть у тя Чайна прекрасная; А не даш ле ты ей дак за его взамуш?» 20. Ишша это Офимьи-то за беду стало, За великую досадушку показалосе; Она вылила чяру к ей на белы груди И облила у ей портищшо да в петьсот рублей, И сама говорыла да таковы слова: 25. «А отець-от у тя дак было Блудишшо, А и сын-то родилосе уродишшо — А уродишшо родилось куря потслепоё! А на коей же день веть зерьня грянёт же, А на тот же веть день да куря сыт жывёт; 30. А на коей же день зерьня не грянет же, А на тот же день дак куря голоден!» А ишше это Овдотьи-то за беду стало, За великую досадушку показалосе; А пошла-де Овдотья-та со чесна пиру, 35. Со чеснаго-де пиру она княжевского. Да идёт она Овдотья дак по юлици. Как завидял Хотенушко сын Блудович, Он стрецяёт свою маменьку родимую: «Уш ты ой еси, маменька моя родимая! 40. Уш ты що же идёш ты со чесна пира, Со чесна пира идеш ты невесёла: Ты спустила свою буйну главу дак со могучих плець, Потопя свои оци дак в матушку сыру в землю? А ишше пьяниця над тобой ли посмеяласе? 45. А безумниця над тобой ли поругаласе? Ишше пивным кофшом тибя ли обносили? Али чярой зеленой* тебе не в доход дошли?» Говорит ему маменька родимая: «Уш ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць! 50. И не пьяниця надо мной и не смеяласе, Не безумниця надо мной да не ругаласе, А и пивным кофшом меня не обносили, А и цярой зеленой меня не опходили. Да была на пиру да молода вдова, 55. Кабы на имя Офимья Чюсова жена; А наливала я чяру зелена вина, Подносила Офимьи Чюсовой жены, А сама я говорыла да таковы слова: “Ишше есь у мня Хотенушко сын Блудовиць, 60. Ишше есь у тя Чайна прекрасная; А не даш ли ты ей дак за его взамуш?” — А-й ишше ето Офимьи за беду стало, А за великую досадушку показалосе: Она вылила чару-ту ко мне на белы груди, 65. Облила у мня портишшо во петьсот рублей, А сама говорила да таковы слова: “А отечь у его веть было Блудишшо, А и сын-от родилсэ фсё уродишшо! А на ко́ей же день дак зерьня грянет же, 70. А на тот же день дак куре сы́т жыве́ть; А на которой же день зерьня не грянет же, А на тот же день веть дак куря голодён!”» Ишша это Хотенушку за беду стало, За великую досадушку ему показалосе: 75. Розгорело (так) у Хотенушка ретиво серцо, Закипела у Хотенушки крофь горючая, Росходилисе его дак могучии плеча. А пошол-де Хотенушко на конюшын двор; Он и брал-де коня дак себе доброго, 80. Он брал-де седлал да он седёлышком. Он скоцил-де Хотенушко на добра коня, Он поехал по городу по Киеву, Он доехал до дому да-й до Чюсового, А он ткнул-де копьём дак в шыроки ворота, 85. Он унёс-де ворота да середи двора. Тут выглядывала Чайна прекрасная, А сама говорыла дак таковы слова: «Уш ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць! А отець у тебя веть было Блудишшо; 90. А и ты-то родилосе уродишшо, А уродишшо родилось куря потслепою! А на коей же день веть зерьня грянет же, А на тот же веть день да куре сыт жывет; А на коей же день зерьня не грянет же, 95. А на тот же веть день да куря голоден!» А ишше это же Хотенушку за беду стало, За великую досадушку ему показалосе: Он шып* де-ка палицей свуей буёвою, Он шып де-ка нонице во высок терем, — 100. Он <ш>шып[4] де-ка терем-от по окошечькам. Тут едва-де веть Чайна за лафку да увалиласе. А как идёт-де Офимья-та со чесна пиру, Со чеснаго пиру идёт княжевсково; А сама говорыт да таковы слова: 105. «Кажысь, не было не бури и не па́деры[5], — Фсё-то моё домишшечко розвоёвано!» А как стречает ей Чайна прекрасная И сама говорит дак таковы слова: «Уш ты ой еси, маменька родимая! 110. Приежжал-та Хотенушко сын Блудовиць; Он ткнул-де копьём дак в шыроки ворота — Он унёс-де ворота да середи двора. А выглядывала я Чайна за окошечко, Я сама говорыла ему таковы слова: 115. “А ой еси, Хотенышко ты сын Блудовиць! А отец-от у тебя веть было Блудишшо, А ты-то родилосе уродишшо — А уродишшо родилось куря потслепоё!” Он шып-де палицей во высок терем — 120. Он шшып где-ка терем по окошечкам; Я едва же веть Чайна за лафку увалиласе!» А ишша это Офимьи-то за беду стало, За великую досадушку показалосе. Тут пошла де Офимья ко князю ко Владимеру, 125. А сама говорыла таковы слова: «Уш ты солнышко Владимер стольнекиефской! Уш ты дай-ко мне право* на Хотенушка!» Говорыт ей Владимер стольнекиефской: «Уш ты ой еси, Офимья Чюсова жена! 130. Ты найми-ко-се силы да хоша тысецю! (А у етой вдовы да было деветь сыноф!), А уш ты трёх сыновей — да-й /[6] воёводами, А посылай-ко-се их да / во чисто полё!» А тут пошла-де вдова наняла силу тысящу, 135. Она трёх сыноф дак во/еводами. А поежжают-де дети, сами плачют же: «Уш ты ой еси, маменька наша родимая! Не побить нам Хотенушка на чистом поли!» Как пошла-де фсё силушка Чюсовая. 140. Как завидял Хотенушко силу на чистом поли, — Он приехал-де ко силушку ко Чюсовое, Он сам говорыл да таковы слова: «Вы охвоця ле сила или невольняя?» Отвечаёт тут силушка великая: 145. «Мы охвоця же силушка наёмная!» Тут зацял Хотенушка по силушки поежживать: Он куда не приедёт, дак улицей валит, Он назат отмахнёт, дак тут — плошшадью; Он прыбил-де фсю силушку до единого. 150. Он трех сыновей дак фсё жыфком схватил, Он жыфком их схватил дак волосами связал, Волосами связал, церес коня бросил, — Он прывёл-де братей ко белу шатру. Как ждала Офимья силушку ис чиста поля — 155. Не могла она дождацьсе силы из циста поля: Наняла сходила силушки две тысеци, Он(а) трех сыновьей — дак воеводами. Поежжают же дети, сами плачют же: «Не побить нам Хотенушка на чистом поли!» 160. А пошла-де веть силушка во чисто полё. И завидял Хотенушко силу во чистом поли. — Он поехал-де ко силушки ко великоей. Он приехал-де ко силушки великоей, Он сам говорыл да таковы слова: 165. «А охвоця ли силушка или невольняя?» — «Мы охвоця же силушка наёмная!» Тут зачал Хотенушко по силушки поежжывать: Он куда не приедёт, дак улицей валит, Он назать отмахнет, дак тут — плошшадью; 170. Он прыбил-де веть силушку до единаго; Он трёх-де братьей жыфком схватил, Он жыфком их схватил, волосами связал, Волосами связал, церес коня бросил, — А привёс-де братей ко белу шатру. 175. Тут ждала Офимья силушку ис циста поля — Не могла она дождацьсе силы ис чиста поля: Наняла сходила силушки тры тысици, Она трёх сыновей — дак воеводами. А пошли-де веть дети, сами плацют же: 180. «Не побить нам Хотенушка во чистом поли!» Как завидял Хотенушко силу на чистом поли, — Он поехал-де ко силушки ко великое, Он спрашывал у силушки великое: «Вы охвоця ли сила или невольняя?» 185. Отвечаёт-де силушка великая: «Мы охвоця веть силушка наёмная!» А-й зацял Хотенушко по силушки поежжывать: Он куды не приедёт, дак улицей валит, Он назат отмахнёт, дак тут — и плошшадью; 190. Он прыбил-де веть силушку до единаго. Он и трёх сыновьей фсё жыфком схватил, Он жыфком их схватил, волосами связал, Волосами их связал, церес коня бросил, — А привёз где-ка братей да ко белу шатру. 195. Тут ждала Офимья силушку из чиста поля, Не могла она дождацьсе силы из чиста поля. Как сра<я>жалсэ Хотенушко ф красен Киеф-грат А вести-де деветь сыноф на выкуп фсех. Поехал Хотенушко ф красен Киев-град, 200. А повёз-де деветь сыноф на выкуп фсех. А приежжает к Офимьи да к Цюсовой жены, Он и сам говорыл дак таковы слова: «Уш ты ой еси, Офимья Чюсова жена! Выкупай-ко-се да фсё деветь сыноф!» 205. Он и ткнул де копьё дак во сыру землю, Долгомерное ратовишше семь сажон: «А ты опсыпь моё копьё дак красным золотом, Красным золотом опсыпь да чистыем серебром, — Дак отдам я тебе ноньце деветь сыноф!» 210. Да на это Офимья-та согласиласе: Покатили тут золото телегами, А опсыпали копьё его долгомерное; Не хватило опсыпать одной четверти. Говорыт тут Офимья Чюсова жена: 215. «Уш ты ой еси, Хотенушко сын Блудовиць! Ты возьми-ко у мня Чайну прекрасную, Ты возьми-ко-се ей за четверть за себя взамуш!» Согласилсэ Хотенушко сын Блудовиць: Он взял-де Чайну прекрасную, 220. Он оддал деветь сыноф на выкуп фсех.

307. Василий Буславьевич (молодость, учение, расправа с новгородцами, путешествие и смерть)

(См. напев № 2)

Ишше прежде Резань слободой слыла, И ноньце Резань-та словёт городом. А во той-де Резани славном городи Ишше жыл-то был Буславьюшко, состарылсэ, 5. Он состарылсэ-то Буславьюшко, представилсэ. Оставалась у Буславьюшка любима семья А люба-де семейка, молода жена — А чесны вдова Омельфа Тимофеевна. А оставалось у Буславьюшка чадо милоё, 10. Ишше милоё чядышко любимоё. Он не мал, не велик, осталсэ трёх годоф; Он ходит играть с ребятами на улицу, А играёт-де Васенька не по-доброму, Не по-доброму играет, не по-хорошому: 15. А которого Васька хватит за руку — А у того робёнка да руку оторвёт; А которого Васька хватит за ногу — Он у того робёнка дак ногу выдернёт; Он фперёт попехнёт — дак жывота лишыт. 20. Как приходят мужики новогоро́дяна, А приходят ко чесной вдовы со жалобой: «Ты чесна вдова Омельфа Тимофеевна! Ты уйми-тко, уйми своё чядышко милоё, Укроти-ко-се его серцо ретивоё! 25. Ишша ты не уймёш, дак мы сами уймём: Ишша купим мы зельица на петьсот рублей, Придаим мы веть Васьки смёртку скорую, Укоротам у Василья веку долгого, Да полишым мы у Васьки да свету белого!» 30. Ишша это Василью-то за беду стало, За великую досадушку показалосе, — Говорыт он своей маменьки родимое: «Уш ты ой еси, маменька родимая! Ты оддай-ко меня ноне за учителя 35. Как учицьсе мне грамотку тарханьскую[7] Когда выуцюсь я грамоту тарханьскую, Я тогда с мужыками при/управлюсе!» А оддает его матушка за учителя А уцицсе ему грамотку тарханьскую. 40. А и Васьки-то грамотка скоро далась, А скоре того в ум ему поняласе же. Он выуцилсе же в грамотку тарханьскую; Он брал-де казны себе бещотное, Он пошол-де Василей на цареф кабак, 45. Откупил он вина три сороковоцки. Он перву сороковоцьку на плецё здынул, Он фторую сороковоцьку взял пот пазуху, Он третью сороковоцьку ногой катит, — А прикатил-де он бочьку да до шырокого двора. 50. Он поддёрнул-де чан дак середи двора; Наливал-де он чан дак зелена вина; Он спускал-де веть цяроцьку серебрену, Он серебряную цяроцьку позолочену, Он не малу, не велику — полтора ведра. 55. Он на цяроцьки-то потписи всё потписывал: «Да хто выздынёт эту цяроцьку единой рукой, Да хто выпьёт эту цярочьку к едину духу, Состоит у Василья пот черляны́м вязом, — Тот и будёт-де Васеньки названой брат!» 60. Он писал-де ерлыки, за/печатывал, Запечатывал, по улицям розбрасывал. Тут идёт-де Фома Толстокожевникоф; Он берёт-де ёрлык да роспечатывал, А роспечатывал ёрлык дак сам просматрывал: 65. «Мне итти было к Васьки на почесьён пир — Хлеба-соли-де исть да вина с мёдом пить!» Как подходил Фома дак ко красну крыльцу, И заходил Фома на красно крыльцо, А ступаёт к Василью-то на шырокой двор. 70. Он примался за чарочьку единой рукой, Выпивал-де он цяру к едину духу, Становилсе к Василью-ту пот черленой вяс. А ишше бьёт-де-ка Васька черляным вязом, — А у Фомы-то веть кудерьцы не тряхнуцьсе, 75. Да и сам-де Фома-то не ворохницьсэ. А и стал-де Фома Васьки названой брат. А идёт-де Костя Новоторжанин; Он берёт-де ерлык дак роспечятывал, Роспечятывал ерлык, сам просматрывал: 80. «Доитти было к Васеньки на почесьён пир — Хлеба-соли где-ка исть да вина с мёдом пить!» А как подходит-де Костя ко красну крыльцу, А заходит-де веть Костя на красно крыльцо, Он ступаёт к Василью на шырокой двор. 85. Он прымалсэ за чярочьку единой рукой, Выпивал-де он чярочьку к едину духу, Становилсэ к Василью пот черленой вяс. Ишше бьёт-де Василей черляным вязом, — А как у Кости-то кудерьци не тряхнуцьсе, 90. А и сам-де веть Костя не ворохницсэ. Тут и стал-де веть Костя Васьки названой брат. А идёт-де Потанюшка Хроменькой, О клюку-де Потанюшка потпираицсэ. Да ко Васильёву двору сам прыближаицсэ. 95. Он берёт-де ёрлык да роспечятывал, А роспечятывал ёрлык, сам просматривал: «Мне идти было к Васьки на почесьён пир Хлеба-соли-де исть дак пива с мёдом пить!» Он заходил к Василью на красно крыльцо, 100. Он ступаёт к Василью на высокой двор, Он прымаицсэ веть за цяроцьку единой рукой, Выпиваёт он цяроцьку к едину духу, Становицсэ к Василью пот черленой вяс. Ишше бьёт-де Василей черляным вязом, — 105. Да у Потаньки русы кудерьци не тряхнуцьсе, А и сам-де Потанюшка не ворохницсэ. Да и стал-де Потанюшка Васьки названой брат. Тут идут мужыки новогородена, А берут они ерлык дак роспечатывают, 110. Роспечатывают ерлык, сами просматривают: «Нам идти было к Васеньки на почесьён пир Хлеба-соли-де исть да вина с мёдом пить!» Заходили-де к Васеньки на красно крыльцо, А ступали к Василью на шырокой двор, 115. А прымалисе за чярочку семёрыма же, И выпивали эту чяру десетёрыма же. Ишше это-де Васеньки за беду стало, За великую досадушку показалосе. Тут начял-де Васенька по двору похажывать, 120. Он черленым своим вязиком дак стал помахивать, Он стал мужыкоф дак поколацивать. А поползли мужыки больше о́карать[8] А которы ушли, да кои тут слегли: «Кабы не пито у Васеньки, не уедёно, — 125. Вековесьноё безвечьецё залезёно!» Собраласе тут дружинушка у Васеньки хоробрая. А говорыл он своей маменьки родимое: «Уш ты ой еси, маменька моя родимая! Ишше дай мне благословеньё идти дак за синё морё 130. А ко тому-де ко граду да Еруса́лиму, Во святой нам святыни да помолитисе, Ко гробницы Христовой прыложытисе, Во Ердани-реки нам приоммытисе, На плакуне-травы нам покататисе». 135. Говорыт его маменька родимая: «Уш ты ой еси, Василей сын Буславьевиць! А не ходи ты, Василей, за синё морё — Потеряш ты, Василей, свою буйну голову!» Ишше этому Василей не поваровал. 140. А снастили-соружали они черле́н кара́пь, Собралась их дружинушка хоробрая, Отвалили ребятушка за / синё морё. Они шли-де по морюшку по синему, Доходили до града Ерусалима, 145. Становили свой карабель черленой же, Выходили на прыстань на карабельнюю А пошли-де во святую святыну молитисе. Во святой-де святыни помолилисе, Ко гробници Христовой прыложылисе, 150. Во Ердани-реки они приоммылисе, На плакуне-травы они покаталисе, А пошли-де ребятушка на черлен карапь. Отвалили ребятушка за синё морё. А пот<д> те жа веть горы Сарацынския; 155. Потходили пот<д> горы Сарацынские. Говорыт-де Василей сын Буславьевиць: «Уш ты ой еси, Фама Толстокожевникоф! Ты прымахивай-ко парусом о круту гору; Уш ты ой еси, Костя Но/воторженин! 160. Приво(ра)чивай карапь да ко крутой горы! Уш ты ой еси, Потанюшка Хроменькой! Ты выскакивай-ко-се на крут берек<г>!» Тут выс(ка)кивал Потанюшка на крут берек<г>. Выходили дружья́-братья на крут берек<г>, 165. И пошли-де на гору Сарацынскую Ишше к чюдному кресту они помолитисе. А идут они на гору-ту Сарацынс(к)ую: И лежыт голова богатырьская. А идёт-де веть Васька, голову попиныват. 170. Говорыт тут голова дак богатырьская: «Уш ты ой еси, Василей и сын ты Буславьевиць! Не пинай голову ты; не ругайсе же: Ишше был я богатырь-от — не твоя чета, Не твоя был чета я, не твоя верста, — 175. Я умею лежать на горы на Сарачинское, А тебе же, Василей, нонь то же́ буде́т! Я тягалса с саратиной* долгополою, Я тягалсэ-боролсэ да ровно три года; А и тут же саратинушка* она перехитрила, 180. А и тут же саратинушка она перемудрила: Накопала перекопоф глубокиех; Ишше перв-от перекоп конь перескоцил, Да и фторой-от перекоп конь у мня перескоцил, А и ф третьём-то перекопи конь обрюшылсэ; 185. Тут сняла саратина у мня буйну голову!» Ишше етому Василей-от не поваровал: Он идёт, голову пушше попи́ныват. Как сходили ко кресту они, помолилисе, Помолилисе, назать они обратилисе. 190. А ф полу-то горы Сарацынское И очу́дилса ноне сер-горюч камень: А не обойдёш камня, не объедёш же. А в вышину-ту-де камень да три сажени же. Говорыт тут Василей да сын Буславьевиць: 195. «Ты скаци-ка, Фома Толстокожевникоф!» А скоцил-де Фома, дак он да перескоцил. Да скакал-де веть Костя Новоторженин[9]. Говорыт-то Василей сын Буславьевич: «Мне-ка жалко Потанюшки Хроменького, 200. У Потанюшки ножецьки коротеньки!» Как скоцил-де Потанюшка, перескоцил. Как скоцил-де Василей-от сын Буславьевичь, — Высоко камень от земли дак прызнимаицсэ: Ишше падал Василей на сер горюць камень — 205. Он скипел-де, сгорел на сер-горюцём камне. И ишше тут по Васильи славы поют, А славы-де поют — да старину скажут. Тут заплакала дружынушка его хоробрая. И пошли-де они и на черлен карапь — 210. Отвалили-де за морё за синеё... И пришли они к матушки родимое, Говорили они да таковы слова: «Ты чесна вдова Омельфа Тимофеёвна! Що осталось твоё чадышко любимоё 215. А на той же на горы на Сарачынское — А скипело-згорело на сером камне!..» Тут заплакала Омельфа Тимофеёвна: «Говорыла своему чядышку любимому: ”Не ходи-ко-се, Василей, за синё море́ — 220. Потеряш ты, Василей, и буйну голову!..”»

308. Наезд на богатырскую заставу и бой Подсокольника с Ильей Муромцем

(См. напев № 3)

На горах, горах дак было на высокиих, Не на шоломя было окатистых Там стоял-де ноне да тонкой бел шатёр. Во шатри-то удаленьки добры молоццы: 5. Во-первых-то стары казак Илья Муромец, Во-фторых Добрынюшка Микитиць млад, Во-третьих-то Олёшенька Поповиць-от. Эх стояли на заставы они на крепкое, Стерегли-берегли они красен Киев-грат, 10. Стояли за веру християнскую, Стояли за церкви фсё за Божии, Как стояли за чесныя манастыри. К(ак) по утрыцьку было по ранному, А на заре-то было на ранноютренной 15. А-й как выходит стары казак из бела шатра. Он смотрел-де во трубочьку подзорную На фсе же на четыре кругом стороны. Он завидял-де́: во поли не дым стоит, — Кабы едёт удалой да доброй молодець. 20. Он прямо-де едёт ф красен Киеф-грат, А не приворяциват на заставу на крепкую. Он едёт молодець дак потешаецьсе: Он востро копьё мецёть да по поднебесьё (так), Он одной рукой мецёт, другой схватыват. 25. А впереди его бежыт да два серы волка, Два серых бежит волка да серы выжлока; А на правом плеци сидел да млад есён сокол, На левом плеци сидел да млад бел кречет. А заходил стары казак во бел шатёр, 30. Говорыт-то стары казак таковы слова: «Уш вы ой еси, удалы вы добрыя молоццы! Уш що же вы спите́ да що вы думаите́? Да наехал на нас супостат велик, Супостат-де велик да доброй молодець. 35. Он прямо-де едёт ф красен Киеф-грат. А не приво(ра)циват на заставу на крепкую!» Ото сну-де рибятушка пробужалисе, Ключавою водою они умывалисе, Они белым полотенцом да ю/тиралисе, 40. Они господу Богу помолилисе, А посылали Олёшеньку Поповиця. Как выходит Олёшенька и/з бела шатра, Засвистел он коня да ис чиста поля: А бежыт его конь, дак мать земля дрожыт. 45. Как крутешенько Олёшенька седлал коня, Он седлал-де, уздал да коня доброго: Он накладывал уздиценьку тесмянную; Он накладывал седёлышко черкальскоё; Он двенаццэть пот(п)руг дак шолку белого, 50. Ишше белого шолку ша/махиньского; Он тринаццату потпругу — це/рез хребетну кось, — А не ради басы, дак ради крепости, Ишше ради окрепы дак богатырское, Ишше ради поески дак молодецкое: 55. А не оставил бы конь дак на чистом поле Ишше черным-то воронам на пограеньё, Ишше серыем волкам на потарзаньи, Только видели, молодець на коня скоцил, А не видели поески да богатырьское, — 60. Только видели: ф поли курева стоит. А выежжал-то Олёшенька на чисто полё, Он завидял молочьчя-то во чистом поли. А ревел-то Олёшенька по-звериному, Засвистел-то Олёша по-соловьиному, 65. Зашыпел-то Олёша по-змеиному: А кабы едёт от-молодец, не огляницсе. Как подумал Олёшенька Попович-от: «А кабы едёт молодец-от — не / моя чета, Не моя едет чета да не моя верста!» 70. Повернул он коня да ко белу шатру, Приежжает Олёшенька ко белу шатру, — А стречает стары казак Илья Муромец. Говорит тут Олёшенька / Поповиць-от: «Уш ты ой еси, стары казак, Илья Муромец! 75. Кабы едёт богатырь — дак не моя чета, Не моя едет чета да не моя верста!» Посылали тут Добрынюшку Микитица: Ах, кабы вежливой Добрынюшка, очесливой, — Он спросил бы о роди и о племени, 80. Он спросил бы отечесво-молодечесво, Он спросил, куда едёт да куды путь держыт. А как выходит Добрынюшка из бела шатра, Засвистел он коня да / ис циста поля: А бежыт его конь — дак / мать-сыра земля дрожыт. 85. А крутешенько Добрынюшка седлал коня, Он седлал-уздал себе коня доброго: Он накладывал уздициньку тесмянную; Он накладывал седёлышко черкальскоё; А он вязал-де потпруги шолку белого, 90. Ишше белого шолку шамахиньского; Он застегивал пряжецьки серебрены, Он серебряны пряжецьки позолочены; Он двенаццать потпруг — шолку белого, А тринаццату потпругу — церес хребетну кость: 95. «А нам не ради басы — ра/ди крепости, А ишше ради окрепы да богатырское, Ишше ради поески да молодецкое: А нам придёцсе де съехацьсе на поле с неприятелём». А как крутешенько Добрынюш(к)а на коня скоцил, 100. А не видели поески богатырьское, — Только видели: во поли курева стоит, Курева-де стоит, дак дым столбом валит. А выежжал-де Добрынюшка на чисто полё, Он на то жо на роздольицо на шырокоё. 105. Он завидял молоцца-та во чистом поли, — Заехал он к молоццу спереди-де, з глаз. А ишше слез-де Добрыня со добра коня, Он снял-де шляпу дак земли Греческой, Он не малу, не велику — дак во сорок пудоф; 110. Он ниско молоццу да поклоняицсэ: «Уш ты здрастуй, удаленькой доброй молодець! Уш ты коёго города, коей земли? Ишше коёго оцца-матери? А куда же ты едёш да куда путь держыш?» 115. А отвечаёт удалой да доброй молодець (Не сказал он роду своёго племени, Не сказал он отечесва-мо/лодечества!), А он сказал: «Куда еду да куды путь держу? Ишша прямо я еду ф красен Киеф-грат, 120. А ишша стольнё-т (так) грат да во полон возьму, А ишша князя-та Владимера жыфком схвачю, Я кнегинушку Опраксию за сибя взамуш возьму!» А надевал-то Добрыня да шляпу Земли Греческой, Он не малу, не велику — да во сорок пудоф, 125. Он и быстро скоцил на / добра коня, — Он прямо поехал ко белу шатру. Ах стрецяёт стары казак Илья Муромец. Говорыт тут Добрынюшка Микитиц млад: «Уш ты ой еси, стары казак Илья Муромец! 130. Абы едёт богатырь — не моя чета, Не моя едет чета и не моя верста! А не сказал он роду своёго племени, Не сказал он отечесво-молоде(че)сво; А он сказал: “Куда еду да куды путь держу?..” 135. А он прямо-де едёт да ф красен Киеф-грат, А он стольне-от грат да во полон хочет взять, А он князя-та Владимера жыфком схватить, А он княгинушку Опраксию за сибя взамуш взять!» А загорело у стары казака ретиво серцо, 140. Закипела во старо́м да крофь горючяя, Расходилисе его да могуци плеця. Засвистел он коня да ис чиста поля: А бежыт его конь, дак мать земля дрожыт. Ф теменя́х-то стары казак седлал коня, 145. Он седлал-уздал себе коня доброго: Он накладывал уздиценьку тесмянную; Он накладывал седёлышко черкальскоё; Он вязал-де потпруги шолку белаго, Ишша белаго шолку шамахиньского; 150. Он двенаццать потпруг — да фсё шелковыя, Он тринаццату потпругу — церес хребетну кость; Он застегивал пряжецьки серебрены, И серебрены пряжецьки позолочены, — А не ради басы, а ради крепости: 155. Не оставил бы конь дак на цистом поли. «А мне придэтцэ де схеъхацьсэ на поле с неприятелём!» А ф теменях-то стары казак на коня скакал. И не видели поески богатырское, — Только видели: во поли курева стоит, 160. Курева-де стоит, дак дым столбом валит. Выежжат стары казак на полё на чистоё, Он на то жа на раздольицо на шырокоё, — Он завидял молочьчя во чистом поли. Заревел-то стары казак по-зверинному, 165. Засвистел-то стары казак по-соловьинному, А зашипел-то стары казак по-змеинному. Кабы едёт молодец-от, не огляницсэ. А говорыт молодец-от таковы слова: «А уш вы ой еси, мои вы два серы волка, 170. Два серы мои волки да серы выжлоки! Побежите вы-ко тепере во темны леса, — А тепере мне-ка не до вас стало: Как наехал на меня су/постат велик, Супостат-де велик дак доброй молодец. 175. А уш ты ой еси, мой да млад есён сокол! Уш ты ой еси, мой да млады бел кречя́т! Полетите-ко теперь во / темны леса, — А тепере мне-ка не до вас стало!» А как не две горы вместо (так) сотолкалосе, 180. Не две туци вместо да сокаталосе, — А как съежжаюцьсе стары казак с По/тсокольником. А они билисе палочьками буёвыма — А руковьятоцьки у палоцёк отвернулисе: Они тем боём друг друшку не ранили. 185. А съежжаюцьсе ребятушка по фторой након, Они секлисе сабельками вострыми — И у их востры-ти сабельки ишшербалисе: А они тем боём друг друшку не ранили. А съежжаюцьсе ребятушка по третьей рас, 190. А кололисе копьеми де вострыма (Долгомерныя ратовишша по семь сажон!) — По насадоцькам копьиця свернулисе: Они тем боём друг друшку не ранили. А соскоцили ребятушка со добрых коней, 195. А схватилисе плотным боём, рукопашкою. А кабы борюцце удалы, да добрые молоццы: А Потсокольницёк крычит — дак мать-земля дрожит; А стары казак скрычит — дак лесы ломяцсэ. А как по сцасьицу было дак Потсокольника, 200. По злочасьицу было Ильи Муромца: А к(ак) не правая рука да приоко́мбала[10], А к(ак) не левая нога его приокользела* — А к(ак) падал стары казак на сыру землю. Ишше сплыл-то Потсокольницёк на белы груди: 205. Он не спрашывал не роду и не племени, Он не спрашывал отечесва-молоде(че)ства; Он ростегивал латы его кольцюжные, Он вымал из нагалишша цинжалой нош; Он хоцёт порот его белы груди, 210. Он и хоцёт смотреть дак ретиво серцо. И ишше тут-то стары казак возмолиццэ: «Уш ты Спас, Спас Многомилостиф, Пресвята ты Мати Божия, Богородица! Как стоял я за веру хрестианскую, 215. И стоял я за церкви за Божии, И стоял я за чесныя манастыри!..» У стары казака силы вдвоё прибыло. Он смахнул Потсокольника со белых грудей, — А он сплыл Потсокольнику на белы груди: 220. А он ростегивал латы его кольцюжные, Он вымал из нагалишша цинжалой нош; Он и хоцёт пороть его белы груди, Он и хоцёт смотреть и ретиво серцо. А ишша сам ста́рой що-то прироздумалсэ: 225. «А не спросил я не роду и не племени, Не спросил я отечесва-молодечества». А говорыт-то стары казак таковы слова: «А уш ты ой еси, удалой доброй молодець! Ешше коёго города, ты коей земли? 230. И ешше коёго ты о/тца-матери? И ешше как, молодець, тибя именём зовут?» А отвечаёт удаленькой доброй молодець: «А когда я у тебя был на белых грудях, — А я не спрашивал не роду и не племени, 235. Я не спрашивал отечества-молодечества: Уш я прямо порол бы я белы груди, И смотрел бы я да ретиво серцо!» А спросил же старой да по фторой након. Отвечаёт удаленькой доброй молодець: 240. «Я от моря-моря, я от синего, От того же от камешка от латыря, А я от той же от бабы да от Салыгорки[11]; Уш я ездил удалой да доброй молодець; Ишша есь я ей сын да Потсокольницёк, 245. По фсему я свету есь наезницок!» А ставаёт стары казак на резвы ноги, Становит Потсокольника на резвы ноги А целуёт в уста его сахарные; А называт Потсокольника своим сыном, 250. Называт-то своим сыном любимыим. (Говорыла Потсокольнику матушка родимая: «Не дошедши до старого, слезывай с коня, Слезывай-де с коня да ниско кланяйсе!..») А и побраталса стары казак со своим сын(ом). 255. А поехал стары казак во чисто полё Он во тонко́й шатёр да бел полотняной. А и спит-де стары казак он веть сутоцьки, А спит-де стары казак он двои сутоцьки. Ишше ето Потсокольнику за беду стало, 260. За великую досадушку показалосе: «Я стары казаку так унижалса же!..» Поехал Потсокольницёк ко белу шатру: «А старого казака а Ильи Муромца Ишше прямо его я копьём сколю!» 265. А и приехал Потсокольницёк ко белу шатру, Он и ткнул-де стары казака дак во белы груди. У стары казака было на белых грудях Ишше чюден крест был Госпо́ден, Не мал, не велик — дак полтора пуда: 270. А скользёнуло копьё Потсокольника. Ото сну тут старой казак пробужаицьсэ, — А он схватил Потсокольника во белы руки: Вышибал он выше лесу стояцего, Ниже облака он ходячего. 275. Иш(ш)а падал Потсокольницёк на сыру землю, И розбилсэ Потсокольницёк во / (так) крошецьки. Ишше тут Потсокольницьку славы поют, 278. А славы-де поют да старину́ скажу́т.

309. Дунай

(См. напев № 4)

А во стольнём во городи во Киеви А-й ю ласкова князя у Владимера Заводилось пированьицо-бал-почесьён стол А про тех же про князей, про бояроф, 5. А про рускиих могучиех богатырей, А про поленицей приюдалыех, И про тех же казаков со тиха Дону, А про тех же калик перехожиех, Перехожиех калик переброжиех, 10. И про те(х) же кресьянушок прожытосьних. Ишша солнышко катицьсе ко западу, А ко западу катитьсе — ко закату; А и день-то идёт, браццы, ко вечеру, А почесьён-от пир идёт навесели. 15. А и фсе на пиру приросхвастались: А иной-де хвастат красным золотом, А наез<д>ник-от хвастат добрым конём, А и сильней-от хвастат своей силою, А и глупой-от хвастат молодой женой, 20. А неразумной-от хвастат родной сестрой, А кабы умной-от хвастат старой матерью. А Владимер-княсь по грыдини похажывал, Он и белыма руками помахивал, Он собольей шубоцькой натряхивал, 25. Он и русыма кудрями принатряхивал, Он злаче́ныма персня́ми пошша́лкивал, А он сам говорил таковы слова: “Уш вы ой еси, князи вы бояра, Уш вы руськие могучие богатыри, 30. Ишше фсе же поленици приюдалыи, Ишше фсе вы казаки со тиха Дону, Ишше фсе-де калики перехожые, Перехожые калики переброжые, Ишше фсе же хресьянушка прожытосьни! 35. Кабы фсе у нас во городи поженёны, А и красны-ти девушки взамуш повыданы — А един-то Владимер я холост живу, Я холост-де жыву, нежонат слыву. А не знает ле из вас хто мне супружницы, 40. А не знает ле из вас хто мне полюбовницы: А статным-де статна была, умом сверсна, А умом-де сверсна была, полна возроста, А лицём-де бела — быф как белой снек, А у ей ясны-ти очи — как у сокола, 45. А у ей черны-ти брови — как два соболя, А ресницьки у ей — у сиза бобра, А походоцька была штобы по<а>ви́нная*, Тиха-смирная рець была лебеди́нная — А ишше можно бы назвать кого кнегиною, 50. Ишше можно кому бы покорятисе, Ишше было бы кому поклонятисе?..» Ой большой-от хороницьсе за средьнего, А средьней-эт хороницьсе за меньшего, А от меншого, браццы, там ответу нет. 55. А говорыл княсь Владимер по фторой након. И-за того из-за стола было за окольнёго, И-за той за скамеецьки белодубовой Выставал-де удаленькой доброй молодець, А кабы на имя Добрынюшка Микитиць млад. 60. Как ставаёт Добрыня на резвы ноги, Говорыт-то Добрыня таковы слова: «Уш ты солнышко Владимер стольнекиефской! А-й Вы позвольте-ко мне-ка слово сказать, — Не позвольте меня за слово сказнить, 65. За слово меня сказнить, скоро повесити!» Говорыт-то Владимер таковы слова: «Говоры-ко ты, Добрынюшка, тибе що надобно». А говорыт-то Добрыня таковы слова: «Уш ты солнышко Владимер стольнекиефской! 70. Как не в да́лечем, дале́чем во чисто́м поли, А во той во сторонушки во западной Ишше есь у тибя там посидельщицёк, Ишше есь у тибя там потюремшшицёк, — А сидит во глубоком темном подгребе 75. За тема за дверями за железныма И за тема же за замками за задвижныма; А кабы на имя Дунай сын Ивановиць. А и скажут, Дунай много земель прошол, А и скажут, Дунай во многих городах бывал, 80. А и скажут, Дунай ю многих королей жывал, А и скажут, Дунай много людей видал: А не знаёт ле он тебе супружницы, А не знаёт ле он тебе полюбовницы?» А ешше ети речи Владимеру при/любилисе; 85. А говорыт-то Владимер таковы слова: «Уш ты ой еси, Добрынюшка Микитиц млад! Ты бери-ко-се золоты ключи, Ты поди-ко-се на конюшын двор, Ты бери-выбирай сибе коня доброго, 90. Поежжай-ко-се ты во чисто полё И во ту во сторонушку во западну, Отпирай-отмыкай ты глубок подгрёп, Ты зови-ко-се Дунаюшка на почесьён пир — Хлеба-соли-де исть, вина с мёдом пить!» 95. А ишша тут-то Добрынюшка не ослышылсэ. Ишша брал-де Добрыня златы ключи, Пошол-де Добрыня на конюшын двор, Он брал-де коня себе доброго, Он поехал Добрыня во чисто полё, 100. Он во ту во сторонушку во западну. Доежжал тут Добрыня до темного подгреба, Отмыкал-отпирал двери железныя: «А ус<ж> ты здрастуй, Дунаюшко сын Ивановичь! Ишше Бог тибя, Дунаюшко, помиловал, 105. Государь тибя, Дунаюшко, пожаловал: А зовёт князь Владимер на почесьён пир!» А выходил тут Дунай ис темного подгреба, Выходил тут Дунаюшко на белой свет. А садилисе ребятушка на одного коня, 110. А приехали ребятушка ф стольне-Киеф-град, Заежжали ко князю на шырокой двор, Заходили ко князю на красно́ крыльцо. А идёт тут Дунаюшко на красно крыльцо А заходил во грыдню княженевскую; 115. Он ступаёт во грыдьню ногой правою, Он и крест-от кладёт по-писаному, А он поклон-от ведёт по-учоному А он на фсе на четыре кругом стороны — Он князю Владимеру челом-де бьёт, 120. Он челом-де бьёт, ниско кланеецьсэ. Говорит-то Владимер таковы слова: «Приходи-ко-се, Дунаюшко, на почесьён пир; Ишше Бог тибя, Дунаюшко, помиловал, Государь тибя, Дунаюшко, пожаловал: 125. Ишше перво те местицько подли кнезя, А и фтороё место супротиф кнезя, А и третьё местицько — куды сам седёш!» А садилсэ Дунаюшко подли кнезя. Подносили Дунаюшку чару зелена вина, 130. Не малу, не велику — полтора ведра. А прымаицьсэ за чяру Дунайко единой рукой, Выпиваёт он чярочку к едину духу. А подносили Дунаюшку чяру по фторой-де рас<з>. А он прималса за чярочку единой рукой, 135. Выпивал-де он чяру к едину духу. Подносили-де чярочьку по третей рас<з>. Выпивал Дунай чярочьку к едину духу, А да и стал тут Дунаюшко поговарывать: «А ишше первой-то цярой я окатил серьцё, 140. Ишше фторой-то цярой я звеселил серцо, Ишше третьей-то чярой я опохмелилсэ!» Говорыт княсь Владимер таковы слова: «Уш ты тихие Дунай сын Ивановиць! Да и скажут, Дунай, ты много земель прошол, 145. Да и скажут, Дунай, ты во многих городах бывал, А да и скажут, Дунай, ю многих королей жывал, Да и скажут, Дунай, ты много людей видал. А не знаеш ле ты где мне супружницы, А не знаеш ле ты мне-ка полюбовницы: 150. А статным-де статна была, умом сверсна, А умом-де сверсна была, полного возроста, А лицём-де бела — быф как белой снег, У ей ясны-ти очи — как у сокола, У ей черны-ти брови — как два соболя, 155. А ресницьки у ей были — у сиза бобра, А походоцька была штобы по<а>винная, Тиха-смирная рець была лебеди́нная, — Ишше можно бы назвать кого кнегиною, Ишше можно бы кому было покорятисе, 160. А ишше было бы кому поклонятисе?..» Говорыт тут Дунай сын Ивановичь: «А ишше есь у короля ляховинского, Ишше есь дочь Опраксия королевисьня; А лицём она бела — быф как белой снег, 165. А умом-де сверсна, полного возроста, А у ей ясны очи — как у сокола, Ишше черные брови — как два соболя, И ресницьки у ей — у сиза бобра». А ишше эти же речи Владимеру прилюбилисе; 170. Говорыт-то Владимер таковы слова: «Уш ты тихие Дунай сын Ивановиць! Силы-армие бери, тибе сколько надобно, Золотой казны бери, тибе сколько надобно, — Поежжай-ко-сь ко городу ко Ляхову 175. Ко тому королю ко ляховинскому, Доставай-ко кнегинушку Опраксию!» А говорыт тут Дунай сын Ивановиць: «Уш ты солнышко Владимер стольнекиефской! А не надобно твоя мне-ка золота казна, 180. И не надо твоя сила-армея! Только дай мне два брателка названыех: Мне стары казака Илью Муромца, Во-фторых-де Добрынюшку Мекитица!» А тут седлали-уздали коней добрыех: 185. И накладывали уздиценьки тесмянныя, И накладывали седёлышка черкальские, А вязали потпруги шолку белого, Ишше белого шолку шамахинского, А тринаццату потпругу церес хребетну кость: 190. «Нам не ради басы — ради крепости, А нам ради опору богатырьского, А ради поески молодецкое!» Только видели молоццэй, — на коня ско́чили́, А не видели поески богатырьское. 195. Только видели: ф поли курева стоит. Они здраво-де едут реки быстрыя — А доехали до города до Ляхова. А говорыт тут Дунай сын Ивановичь: 200. «Уш вы ой еси, два брателка названые! Оставайтесь-ко здесь вы по-за́ городу, Я поеду к королю ко ляховинскому: Он добром-де дас<т>, дак я добром возьму, А добром-де не даст, дак мы лихом возьмём! 205. Уш я свисну свисток вам погро́мьце же, — Вы секите тотаровей поганыех, Вы со старого секите до малого, — Не оставлейте тотарину на семена!» А поехал Дунаюшко к королю ляховинскому. 210. А он доехал до грыдьни королефское — А оставляёт коня не приказана, Не приказана коня, не привязана. А пошол-де Дунаюшко на красно крыльцо И заходил во грыдьню королефскую. 215. Он ступаёт во грыдьню ногой правою, Он крест-от кладёт по-писаному, Он поклон-от ведёт по-учоному: «Уш ты здрастуй, король ляховинское!» Говорыт тут король таковы слова: 220. «Уш ты здрастуй, Дунай сын Ивановиць! Ишше жить ты пришол ко мне по-старому, А и служыть ты пришол ко мне по-старому?» Говорит-то Дунаюшко сын Ивановичь: «А не жить к тебе пришол, не служыть пришол; 225. А приехал за Праксе́ей-королевисьней — А за нашого князя за Владимера! Ты добром-де даш, — дак мы добром возьмём; А добром ты не даш, — дак мы лихом возьмём, Ишше силой возьмём мы богатырьское, 230. А грозою увезём мы княжоневское». Говорыт тут король ляховинское: «Я не дам вам дочери Апраксеи И за вашего князя за Владимера, За того же за конюха последнего!» 235. Тут выходит Дунаюшко на красно крыльцо — А ишше свиснул Дунаюшко покрепьце же. А услыхали два братилка названые А заежжали во город во Ляхоф же: Они секли-рубили тотаровей, 240. И со старого секли до малого. А стало жалко королю ляховинскому, А он пошол-де-ка к дочери Апраксеи: «А уш ты скоро срежайсе, скоре того[12] Умывайсе водой свежо́ ключа́вое!» 245. Тут заплакала Апраксея-каралевисьна; Она скоро сряжалась, скоре того Умывалась водой свежо ключа́вое, Утиралась полотенцом полотненым. А садил-де Дунаюшко он к себе на коня. 250. Они тут с королём роспростилисе А поехали из города из Ляхова. Они здраво-де едут поля чистыя А наехали на ископыть лошадинную. А на ископыти потпись была потписана, 255. А потписано было со югрозою:[13] «А хто ззади поедёт, — дак жывому не быть!» А загорело у Дунаюшка ретиво серцо, А закипела во Дунае кровь горячая, Росходилисе его могучи плечя. 260. А говорыт он своим брателкам названыем: «Вы везите-ко Опраксею-королевисьню, Ишше здайте-ко князю Владимеру!» Посадили к Добрынюшку Микитицу, А поехали братья они ф красен Киев-град. 265. А поехал Дунаюшко по ископыти — Он завидял во поле поленицю. А увидала полениця Дуная, — А натегивала она тугой лук, А-й клала-де стрелочьку каленую: 270. Она стрелила в Дуная сына Ивановичя — А попала Дунаюшку во правой глас. Тут стреляёт Дунаюшко Ивановиць — Он вышып поленицу ис седёлышка. А подъежжал он к поленицы приудалое, 275. Слезывал-де Дунаюшко со добра коня, А он признал Настасию-королевисьню. Он брал ей за белые руки, Становил он на резвые ноги, Он и сам говорил таковы слова: 280. «Уш мы были во городи у вас во Ляхови, Уш были у короля у твое́го батюшка — Увезли сёстру-королевисьню А за нашего князя за Владимера!» А говорыт Настаси́я-королевисьня: 285. «А была бы я дома у батюшка — А не дала бы сёстры вам королевисьны!» А говорыт тут Дунаюшко сын Ивановиць: «Уш ты ой еси, Настасья-королевисьна! Мы поедём с тобой ф красен Киев-град 290. А и ко нашему князю ко Владимеру!» А-й на это Настасья согласиласе, А садились они на добрых коней, А поехали они ф красен Киев-грат. Приежжали они ф красен Киев-грат, — 295. А у князя Владимера почесьён пир, А почесьён пир-де нонь свадебной. А захо́дил Дунаюшко на почесьён пир. Он с той же Настасьей-королевисьней. Да и тут-то Дунаюшко он подвыпил же 300. Он с той же Настасьей-королевисьней. Говорыт та Настасья таковы слова: «А я не много жыла — я много видяла: А стары-то казак тибе сильне́ будёт, А стрелять-то тебя́ я гора́зне буду́!» 305. Ишше это Дунаюшку не пондравилось: А говорыл тут Дунаюшко таковы слова: «Уш ты ой еси, Настасья-королевисьня! — А и поедём-ко мы с тобой во чисто полё, А поправдаимсе мы с тобой по меточькам!» 310. Как садилисе с Настасьей на добрых коней, И поехали они во чисто полё. И кладёт же Дунаюшко он злаче́н перстень, Кладёт же Дунаюшко на буйну главу. А как стрелила Настасья-королевисьня, — 315. А разлетелса злачен перстень он надвоё. Как кладёт же Настасья перстень к себе на главу. Тут стреляет Дунаюшко сьш Ивановиць: А он первой рас стре́лил — перестрелил; А он фторой рас стрелил — не дострелил; 320. А он третий рас — прямо метит во белы груди. Тут змолиласе Настасья-королевисьня: «Уш ты тихие Дунай сын Ивановиць! Ты прости меня бабу глупую: Ишше женьски-ти волосы долги же, 325. А и ум-то у женьшшины короткой же, Ишше есь у мня в утробы младень же И засеян тобой же!» Ишше этому Дунаюшко не поваровал: Он стрелил прямо во белы груди 330. И застрелил Настасию-королевисьню. Тут и падала Настасья на сыру землю. Вынимал же Дунаюшко цинжалой нош, Он порол-де у Настасьи белы груди, Он вынял из утроба младеня. 335. На лобу-то у младеня потпись потписана: «Ишше сильней могучей был богатырь». А ишше это Дунаюшку веть жалко стало; Оворацивал копьё он вострым коньцём, А и сам на копьё закололса же. 340. Говорыл-де Дунай таковы слова: «Протеки от меня тихие Дунай-река, 342. От жоны от моей — кры(у)ты́е берега́!..»

310. Бой Добрыни с Дунаем

(См. напев № 5)

Ишше ездил Добрынюшка по фсей земли, Ишше ездил Добрынюшка по фсей страны — А искал собе Добрынюшка наезьника, А искал собе Добрыня супротивника: 5. Он не мог же натти сибе наез<д>ницька, Он не мог же натти собе сопротивницька. Он поехал во далечо во чисто полё — Он завидял где, во поли шатёр стоит. А шатёр-де стоял рытого бархата, 10. На шатри-то-де потпись была подписана, А потписано было со югрозою; «А ишше хто к шатру приедёт, — дак жывому не быть, А жывому тому не быть, проць не уехати!» А стояла ф шатри боцька з зеленым вином, 15. А на боцьки-то — цяроцька серебрена, А серебрена цяроцька позолочена, А не мала, не велика — полтора ведра. Да стоит в шатри кроваточька тисовая; На кроватоцьки — перинушка пуховая. 20. А слезывал-де Добрынюшка со добра коня, Наливал-де он чяру зелена вина. Он перву-то выпил чяру для здоровьица, Он фтору-то выпил для весельица, А он третью-то выпил чяру для безумьица: 25. Сомутились у Добрынюшки очи ясные, Росходились у Добрынюшки могучи плечя. Он розорвал шатёр дак рытого бархату, Роскинал он-де по полю по чистому По тому же по роздольицу шырокому; 30. Роспина́л-де он боцьку з зеленым вином; Ростоптал же он цяроцьку сиребряну; Оставил кроватоцьку только тесовую — А и сам он на крова(то)цьку спать-де лёг Да и спит-то Добрынюшка ноньце суточьки, 35. А и спит-де Добрыня двои сутоцьки, Да и спит-де Добрынюшка трои сутоцьки. Кабы едёт Дунай, сын Ивановичь, Он и сам говорыт дак таковы слова: «Кажысь, не было не буры<и> и не падеры*, — 40. А фсё моё шатрышко розвоёвано, А роспинана боцька з зеленым вином, И ростоптана цяроцька серебряна А серебрена цяроцька позолочена, А оставлёна кроватоцька только тесовая — 45. На кро(ва)тоцьки спит удалой доброй молодець». Сомутились у Дунаюшка очи ясные, Розгорело у Дуная да ретиво серцо, Закипела во Дунаи крофь горючая, Росходилисе его дак могучи плечя. 50. Он берёт же свою дак сабельку вострую, Замахнулсэ на молоцца удалого... А и сам же Дунаюшко що-то прироздумалсэ: «А мне сонно́го-то убить на место мертваго — А не честь моя хвала будёт богатырьская, 55. А не выслуга бы<у>дёт молодецкая!» Закрычал-то Дунаюшко громким голосом. Ото сну-де Добрынюшка пробужаицсэ, Со великого похмельиця просыпаицсэ. А говорыт тут Дунаюшко сын Ивановиць: 60. «Уш ты ой еси, удаленькой доброй молодець! Ты зацем же розорвал шатёр дак рыта бархата; Роспинал ты мою боценьку з зелены(м) вином; Ростоптал же ты цяроцьку мою серебряну А серебряну цяроцьку позолочену, 65. Подаре́нья была короля ляховиньского?..» Говорыт тут Добрынюшка Микитиць млад: «Уш ты ой еси, Дунаюшко, сын Ивановиць! А вы зачем же пишите со югрозами, Со югрозами пишите со великима? 70. Нам боецьсе угроз дак богатырьскиех — Нам нецёго ездить во полё поляковать!» Ишше тут молоццы они прирас<с>порыли, А скоцили молоццы они на добрых коней, Как съежжаюцсэ удаленьки добры молоццы, — 75. А они билисе веть палоцьками буёвыма. Руковятоцьки у палоцёк отвернулисе — Они тем боём друг друшку не ранили. Как съежжаюцьсэ ребятушка по фторой-де рас, — Они секлисе сабельками вострыми. 80. У них вострые сабельки ишшербалисе — Они тем боём друг друшку не ранили. А съежжаюцьсэ ребятушка по третьей рас, — А кололисе копьеми-де вострыма (Долгомерные ратовишша по семь сажон!), 85. По насадоцькам копьиця свернулисе — Они тем боём друг друшку не ранили. А тянулисе тягами железными Церес те же церес грывы лошадинные, А железные тяги да изорвалисе — 90. Они тем боём друг друшку не ранили. Соскоцили ребятушка со добрых коней А схватилисе плотным боём, рукопашкою. А ишше борюцце удаленьки добрые молоццы, А и борюцце ребятушка они суточьки, 95. А ишше борюцце ребятушка двои суточьки, А и борюцце ребятушка трои суточьки... По колен они в землю да утопталисе — Некоторой один дру́га (так) не пере́борёт. Там ездил стары казак по чисту полю; 100. А и был с им Олёшенька Поповиць-от, Да и был с им Потык Михайло Долгополовиць. Говорыт тут стары казак Илья Муровець: «Мать сыра-де земля дак потряхаиццэ, — Где-то борюццэ удалы есь добры молоццы!» 105. Говорыт тут стары казак Илья Муромець: «Нам Олёшеньку послать, — дак тот силой лёгок; А Михайла послать, — дак непово́ротливой, А во полах-де Михайло заплетецьсе же; А и ехать будёт мне самому старому; 110. Как два руських-де борицьсе — надо розговаривать, А и руськой с неверным — дак надо помошш (так) дать, А два же неруських — дак надо прочь ехать!» А поехал стары казак Илья Муромець; Он завидял-де, на поли на чистоем — 115. Ишше борюццэ удалы-те добры молоццы. А подъежжаёт стары казак Илья Муромець. Говорыт тут Дунаюшко сын Ивановиць: «Во́но едёт стары казак Илья Муромець; А стары-то казак мне-ка приятель-друк<г> — 120. А он пособит убить ф поле неприятеля!..» А говорыт-то Добрынюшка Микитиць млад: «А евоно едёт стары казак Илья Муромець; А стары-то казак мне как крестовой брат — А мне пособит убить ф поли тотарина!..» 125. А приежжает стары казак Илья Муромець, Говорыт-то стары казак таковы слова: «Уш вы ой еси, удаленьки добрые молоццы! Вы оп цём же бьитесь, да оп цём вы борытесь?» Говорит-то Дунаюшко сын Ивановиць: 130. «Уш ты ой еси, стары казак Илья Муромець! Как стоял у мня шатёр ф поли рытого бархату; А стояла в шатри бочька з зеленым вином; А на боцьки-то цяроцька серебрена И серебрена цяроцька позолочена, 135. И не мала, не велика — полтора ведра, Подареньиця короля было ля/ховиньского. Он розорвал шатёр мой рытого бархату А роскинал-де по полю по чистому По тому же по роздольицу шырокому; 140. Роспинал он-де боцьку з зеленым вином; Ростоптал он же чяроцьку серебряну А серебреную чяроцьку позолочену!..» А говорит-то стары казак Илья Муромець: «Ты за ето, Добрынюшка непраф будёш!» 145. Говорит-то Добрынюшка таковы слова: «Уш ты ой еси, стары казак Илья Муромец! Как стоял у его шатёр ф поле рытого бархата, А на шатри-то-де потпись была потписана, И потписана подрезь была — подрезана, 150. И подрезано было со югрозою: “Ишше хто к шатру приедёт, — жывому тому не быть, — Жывому-де не быть, прочь не уехати!” Нам боецьсэ югроз дак богатырскиех — Нам нечего ездить делать во полё поляковать!» 155. А говорыт тут стары казак Илья Муромец: «Ты за это, Дунаюшко, непраф будёш; А ты зацем же веть пишош со югрозами? А мы поедём-ко теперице ф красен Киев-град, А мы поедём ко князю ко Владимеру, 160. А поедём мы тепере на великой сут<д>!» Скоцили ребятушка на добрых коней, И поехали ребята ф красен Киеф-грат А ко тому они ко князю ко Владимеру. Приежжали ребятушка ф красен Киев-град, 165. Заходили ко князю ко Владимеру. Говорыл тут Дунаюшко сын Ивановичь: «Уш ты солнышко Владимер стольнекиефской! Как стоял у мня шатёр ф поли рыта бархату; Во шатри была боценька з зеленым вином; 170. А на боцьки и была цяроцька серебряна И серебряная цяроцька позолочена, Подаренья короля было ляховиньского. Он розорвал шатёр мой рытого бархату, Роспинал он-де боценьку з зеленым вином, 175. Ростоптал же он цяроцьку серебрянну А серебряну цяроцьку позолочену!..» Говорит тут Владимер стольнекиевской: «И за ето, Добрынюшка, ты непраф будёш!» А говорыт тут Добрынюшка таковы слова: 180. «Уш ты солнышко Владимер стольнекиевской! И стоял у его ф поле черле́н шатёр; А на шатри-то-де потпись была потписана, И потписано-то было со югрозою: “А ишше хто к шатру приедёт, — дак жывому не быть, 185. А жывому тому не бьггь, проць не уехати!” А нам бояццэ угроз дак богатырские — Нам нецего ездить во полё поляковать!» А говорыт тут Владимер таковы слова: «И за ето, Дунаюшко, ты непраф будёш; 190. И зацем же ты пишош со югрозами?» А посадили Дуная во темной подгреб же А за те жа за двери за железные, 193. А за те же замочики задвижные.

311. Чурило и неверная жена Перемятина

(См. напев № 6)

А выпала пу<о>роха снегу белаго; А по той пу<о>рохи, по белу снегу А не заюшко скакал ноньце, не бел горносталь, А не серая куниця прорыскивала, — 5. А ишше шол-прошол Цюрило младу Пленкоф сын. А он шол ко кнегины Перемятиной. А Перемятина в доми не слуцилосе: А ушол Перемятин ко Божьей церкви, К чесной ранной заутрени воскрисеньское. 10. «Тыки-стук, тыки-стук!» — на кры(ле)цико; А он: «Бряк, тыки-бряк!» — да за колечико, А он за то же за витоё за серебряно, За серебряно колечюшко позолочено. А услыхала тут девушка-чернавушка 15. А отворяла Цюрылку воротечка, А сама говорыла таковы слова: «А тебе полно, Чюрилко, ходить к чюжой жены; Тебе полно, Цюрилко, любить чюжа жена: Потеряш ты, Чюрилко, буйную голову!» 20. А говорыт тут Чюрилко таковы слова: «Уш ты ой еси, девушка-чернавушка! Ты не сказывай князю Перемятину — Я куплю тебе мух<ф>ту соболиную!» А говорыт же девушка-чернавушка: 25. «Я пойду скажу князю Перемятину!» А ишше этому Цюрилко не поваровал; А как прошол-то Цюрилко ф теплу спальню же Он ко той ко кнегины Перемятиной. 30. Побежала тут девушка-чернавушка, Побежала она ко Божьей церкьви. А заходила она во Божью церкофь, А доходила до князя Перемятина, А сказала-де князю Перемятину. 35. А говорыт Перемятин таковы слова: «Уш ты глупая девушка-чернавушка! Здесь не то-де поют, не то слушают, А цитают-де святое Евангелье!» А побежала тут девушка-чернавушка, 40. Заходила ф полаты Перемятина Отошла-де тут служба воскрисеньская. А пошол Перемятин из Божьей церкьви, А идёт Перемятин ко своёму дому. Он заходит Перемятин на красно крыльцо, 45. Он захо́дил Перемятин ф теплу спальню же: А тут лежит Чюрилко на кроваточьки А он со той со кнегиной со молоденькой. Тут схватил Перемятин сабельку вострую — Он отсек у Чюрилка буйную голову, 50. Он отсек у кнегины своей дак буйну голову. Он взял де-ка девушку-чернавушку, Пошол Перемятин ко Божьей церькви, Ишше знял Перемятин он златы веньцы, Ишше принял Перемятин закон Божьей, 55. Ишше стал Перемятин по закону жыть.

312. Первая поездка Ильи Муромца (встреча с разбойниками и укрощение Соловья-разбойника)

(См. напев № 7)

Ис<з> Киева ехать до Чернигова Кабы три девеноста было мерных верст, А кругом-то дорожечка ровно деветь сот. А залёгала дорошка прямохожая, 5. Прямохожая дорошка прямоежжая: А не конному, не пешому проходу нет, А и доброму молоццу проезду нет, А и серому волку прорыску нет, А и черному ворону пролету нет: 10. А сидит Соловеюшко розбойницёк. А там срежалса удаленькой доброй молодець А стары-де казак Илья Муромець; Он клал-де веть заповеть великую А проехать и дорогу прямохожую 15. Мез<ж> заутреной-обедьней воскрисеньскою А привести Соловья ф красен Киев-грат, А не вымать из налучишша туга луку, Не вымать ис кольцюжын каленой стрелы. А он седлал-де, уздал себе коня доброго: 20. Он накладывал уздеценьку тесмянную; Он накладывал седёлышко черкальскоё; Он вязал-де потпруги да шолку белого А ишше белого шолку шамахиньского, А двенаццать потпруг да фсё шелковыя, 25. Он тринаццату потпругу церес хребетну кость: «А нам не ради басы, а ради крепости — А не оставил бы конь миня на чистом поли А и серыем волкам меня на потарзанье, А и черным-то вранам на погра́енье!» 30. А только видели: молодець на коня скоцил — А не видели поески молодецкое. Только видели: ф поли курева стоит, Курева-де стоит, дак дым столбом валит. Выежжает-де старой на чисто полё, 35. А он на то же на роздольицо шырокоё. А пот старым-то конь наубел весь бел, Грыва-хвос<т> у его дак научерн-черна; А сидит-де старой на добром кони: А голова-де седа, да борода бела; 40. А бутто скацет жемцюг да россыпаицсэ, — А у старого волосинки переменяюцсэ. А ишше едёт-де старой-от чистым полём. А не туця во поли подымаласе, А не облако ис поля накаталосе, — 45. Накрывало станисьницькоф числа-сметы нет: А хотят старика они бить и грабити, А хотят старика они испоха́бити[14]. Говорыт же им старой-от седатое-т: «Уш вы ой еси, станисьницьки фсё мелкие! 50. А ишше бить-то вам старого ноньце не по што, Да и взеть-то у старого вам нецего: Золотой казны с собою у мня не слуцылосе, И серебра у мня с собою не погодилосе, — Только взято на чяроцьку на винную, 55. А на винну на цяроцьку а подорожную А не мношко, не мало — петьсот рублей». Они стали приступать к ему пуще старого: А хотят старика они бить и грабити, А хотят старика они испоха́бити. 60. Говорыт же им старой-от, седатой-от: «Уш вы ой еси, станисьницьки фсё мелкия! Ишша ес<т>ь у мня шубоцька собо́лья Ишша черные соболей сибирьскиех; А потянута шупка хрусьцятой камкой; 65. А у шубочьки пугофки вольячьние: Кабы ли́ты во льяк[15] были красного золота А выли́ваны соловьи, птицы садовыя; А у шубоцьки петёлки шелковыя Ишше белого шолку шамахиньского; 70. А ишше стоит эта шубочька петьсот рублей: Подаренья Владимера стольняго киефского». А они стали приступать к ему пушше ста́рого. А хотят старика они бить и грабити, А хотят старика они испохабити. 75. Говорить же им старой-от, седатой-от: «Уш вы ой еси, станисьницьки фсё мелкия! А ишше бить-то вам ноньче не по што, А и взеть-то у старого вам нецего: Ишше ес<т>ь у мня кольцюжына* каленыех стрел; 80. Ишше кажная стрела стоит по пети рублей; А ишше трём я стрелам дак и цены́ не знаю́: А было врезано каменьё самоцветное, — А мне слуцицьсе-де ехать ноцью ф по́темьи, А кидают они лучи подзорные!..» 85. Они стали приступать к старому пушше старого: А хотят же старика они бить и грабити, А хотят же старика они испохабити. А и первую заповеть старой розрушивал: Он вымал из налуцишша тугой лук, 90. А он тугой-де лук да фсё розрыфцивой; Он вымал ис кольцюжын калену стрелу. Ишше стрелил-де старой-от во сырой дуп<б>: А розлетелсэ сырой дуп<б> во череньё же, Тут прибило станисьницькоф — цисла-сметы нет, 95. Цисла-сметушки нет, пересметушки. Кабы едёт-де старой-от цистым полём, А доежжал же до лесоф он до брянские; А заросла тут дорожецька прямохожая. А слезывал-де старой он со добра коня; 100. Он одной-то рукой коня ведёт, А другой-то рукой он и лес и рвёт, Он лес веть рвёт и мосты мостит. А садилса старой он на добра коня, Доежжал до Соловья он вёрст как за дваццэть. 105. А услыхал Соловеюшко-розбойницёк А он сильню поеску богатырьскую; А засвистел Соловей по-соловьиному, Зашыпел Соловейко по-змеинному, Заревел Соловеюшко по-зверинному: 110. А пот старым конь пал веть о́караць. А ишше бьёт-де старой коня по крутым бедрам: «Уш ты конь же мой, конь, да лошадь добрая! Не слыхал ле ты свисту соловьиного? Не слыхал ле ты рёву зверинаго? 115. Не слыхал ле ты шыпу змеинаго?..» А пот старым-то конь веть стал на ноги. А подъежжает стары казак Илью(я) Муромець Ко тому же гнезду ко Соловьиному: А на двенаццати дубах было на столетниех 120. Да сидил Соловеюшко-розбойницёк. А вымал-де старой из налучишша тугой лук, А он тугой-де лук свой розрыфцивой; А он вымал ис кольцюжын калену стрелу — Он стрелил в Соловья-ле да розбойника. 125. Он попал Соловью он во правой глас<з>. Тут слетел Соловеюшко-разбойницёк, Он слетел Соловеюшко, как офсяной сноп. Тут берёт стары казак Соловеюшка, А согибает его он в бора́ньей рок<г>; 130. А привешиват Соловья он ко стремяну — А повёс Соловья он ф красен Киев-град. Он едёт дорогой прямохожою — А доехал до дому до Соловьяго; А говорыт Соловья его старшая доць: 135. «А евон едет батюшко, молоцца везёт». А посмотрела да его меньшая доць: «А не батюшко молоцца везёт, молодець — батюшка!» Тут скоцила жена Соловья-розбойника: «Уш вы ой еси, детоцьки мои родимые! 140. А вы подите отмыкайте глубок подгреп, Вы берите казны фсё бещотное — А выкупайте у молоцца своего батюшка, А вы упрашивайте его и уговаривайте!» А приежжаёт стары казак к его дому; 145. А тут стрецяют Соловья дети родимые, Неучтиво со старым поговарывают. Ишше это-де старому не понравилось: Он выхватывал сабельку вострую — А пересек-перерубил Соловья породушку, 150. А не оставил Соловью он на семяна. А поехал стары казак в стольне-Киёв-грат Ко тому он ко князю ко Владимеру. Заежжаёт стары казак на шырокой двор, А становит коня ко красну крыльцу — 155. А заходит стары казак на красно крыльцо: А ступешек до ступешка да изгибаицсэ. А у князя-та Владимера идёт почесьён пир. А заходил стары казак в грыдню княженевскую — Он ступаёт во грыдьню ногой правою, 160. Он крест-от кладёт по-писаному, Он поклон-от ведёт по-учоному, Он на фсе на четыре кругом стороны, Он князю Владимеру ниско кланеицсэ, Он кнегинушки Опраксеи целом де бьёт, 165. Он целом-де бьёт, да ниско кланеицсэ. А говорит тут Владимер стольнекиевской: «Уш ты здрастуй, удаленькой доброй молодець! Ишше коёго города, ты коей земли? Ишше коего отца-матери? 170. Ишше как, молодец, тебя именём зовут?» Отвечаёт стары казак Илья Муромець: «Я из города-города из Мурома, Ис того я села Карачарова; Я кресьянской сын деревень(с)кой же; 175. А Ильей и меня зовут да и Ивановицем!» А говорыт княсь стольней киевской: «А наливайте-ко чярочьку зелена вина, Подавайте Ильи сыну Ивановичю». Тут примаицсэ старой за чару единой рукой, 180. А выпиваёт он чарочьку к едину духу. А наливали-де чарочьку по фторой-де рас<з>, Подносили Ильи сыну Ивановицю — А выпивал-де Илья цяру к едину духу. А наливали-де цяроцьку по третьей рас<з>, 185. А подавали Ильи сыну Ивановичю — А выпивал Илья чярочьку к едину духу. Ишше стал-де Илья ноньце навесели, Ишше стал же Илья поговаривать. А говорит княсь Владимер таковы слова: 190. «Уш ты ой еси, удаленькой доброй молодець! Ты которою дорогой ехал в красен Киев-грат?» Отвечяёт Илья сын Ивановиць: «Уш я ехал дорожецькой прямохожою, Прямохожою дорошкой ехал прямоежжое!» 195. А говорыт ему Владимер стольнекиефской: «Уш ты ой еси, Илья ты сын Ивановиць! А ишша как же проехал Соловья-розбойника?» Говорыт тут Илья сын Ивановиць: «Уш ты ой еси, Владимер стольнекиевской! 200. Я привёс Соловья к тебе в стольне-Киеф-грат!» А говорыт тут Добрынюшка Микитичь же, Говорыт же Олёшенька Поповиць-от: «А в оцях же детинушка завираицсэ — А напилсэ детина зелена вина! 205. Ишше где ёму проехать дорога прямохожая, Прямохожая дорошка прямоежжая? Залёгла эта дороженька ровно триццать лет!» А говорит тут Владимер стольнекиевской: «Уш ты ой еси, Добрынюшка Микитиць млад! 210. Ишше ой еси, Олёшенька Поповиць-от! Вы подите посмотрите у добра коня, Ишше ес<т>ь ле Соловеюшко-разбойницёк?..» А ставаёт Добрынюшка на резвы ноги. А пошли-де с Олёшенькой Поповичем 215. А проверить молоцца деревеньскаго, Доходили до коня Ильи Муромца: А стоит его конь Ильи Муромца, А привязан Соловеюшко ко стремяну. А пошли они во грыдьню княжоневскую 220. А сказали князю Владимеру: «Уш ты солнышко Владимер стольней киевской! А ишше правда-де, верно, доброго молоцца: И ве<и>сит Соловеюшко-розбойницёк!» А говорыт-то Владимер стольнекиевской: 225. «Уш ты ой еси, Илья сын Ивановиць! Ты застафь Соловья петь по-соловьему, А зашыпеть ёму по-змеиному Да заревети ёму по-туриному!» Тут пошли-де со князём на шырокой двор; 230. А подходил стары казак ко добру коню, А отвязал-отстёгнул он от стремена: А ишше ну-ко, Соловеюшко-розбойницёк! А засвисти, Соловеюшко, ты <в>полсвиста, Зашыпи, Соловеюшко, ты <в>полшыпа, 235. Зареви, Соловеюшко, ты <в>по́лрева; А ты потешь-ко-сь князя со боя́рами, Со могучима его со богатыреми». А засвистел Соловеюшко во весь свист, А зашыпел Соловеюшко во весь шып, 240. А заревел Соловеюшко во весь рёф: А фсе кнезья-бояра с ног попадали, Ишше сильние могучие богатыри А на карацьках по двору они заползали, А едва княсь Владимер он жыв стоит 245. Он со той душой кнегиной он Опраксией. Он едва княсь Владимер слово вымолвил: «А уш ты ой еси, стары казак Илья Муромець! Ты уйми Соловеюшка-розбойника!» Ишша стал старой унимать Соловеюшка; 250. А ишша этому Соловеюшко не веруёт, И поёт Соловеюшко громче прежняго. А на это же старой осержаицсэ; Он выхватывал в саду он столетьней дуп<б>, Он брякнул Соловеюшка-розбойника. 255. Ишше тут по Соловью славы поют, 256. А славы-де поют да старину́ скажут.

313. Сорок калик со каликою

(См. напев № 8)

Из-за того из-за озёра Маслеёва, Из-за той же пустынюшки Хвалынское А от того же креста от Леванидова А шло сорок де калик, дак со каликою. 5. А и ишше фсе эти калики наубел-белы, А един был калика ровно бел кречет. А выходили они на полё на чистоё А но(а) то же на роздольицо шырокоё: Наперёт идёт Касьян да сын Ивановичь, 10. А позади идёт Михайло сын Михайловиць. А-й выходили они на полё на чистоё, А и на то же на роздольицо шырокоё, А клюки-посохи в землю испотыкали; Они суноцьки свои дак исповешали. 15. (А и ишше суноцьки у их были рыта бархата, А подсуноцья у их да хрусьцятой камки!). И садилисе ребята во единой круг, А они клали-де заповедь великую А великую заповедь тяжолую: 20. «А ишше хто, браццы, из нас дак заворуиццэ, Ишше хто, браццы, из нас дак заблядуиццэ, А хто соврёт, ли солгёт, или укра́дет што, А или цюжюю жену дак изуродуёт, — Нам судити того, браццы, своим судом 25. А своим-де судом судить по-польскому: А нам копать по белым грудям в сыру землю, А язык-от тянуть дак ему те́менем, Ишше ясны-ти очи — фсё косицеми, А ретивоё серцо — промежду плецьми». 30. А как пошли эти калики по дорошки вдоль: А наперёт идёт Касьян дак сын Ивановиць, А позади идёт Михайло сын Михайловичь. А им настречю Владимер стольнекиевской; А как на козёлках Олёшенька Поповиць-от, 35. На запятоцьках Добрынюшка Микитиць млад. А говорыт-то Владимер стольнекиевской: «Уш вы здрастуйте, калики перехожыя, Перехожые калики — переброжия, Ой ишше вы-де калики, ясны соколы! 40. А вы куда идите да куды правитесь?» Отвечают калики перехожыя: «А мы пошли-де ко граду Еруса́лиму А во святой-де святыни помолитисе, Ко гробници Христовой приложитисе, 45. Во Ердани-реки нам приоммытисе, На плакуне-травы дак покататисе». Говорит им Владимер таковы слова: «А уш вы ой еси, калики перехожыя! А ишше спойте вы, калики, мне еленьской стих!» 50. Как запели калики-ти еленьской стих: Мать сыра-де земля да потрясаласе, И кабы реки-озёра сколыбалисе, Ищще во поли трафку залелеяло; А увалилсэ Олёшенька со козёлкоф, 55. А увалилсэ Добрынюшка з запятоцькоф, А едва княсь Владимер сидучи сидит, А едва княсь Владимер лежучи́с лежы́т. А едва княсь Владимер слово вымолвил: «Перестаньте петь, калики, вы еленьской стих!» 60. А перестали петь калики-ти еленьской стих. А говорыт им Владимер стольнекиевской: «Уш вы ой еси, калики, перехожыя, Перехожые калики переброжыя! А вам слуцицьсе идти мимо стольне Киеф-грат, — 65. А заворацивайте в город пообедати». А как пошли эти калики по дорошки вдоль: А-й наперёт идёт Касьян дак сын Ивановичь, Позади идёт Михайло сын Михайловиць. А им слуцилосе идти мимо стольне Киев-град; 70. А заворацивали в город пообедати, А подходили ко грыдьни княжоневское; А закрычали милостыню Христа ради: А со краю на край грыдьня пошаталасе, Разнолисьние напитки поплескалисе. 75. А услыхала кнегинушка Опраксея, И выскакивала она да на красно крыльцо, А она ниско каликам поклоняласе: «Уш вы здрастуйте, калики перыхожыя, А перехожыя калики, переброжые, 80. Ишше вы-де калики, ясны соколы! Заходите во грыдьню пообедати!» Ишше тут же калики не ослышылись, А пошли-де калики на красно крыльцо, Заходили во грыдьню княжоневскую. 85. Тут сажаёт кнегинуш(к)а Опраксея За те же за столы да за дубовыя И за те же за скатерти берча́тныя, А за те пе́тенья-е́денья дак разнолисьния. А ишше тут же калики пообедали. 90. Тут смотрела кнегинушка Опраксея, И смотрела на калик она перехожыех: Прилюбилса Михайло сын Михайловиць. А и взяла она цяшу фсё серебрянну, Ис которой ис цяши княсь с приезду пьет; 95. Она клала Михайлу фсё Михайловицю, А и положыла в его сунку тайно же. А ишше тут же калики пообедали, Ишше хлеба де, соли поотведали, Благодарили кнегинушку Опраксею — 100. А пошли вон из грыдьни княжоневское, А со того же крылецика со красного. Провожаёт кнегинушка Опраксея. Как пошли ети калики по дорошки вдоль: А наперёт идёт Касьян дак сын Ивановиць; 105. А позади идёт Михайло сын Михайловиць. А приежжаёт Владимер стольнекиевской; А он заходит во грыдню княжоневскую; А он и спрашыват кнегинушку Опраксею, А он и спрашыват цяшу фсё серебрянну, 110. Ис которой же цяши княсь с приезду пьет (так). Заискали тут цяшу фсё серебряну. А говорит тут кнегинуш(к)а Опраксея: «А ишше были калики перехожыя, Унесли, видно, цяшу фсё серебрянну!» 115. Посылали Олёшеньку Поповиця А ишше тут же Олёши наговаривали: «Ты найдёш если чяшу фсё серебрянну, А виноватого веди да ф столне Киев-грат». Тут поехал Олёшенька Поповиць-от, 120. Наежжал-то Олёшенька сорок калик, Закричал он своим да громким голосом: «Уш вы ой еси, калики перехожыя, Перехожые калики, переброжыя! Ой вы, где пили-ели, тут и настрали; 125. Вы зацем унесли цяшу серебряну, А ис которой ис цяши княсь с приезду пьет?» А ишше это каликам не понравилось; А воротили Олёшеньку Поповиця: «Не бирали мы чяши фсё серебряной!» 130. Воротился Олёша ф стольне Киев-грат: «Наежжал я калик веть перехожыех, Ишще спрашывал про чяшу про серебрянну!» Отвечали калики перехожыя: «Не бирали мы цяши фсё серебренной». 135. А говорыт тут кнегинушка Апраксея, Посылала Добрынюшку Микитица: «Кабы вежливой Добрынюшка, очесливой; Он спросил бы у калик дак перехожыех, Не попалась ли цяша к им серебрянна?..» 140. Как поехал Добрынюшка Мекитиць мла(д), Он настыг же калик дак перехожыех, Он заехал Добрыня спереди он, з глаз, Он слез-де Добрыня со добра коня, Он и ниско-де каликам поклоняиццэ: 145. «Уш вы здрастуйте, калики перехожые! А ишше были вы у князя у Владимера — Потеряласе цяша фсё серебрянна. А не попалась ле в суноцьки, в омецьку[16] же?» Остановились калики перехожыя, 150. Они стали искать во своих суноцьках И нашли у Михайла Михайловиця. А говорыт тут Добрыня таковы слова: «А виноватого вести да ф красен Киев-град!» А говорят тут калики таково слово: 155. «Ишше кладёна у нас заповедь великая: А судити того веть нам своим судом, А своим-де судом судитъ по-польскому». А закопали Михайла в землю по белым грудям; А язык-от тенули ему теменём, 160. А ишше ясны-ти оци — фсё косицеми, А ретивоё серцо — промежду плецьми. Как поехал Добрыня ф красен Киев-град, А он привёс де-ка цяшу-ту серебрянну. Говорит тут кнегинушка Опраксия, 165. А-й говорыла она да таковы слова: «Уш ты ой еси, Добрынюшка Микитиць млад! А и(шше) где же у тя дак виноват-от же?» А говорыт-то Добрыня таковы слова: «А у их кладёна заповедь великая 170. А-й великая заповедь тяжолая; А судят они браццы своим судом, А своим-де судом судят по-польскому: А закопали Михайла по белым грудям, А язык-от тенули ему теменём, 175. Да ясны-ти оци — фсё косицеми, А ретивоё серцо — промежду плецьми». А тут змолиласе кнегинушка Апраксея: «А я положыла чяру фсё серебрянну!» — А и змолиласе молитвою великою. 180. Ишше тут же Михайло сын Михайловиць И он выскакивал нонь ис сырой земли, — Настыгал он свою братью-дружынушку 183. Он за те за дела да за напрасныя.

314. Васька-пьяница и Кудреванко-царь

(См. напев № 9)

А ишше шли-де туры подле синё морё — А переплыли туры дак за синё морё, А переплыли туры-ти на Буян-остроф, А идут по Буяну, славному острову. 5. А им настрету турица златорогая, Златорогая туриця однорогая, А и(шше) им-то туриця родная матушка. Говорыт тут-то туриця златорогая: «Уш вы здрастуйте, вы туры вы златорогие! 10. Ишше где же были, где вы хо́дили?» Отвечают туры ей златорогие: «Ишше были мы, матушка, во Шахови, Государыня наша, мы были во Ляхови; Нам слуцилосе идти мимо стольней Киев-град, 15. Мимо Божию-ту церкофь воскрисеньскую; Выходила девица из Божьей церкви, Выносила она книгу на буйной главы. А забродила в Неву-реку по поесу, Она клала где книгу на сер-горюць камень, 20. Она клала, цитала, сама слезно плакала». А говорыт им турица златорогая, Златорогая турица однорогая: «Уш вы глупые туры, вы неразумные! Не девиця выходила из Божьей церкви, 25. А выходила Мати Божья, Богородица! Выносила она книгу Евангелье, Выносила Евангелье на буйной главы, Забродила в Неву-реку по поясу, Она клала Евангелье на сер-горюць камень, 30. А цитала-де книгу — слезно плакала: «Она цюёт нат Киевом незгодушку, Она цюёт-де нат Киевом великую!..» Подымаицьсе собака Кудреванко-царь Со любимым со зятилком со Артаком, 35. А со любимым со сыном он со Коньшыком. А у Коньшыка силушки было сорок тысицей; А у Артака силы-то было сорок тысецей; А у самого собаки дак цисла-сметы нет, Цисла-сметы-де нету, пересметушки. 40. Как стоял-то сузёмоцёк ле/су темнаго; Потходило царишшо Демьянишшо А становило шатры чернополотняны. Тут покрыло луну в поли красного солнышка От того же от пару лошадиннаго 45. А от того же от духу от тотарьскаго. А как садилосе царишшо на ременьцят стул — Он писал-де ёрлыки скорописьцяты. Не пером он писал, не чернилом же, — Вышывал-де он золотом по бархату; 50. А писал он ерлыки, запечятывал. А выходил царишшо да ис черна шатра, А скрычял он своим да громкием голосом: «Уш вы ой еси, пановье-улановье, Ишше фсе мои поганые тотаровье! 55. А ишше хто из вас съездит да ф красен Киев-грат А свезёт ерлык да скорописьцятой?» Выбиралосе Издолишшо проклятоё: Он брал-де ерлыки во белы руки, А скорёшенько скакал на добра коня. 60. Он и в город-от поехал не дорогою, Он и в Киев-от заехал не воротами, — Он скакал церес стенушки городовые, Церес те же он башонки наугольние. А он прямо-де едёт ко грыдьни княжоневское; 65. Соскоцило Издолишшо со добра коня — Оставляёт коня он не приказана, Не приказана коня он, не привязана. А скорёшенько бежало на красно крыльцо — Отворяёт ворота, двери на пяту. 70. Он господу Богу не молиццэ, Он князю Владимеру челом не бьёт, Он кнегинушки Опраксеи не кланеицсэ. А бросало Издолишшо ёрлык дак на дубовой стол, А бросал он, кинал — да сам вон пошол. 75. А берёт княсь Владимер ерлык в руки, А берёт княсь Владимер, роспечятыват, А читаёт ерлык дак сам слезно плачет. А собирал княсь Владимер бал, почесьён пир, А он про тех же про князей, про бояроф, 80. А он про руськиих могуциих богатырей, А он про тех поленицей приюдалыех, А он про тех же казаков со тиха Дону, Он про тех же калик перехожые Перехожые калик было переброжые, 85. А про тех же хресьянушок прожытосьних. А ишше фсе-де на пиру дак напивалисе, Ишше фсе же на чесном дак наедалисе, Ишше фсе же на пиру сидят пьяны-весёлы; А весёлая беседушка не на радошшах. 90. А говорит князь Владимер таковы слова: «Уш вы ой еси, князи мои, фсе бояра, Уш вы руськие могучие мои богатыри, Ишше фсе же поленицы вы приюдалые А ишше фсе же хресьянушка прожитосьни! 95. Ишше хто из вас съездит да во чисто полё А пересметит-де силушку у Скурлака, Привезёт пересмету ф красен Киев-град?» Ишше большой-от хороницьсе за средьнего, Ишше средьней-эт хороницьсе за меньшего; 100. А от меньшего там, браццы, ответу нет. А говорыл княсь Владимер по фторой након: «Уш вы ой еси, князи, вы все бояра, Уш вы руськие могуцие мои богатыри, Уш вы фсе же поленицы приюдалыи, 105. Уш фсе же казаки со тиха Дону, Уш вы фсе же калики перехожые, Уш вы фсе же хресьянушка прожытосьни! А ишше хто из вас съездит да во чисто полё, А пересметит фсю силушку Скурлака, 110. А привезёт пересмету ф красен Киев-грат?» Ишше большой-от хороницьсе за средьнего, А средьней-от хороницьсе за меньшого; А от меньшого там, браццы, ответу нет. Говорыл княсь Владимер по третьей након. 115. И-за того же з-за стола было з-за окольнёго, Из-за той з-за скамеецьки было белодубовой А выстават-де удаленькой доброй молодец, А кабы на имя Добрынюшка Микитиць млад. А ставаёт Добрынюшка на резвы ноги, 120. А говорыт тут Добрынюшка таковы слова: «Уш ты солнышко Владимер стольнекиевской! А Вы позвольте-ко мне-ка слово сказать, — Не позвольте меня за слово сказнить, За слово меня сказнить, скоро повесити!» 125. А говорыт-то Владимер стольнекиевской: «Уш ты ой еси, Добрынюшка Микитиць млад! Говоры-ко, Добрыня, тебе що надобно». А говорит тут Добрынюшка таковы слова: «Уш ты солнышко Владимер наш стольнекиевской! 130. А на твоём на кружале есь государевом, А на твоём на царевом большоём кабаки А ишше есь где-ка Васька, горька пьяница; Он можот-де съездить да во чисто полё А пересметити силушку Скурлака, 135. Привести пересмету в красен Киев-грат!» А надевал княсь Владимер шупку собо́лью; А побежал по кружалу государеву А ко тому же ко цареву большему кабаку; А заходил тут Владимер во цареф кабак. 140. Тут и спит где-ка Васька, горькая пьяница, — Он спит-де на пеценьки на муравленой; Он спит-де, храпит, да как порок шумит. А говорыт княсь Владимер таковы слова: «Уш ты ста́нь-ко, Васи́лей, пробужа́йсе, 145. Со велиикого похме́льиця направля́йсе!» Говорыт ему Васька, горькая пьяница: «Уш ты солнышко Владимер стольнекиевской! А не могу-де я стать да головы поднять: И болит у меня веть буйна голова, 150. И шипит у меня да ретиво серцо!» А говорит княсь Владимер таковы слова, Говорит он цюмаку-человальнику: «Наливай-ко-се чярочьку зелена вина, Ты не малу, не велику — полтора ведра!» 155. А наливал цюмак чяроцьку зелена вина, — Подавали где Васьки, горькой пьяницы. А он сел-де на пеценьки Васька на муравленой, Он бутто старык дак девеноста лет; Он прималсэ за чярочьку единой рукой — 160. А выпивал-де он чярочьку к едину духу; А он слез-де со пеценьки со муравленой. А говорит княсь Владимер таковы слова, Говорит он цюмаку-человальнику: «Наливай-ко-се чярочьку по фторой же рас!» 165. А наливал цюмак чярочьку по фторой де рас, — Подавали тут Васеньки, горькой пьяницы. Как примаицсэ Василей за чярочьку единой рукой — А выпиваёт он цяру к едину духу. Говорыт княсь Владимер цюмаку да человальнику: 170. «Наливай-ко-се цяроцьку по третьей рас!» А наливал цюмак цяроцьку по третьей рас, — А подавали где Васеньки, горькой пьяницы. Как прымалсэ Василей за чяру единой рукой — Выпивал-де он цяроцьку к едину духу. 175. А он нацял по кабаку похажывать, А и белыма руками стал / помахивать, А он русыма кудрями стал натряхивать, — А он и стал молодець да дваццати годоф. Говорыт-то Василей таковы слова: 180. «Ус<ж> ты солнышко Владимер стольнекиевской! А послужыл бы я тибе я верой-правдою, Неизменушкой я тибе великою, — А заложона у мня збруюшка богатырьская, А заложон у мня нонеце доброй конь, 185. А заложон у мня ноньце тугой лук, А заложона вся збруюшка богатырская; А не во сти рублях и не ф пети же стах, А заложоно у мня веть ф пети тысецях!» А говорыт княсь Владимер таковы слова, 190. Говорыт он цюмаку-человальнику: «Ты оддай-ко-се коня Васеньки доброго, Ты оддай-ко-се ему сабельку вострую, Ты оддай-ко-се ёму копьё долгомерное, Ты оддай-ко-се ему палицу боёвую, 194. Ты оддай-ко-се ему нонеце тугой лук, Ты оддай же кольцюжыну каленыех стрел, Ты оддай же фсю збруюшку богатырскую!» А оддает человальник фсю збрую богатырскую. А пошол-де Василей да со царева кабака 200. Он со тем же со князём со Владимером А по тому по кружалу государеву А ко тому ко шырокому г<к> дому княжоневскому. А говорит-то Василей таковы слова: «А уш ты солнышко Владимер стольнекиевской! 205. А ишше сходим мы с тобой на высок балхон, А посмотрим-ко ис трубочьки подзорною, А посмотрим на рать-силу великую!» А побежали со князём на высок балхон; А смотрели ис трубочьки подзорное, 210. А смотрели на рать-силу великую — А завидели шатры чернополотняны, А завидели царишша Демьянишша. Тут натегивал Васенька свой тугой лук, Он тугой свой лук нонь розрыфцивой. 215. Он клал-де-ка стрелоцьку каленую: «Полети-ко, моя стрелоцька каленая! А не на землю падай, не на воду — Ишше прямо ты к царишшу во черны груди; Роспори-ко у царишша черны груди, 220. Росколи-ко у царишша ретиво серцо!» А полетела тут стрелоцька калёная, А не на землю падала, не на воду — А она прямо ко царишшу во черны груди; А роспорола у царишша черны груди; 225. Росколола у царишша ретиво серцо. А ишше тут-то царишшу славы поют, А славы-де поют и старину скажут. А тут пошли они со князём со высока балхону. А говорит это Василей, горька пьяница; 230. Он седлал-де, уздал себе конецька доброго, А накладывал уздиценьку тесмянную, Он накладывал седёлышко черкальскоё, Он вязал-де потпруги фсё шелковыя, Он двенаццать пот(п)руг да шолку белаго, 235. Он тринаццату пот(п)ругу — церес хребетну кость: «А мне не ради басы было — ради крепости, А ишше ради окрепы богатырское, Ишше ради поески молодецкоей». А только видели: молодець на коня скоцил, 240. А не видели поезки богатырьскоей. А он доехал до силушки до великое, Он начял по силушки поежжывать, А он вострой-то сабелькой стал помахивать: Он куда не приедёт — улицэй валит, 245. А назать отмахнёт — дак тут плошшадью. Он бил-де, рубил силу трои сутоцьки; А перебил он всю силушку поганую — А не оставил тотаровям на семена. Тут поехал Василей ф красен Киев-грат; 250. А стречаёт Владимер стольнекиевской. Говорыл-де тут Васенька, горькая пьяница: «Уш ты солнышко Владимер стольнекиевской! А послужил я тибе верой-правдою, 254. Неизменушкой я тебе великою!»

315. Оника-воин

(См. напев № 10)

А ишше жыл был на свети /[17] Святогор-от богатырь; А ишше жыл был на свети / Самсон-от богатырь; Да и жыл был на свети / Оника, храбрые воин. Как срежаицса Оника / а ехать во Ерусалим он град; 5. Да и хоцёт Оника / Божии-ты церкви / и под дым спустить, А злато и серебро окатити и телегою, Ишше красное золото — ордымскоё[18]. А он седлал-уздал / себе коня / а доброго: А накладывал / уздиценьку / тесьмянную, 10. Он накладывал / седёлышко / церкальскоё, А он вязал-де / потпруги и фсё / шелковыя, А он двенаццать пот(п)руг / дак шолку белого, А он тринаццату пот(п)ругу / — церес хребетну кость; А он берёт же с собой / три копейця, 15. Он берёт же с собой / три булатные; А он берёт же с собой / фсе свои доспехи / и богатырьские. Тут скоцил-де Оника / он на добра коня. А поехал Оника / а в Ерусалим он град. А выежжаёт Оника / на чистоё полё 20. А на шырокоё / а роздольё. А ишше едёт Оника / а по чистому полю А по шырокому / роздолью. А ишше стретилось Оники / и Чюдо страшноё А страшно и грозно, / вельми Чюдо непомерноё: 25. А тулово / зверино, А ноги / лошадины, А голова у Чюда / и человечеська, А власы / — до пояса. А и тут-то Оника / он приужакнулса; 30. А говорыт тут Оника, / храбрые воин: «А ишше хош ле ты, Чюдо, / я конём стопчю, А ишше хош ле ты, Чюдо, / я копьём сколю, А и хош ле ты, Чюдо, / я и голову срублю?..» Отвечяёт Оники / и Чюдо страшноё 35. А страшно и грозно, / вельми Чюдо непомерное: А тулово / зверино, А ноги ло / шадины, А голова у Чюда / а человечеська, А власы / до пояса: 40. «А я сильних-то но / нь не боюсе[19], А богатых-то я / и не стыжусе; А беру я / при пути, при дороги, А беру я / при пиру, при канпа́ньюши (так)». А-й тут-то Оника / он приужакнулсэ. 45. Замахнулсэ Оника / а саблей вострою — Во плечи его / рука и застояласе; Замахнулса Оника / по фторой након — Во локтю его рука / и застояласе; Замахнулса Оника / а он по третьей рас — 50. А в завете его рука / и застояласе. А ишше тут-то Оника / а он приужакнулса: А невидимо Чюдо / у Оники И подрезало жильё / пот<д>пятноё. А говорыт тут Оника, / храбрые воин: 55. «А хто ес<т>ь ты, Чюдо: А царь ли ты / и церевиць, А король ли ты / и королевиць, А или сильней могучей / и богатырь, А-й ли полениця / и приюдалая?» 60. А отвечаёт Оники / и Чюдо страшноё А страшно и грозно, / вельми чюдо / а непомерноё: А тулово / зверинно, А ноги / и лошадинны, А голова у Чюда / а человечеська: 65. «А не царь я / а-й не царевиц, А не король я, / не королевиц, А я не сильней / могуцей / не богатырь, А не полениця я и / приюдалая, — А уш я Смерть есь, / от Бога / посланая, 70. А на землю / попушшеная; А ишша я кого / и завижу, А ишша я кого / и заслышу, — А и тут я того / и во́зьму!» А ишше тут-то Оника / а он приужакнулса; 75. А едва же Оника / а он на кони сидит, А булатно копейцо / о-й во руках держыт. А невидимо Чюдо / у Оники / и подрезыват И жильё / пот<д>пятное. А говорыт-то Оника, / а храбрые воин: 80. «Уш ты ой еси, / Чюдо страшноё! А ишше дай мне-ка строку / хош на три года А ишше съездить мне-ка во свой-от град А с оццём, с матерью / мне проститисе, А мне роздати жывот / по своей души. 85. У меня жывота / а есь тры подгреба: А ишше первой-от подгрёп / цистого серебра, Ишше второй-от подгрёп / а красного и золота, А и третьей-от подгрёп / скатного же/мчюгу!» А говорыт тут Оники / и Чюдо страшноё, 90. А страшно и грозно, / вельми Чюдо и непомерноё: «А не дам я те строку / на три годы А ишше съездитъ тебе / во свой-от град А с оццом, с матерью / тибе проститисе, А роздати живо/т по твоей души. 95. А у тебя веть живо/т-от неправедной, А неправедной живот, / у тя жывот грабленой: А не пойдёт же живот / -от по твоей души!» А тут едва же Оника / он на кони сидит, А он булатно копейцо / во руках держыт. 100. А говорыт тут Оника, / а храбрые во/ин: «Уш ты ой есь, Чюдо, / Чюдо страшноё! А ишше дай мне-ка строку / на три месеця А ишше съездить мне-ка / во свой-от град А с оццом, с матерью / мне проститисе, 105. А мне роздати / живот / по своей души!» А говорыт-то Оники / и Чюдо страшноё: «А не дам я те строку / на три месеця А-й съездить тебе-ка / во свой-от град А с оццом, с матерью/ проститисе 110. И роздати жывот / по твоей души: А у тибя веть жывот / неправедной, А неправедной жывот / у тя / и грабленой!» А говорит тут Оника, / храбрые воин: «А уш ты ой есь, Чюдо, / Чюдо страшноё! 115. А ишше дай мне-ка строку / на три недели Ишше съездить и мне, / мне во свой-от град А с оццом, с матерью / мне проститисе, Мне роздати жывот / по своей души!» А говорыт Оники / и Чюдо страшноё: 120. «А не дам я те строку / на три недели!» А тут невидимо Чюдо / у Оники / и подрезыват А жыльё / пот<д>пятноё. А тут едва же Оника / на кони сидит, А он булатно копейцо / во руках держыт; 125. А он едва же Оника / слово вымолвил: «А уш ты ой есь, Чюдо, / Чюдо страшноё! А ишше дай мне строку / хоша на три дни!» А отвечаёт Оники / и Чюдо страшноё «А не дам я те строку / и на три дня!» 130. А говорыт-то Оника, / храбрые воин: «А уш ты ой есь, Чюдо, / Чюдо страшноё! А ишше дай мне-ка строку / хоша на т(р)и цяса!» А отвечаёт Оники / и Чюдо страшноё А страшно и грозно, / вельми Чюдо непомерноё: 135. «А не дам я те сроку / и на три цяса!» А говорыт тут Оника, / а храбрые воин: «Уш ты ой есь, Чюдо, / а Чюдо страшноё! Ишше дай мне-ка строку / хоша на три минуты!» Отвечаёт Оники / и Чюдо страшноё 140. А страшно и грозно, / вельми Чюдо непомерноё: А тулово зверино, / ноги ло/шадины, голова у Чюда / человечеська. А невидимо Чюдо / у Оники / и подрезыват А жильё / пот<д>пятноё. 145. Тут свалилса Оника / со добра коня... А ишше тут по <О>ники / и славы поют, 147. А славы-де поют / и старину скажу́т.

316. Василий Окулович и Соломан

(См. напев № 11)

А как не в да́лечем, дале́чем во Черни́-городе А у прекрасного царя у Василья Окуловичя А заводилось пированьё-бал-почесьён стол А да про тех же про пановей, про улановей, 5. Да про тех же поганыех тотаровей. А ишше фсе-де на пиру да напивалисе, А ишше фсе-де на чесном дак наедалисе; А ишше фсе-де на пиру да приросхвастались: А ишше сильней-от хвастат своей силою, 10. А богатой-от хвастат золотой казной. А наезницёк хвастат добрым конём, А ишше глупой-от хвастат молодой женой, А [ишше] неразумной-от хвастат родной сёстрой, А кабы умной-разумной — старой матерью. 15. А прекрасной царь Василей Окуловичь А он по светлое грыдыни похажывал, Он и белыма руками помахивал, А он скобоцька о скобоцьку пошшалкивал, А он русыма кудрями сам натряхивал, 20. А злаче́ныма персня́ми пошшалкивал; А он сам говорил, царь, таковы слова: «А уш вы ой еси, панове-уланове, Ишше фсе мои поганые тотарове! А не знает ле из вас хто мне супружницы, 25. А не знает ле из вас хто полюбовници: А статным-де статна была умом сверсна, А умом была сверсна, полна возроста, А лицём она бела — быф как белой снек, А у ей ясны-ти очи — как у сокола, 30. А у ей черны-ти брови — как два соболя, А ресницики у ей — да у сиза бобра, А ишше можно бы назвать кого царицэю, А ишше можно кому бы покорятисе, А ишше было бы кому поклонятисе?..» 35. А ишше большой-от хороницьсе за средьнего, А ишше средней-от хороницьсе за меньшого, А от меньшого, браццы, там ответу нет. А говорил-то веть царь-от по фторой након: «А уш вы ой еси, панове-уланове, 40. Ишше фсе мои поганые тотарове! А не знает ле из вас хто мне супружницу, А не знает ле из вас хто полюбовьницю?..» А и-за той скамейки из-за белодубовой, А з-за того-де стола из-за окольнёго 45. А выставал-де удалой доброй молодец, Кабы на имё детинушка Поваренин, А по прозванью детина Торокашко-вор. А как ставаёт детина на резвы ноги, А он ниско царю поклоняицсэ: 50. «А ты прекрасной царь Василей Окуловичь! А Вы позвольте мне-ка слово сказать; А не позвольте миня за слово сказнить А сказнити, убить, скоро повесити!» А говорит-то прекрасной царь Василей Окуловиць: 55. «А говори-ко ты, детина, тебе що надобно». А говорыт тут детина таковы слова: «А как не в далечом, далечем во Царе-граде А у пре(кра)сного царя есь у Соломана, А ишше есь-де царица Соломанида; 60. А умом она сверсна, полна возроста, А лицем она бела — быф как белой снек, А у ей ясны-ти очи — как у сокола, А у ей черные брови — как два соболя, А ресниченьки у ей — как у сиза бобра: 65. А ишше можно назвать кого царицэю, А ишше можно кому бы покорятисе, А ишше можно кому бы поклонятисе!» А говорыт-то прекрасной царь Василей Окуловичь: «А уш ты глупой же, детинушка Поваренин, 70. А по прозванью ты детина Торокашко-вор! А ишше как же у жива мужа жону отоймеш?» А говорыт-то детинушка Поваренин: «А ишше по́ло[20] у жива мужа жена отнять. А построй-ко-се мне-ка три карабля, 75. А на карабли клади по три дерева, А на дерева сади птици райския, А щобы пели они песни царьския, А звеличали прекрасного царя / и Василия Окуловичя; А на карабли грузи товар фсё заморския!» 80. А построили ноне три карабля, А на карабли-те клали по три дерёва, А на дерева садили птици райския; А поют же они песни царьския, А звеличают пре(кра)сного царя / Василья Окуловичя. 85. А ступал тут Торокашко на черлены корабли — А отвалил тут Торокашко за синё морё. А потходил Торокашко ко Царю-граду, А становилсэ на пристань карабельнюю. Он пошол-де к царю да ко Соломану. 90. А Соломана-та в доме не случилосе, А уехал Соломан во чисто полё. А говорыл он царицы Соломаниды: «А уш ты ой еси, царица Соломанида! А ишше жалую тибя я на черлен карапь 95. А опченить* товары фсё заморьския!» А тут средиласе царица Соломанида, А пошла-де она на черлен карапь. А заходила она на черлен корапь, А осмотрела товары фсё заморския; 100. А ишше где она сидела, тут и заспала. А отвалил тут Торокашко в-за синё морё — А идёт Торокашко по синю морю. А пробудиласе царица середи моря, А говорыт же она таковы слова: 105. «А уш ты ой еси, детинушка Поваренин!» А говорыт же детинушка Поваренин: «А уш ты ой еси, царица Соломанида! А я повёс тебя царицу за синё морё А за нашего царя за Василья Окуловичя!» 110. А говорит-то царица таковы слова: «А уш ты ой еси, детинушка Поваренин!» — «А ты не бойсе, царица Солома́нида!» А подходили ко граду ко Чернигову А на ту же на пристань на карабельнюю. 115. А как стречают детинушка Поваренина: А он привёс-де царицу Соломаниду. А весёлым-де пирком да и свадепкой. А приежжаёт Соломан из чиста поля, — А увезёна царица ёго да Соломанида. 120. А собиралсэ Соломан на черлен корапь, А он брал он себе силушки-армеи — А переходил Соломан за синё морё. А становил он черлен корапь не на пристань же, А выпускал-де он силушку по-за городу, 125. А он сам-де веть силы наговарывал: «А ишше бытьте вы, силушка, готовая[21] И вы услышите рожок да вы туриной же!» А пошол-де Соломан во Чернигов город, Он дошол до полат фсё до царскиех, 130. А он заходил ф полаты фсё во царские. А царя-та веть в доме не случилосе, А уехал де царь-от во чисто полё. А стречаёт царица Соломанида, А говорыт-то царица таковы слова: 135. «А уж ты ой еси, царь же Соломан же! Как приедёт веть прекрасной царь Василей Окуловичь, А снимёт у тибя веть буйну голову!» А говорит же веть царь-от Соломан-от: «А уш ты ой еси, царица Соломанида! 140. А ишше спрятай-ко меня хоша пот перынушку!» А ишше тут-то цариця не ослышылась, А навалила на него перынушку пуховую. А приежжаёт де царь ис чиста поля, А он заходит ф полаты в царьския, 145. А он садицсэ за столы за дубовыя. А говорит ему царица Соломанида: «А уш ты ой еси, Василей Окуловиць! А кабы был эта царь Соломан же, А ишше що же ты с им дак стал делать же?» 150. А говорыт-то прекрасной царь Василей Окуловиць: «Ой я отсек бы у его буйну голову!» Говорыт тут царица Соломанида — А открывала перинушку пуховую, А выпускала царя она Соломана. 155. А тут скочил прекрасной царь Василей Окуловичь, А он схватил-де веть сабельку вострую, А замахнулсэ прекрасной царь Василей Окуловиць. А говорит-то Соломан таковы слова: «Ах, ты прекрасной царь Василей Окуловичь! 160. А не цесть же твоя будёт цярьская, А що убил же царя ты Соломана! А ты поди-ко-се ноне да во чисто пу<о>лё, А станови-ко два столбышка дубовые И перекладинку клади ноньче кленовую, 165. А вяжи-ко-се три петёлки шелковые А ишше белого шолку шамахиньского, А ты повесь-ко царя нонь Соломана, — А ишше цесть твоя хвала будёт царьская!» А тут пошли-де веть нонь во чисто полё, 170. А закопали два столбышки дубовыя, А перекладинку клали кленовую, А три петёлки вязали шелковыя А ишше белого шолку шамахиньского. А выводили Соломана на улицу 175. А на ту же на улицю шырокую, А посадили на телегу на дубовую, А повезли-то Соломана во чисто полё. А говорыт-то Соломан таковые слова: «А передьни-то колёса веть конь тенёт, 180. А и задьни-ти колёса пошто идут?» А говорыт тут прекрасной царь Василей Окуловиць: «А говорят, що Соломан-от хитёр-мудёр!» А довезли тут Соломана до столбышкоф. А соходил тут Соломан со телеги же, 184. А ступал-то Соломан он на первой ступень, А говорыл же Соломан таковы слова: «А уш ты ой еси, прекрасной царь Окуловиць![22] А Вы позвольте-ко мне-ка ф турей рок зыграть». А говорыт-то прекрасной царь Василей Окуловичь: 190. «А ты играй же, царь нонь Соломан же!» — А заиграл-то царь веть Соломан-от. А услыхала его силушка великая, А зволновалась, зашумела — во поход пошла. А говорыт-то прекрасной царь / Василей Окуловичь: 195. «А ишше що это за шум да що за гам же?» А говорыт-то царь-от Соломан-от: «А що на тихиех на вешныех на заводях А <в>зволновалисе гуси и лебеди!» А как ступаёт Соломан на фторой ступень, 200. А-й говорит-то Соломан таковы слова: «А уш ты ой еси, прекрасной царь Василей Окуловичь! А-й Вы позвольте-ко мне-ка ф турей рох<г> зыграть!» А говорит тут прекрасной царь Василей Окуловичь: «А играй-ко-се ты, царь Соломан же!» — 205. А заиграл-то Соломан во турей же рох<г>. А как ступал-де Соломан на третьей ступень, А он сам-де говорыл да таковы слова: «А ты прекрасной царь Василей Окуловичь! А ишше дай-ко мине да во турей рог взыграть!» 210. А заиграл тут Соломан во турей же рох<г> — А накрывала его силушка великая; Тут схватили пре(кра)сного царя / и Василия Окуловичя, А и схватили царицю Соломаниду, А и схватили детинушка Поваренина, 215. А по прозванью-ту детина Торокашко-вор. А тут повесили прекрасного царя и Василия Окуловиця, А и повесили царицю Соломаниду, А и повесили детинушку Поваренина, По прозванью-ту детина Торокашко-вор. 220. А ишше тут по царю нонь славы поют, 221. А славы-де поют, старину скажут.

Сахаров Семен Игнатьевич

Семен Игнатьевич Сахаров или просто Сенька Сахаров — крестьянин дер. Дорогой Горы Дорогорской волости, 50 (вероятно, несколько более) лет, болезненный, худощавый старик. Он пропел мне старину «Чурило и неверная жена Перемякина»... Раньше он слышал и знал еще старины: «Сорок калик со каликою», «Неудавшаяся женитьба Алеши Поповича», про Илью Муромца, про Дюка. Он научился старинам у своего отца и отца Василия Тяросова и пел «сзади» за Тяросовыми; поэтому он знал те старины, которые я записал уже в этой деревне в той же редакции; кроме того, он позабыл их теперь и некоторые не может уже петь: «40 калик» он только рассказывал, а «Дюка» помнит не всего. Мне его хвалили и в г. Мезени и даже еще на р. Кулое, но он обманул мои ожидания.

317. Чурило и неверная жена Перемякина

А-й выпадала-де пороха да снешку белого. А-й да по той по пу<о>роши да по белу снешку А-й не бел заюшко скакал да горносталь свистал, — А-й проежжат тут Чюрилко да млады Пленкоф сын 5. Да ён ко той ко кнегины да Перемякиной. Перемякина-та в доми да не случилосе: Да юшол Перемякин да во Божью церкофь, Ой он ко той-де к обедни да воскрисеньское. А-й — «Тики-стук, тики-хлоп!» — да Чюрилко на красно крыльцо, 10. А-й — «Тики-хлоп, тики-бряк!» — да за колецюшко Ой да (за) то же за вито было за серебрянно, За серебрено колецько да позолочоно. А-й тут выскакивала девушка-чернавушка А-й в одной тоненькой беленькой рубашечки; 15. Говорыла-де чернафка да таково слово: «Ах тибя[23] полно, Чюрилко, ходить к чюжой жоны, Тибе полно, Чюрило, да нонь любить цюжа жона; А-й по́йду скажу я ко князю да Перемякину, — Ах, ты лишиссе из-за етого свету-то бе́лого 20. А-й укороташ у сибя да веку долгого!» — «Уш ты ой еси, девушка-чернавушка! Ах, ты не сказывай-ко князю да Перемякину, — Ой я те куплю нонь мух<ф>ту да соболиную А-й соболиную мух<ф>ту да во петьсот рублёф!» 25. Отвечала-де чернафка да таково слово: «Да не нать мне твоя-та мух<ф>та да соболинная!» Уш как на пяту воротецька размахивал, Пробиралса Чюрилко да в ложню-спалёнку. Усмотрела-ле тут девушка-чернавушка: 30. Ишше лофко Чюрилко да обнимаицсэ, Хорошо-де Чюрилко да оплётаицьсе; И побежала де чернафка да во Божью церкофь: «Уш ты ой еси, князь да Перемякин же! Ишше що же у нас дома-то ноньче случилосе — 35. Безреме́ньицё большо да состоялосе! Ты поди-тко домой да скоро-наскоро!» — «Уш ты ой еси, девушка-чернавушка! Да не то теперь поют, дак не то слушают: Уш как служат-де обедьню да воскрисеньскую 40. Да цитают тут книгу да нонь Евангельё». Прибежала-де чернафка да во фторой након, — Да пошол Перемякин да из Божьей церкви. И взяла-де Перемякина за праву руку, Повёла Перемякина в ложню-спалёнку. 45. Да звилась-то веть сабля да могуче́й рукой — Укатилась глава да Чюрила Пленковича; Да во фторой-де након — да у своей жоны Да у той же кнегины да Перемякиной. И взял-де чернафку да за праву руку, 50. Да повёл-де чернафку да во Божью церкофь: «Уш ты ой еси, девушка-чернавушка! 52. Уш мы примём с тобой да закон Божией!»

Петров Артемий Егорович

Артемий Егорович Петров — крестьянин дер. Дорогой Горы, Дорогорской вол., 35 лет, здоровый мужчина среднего роста. Он женат и имеет малых детей. Он хороший работник, но пропивает почти весь заработок, так что жена должна принимать меры, чтобы он оставался трезвым. Живет он небогато, в небольшой низкой избе; нанимается в поденщики; знает между прочим столярное ремесло. Он пропел мне шесть старин: 1) «Оника-воин», 2) «Васька-пьяница и Кудреванко-царь» (или по тамошнему «Туры»), 3) «Наезд на богатырскую заставу и бой Сокольника с Ильей Муромцем», 4) «Бой Добрыни с Дунаем», 5) «Василий Буслаевич» (молодость, учение, расправа с новгородцами, путешествие и смерть) и 6) «Илья Муромец и Издолище в Киеве». Кроме того, он знал раньше, но теперь позабыл старины: «Сорок калик со каликою», «Дунай», «Садко», «Бутыга» (который приезжает на кораблях; хотя здесь действует также Васька-пьяница, но мне говорили, что это — особая старина, отличная от старины «Васька-пьяница и Кудреванко-царь», что Васька-пъяница не раз мог оборонять Киев). Когда я уезжал, он, уже подвыпив, хотел было мне пропеть и про Садка, но я не стал записыватъ у пьяного, тем более, что и в трезвом виде он не брался петь эту старину. Он называет знающих старины «старинщиками». Пел он в общем хорошо. Про третью старину («Наезд на богатырскую заставу и бой Сокольника с Ильей Муромцем») он говорил, что выучил ее от Прони (т. е. Прокопия Шуваева из д. Нижи на Кулое). Кроме того, он говорил, что жил год в с. Койде и от нижан (Прони и Миколая Шуваевых)[24] выучил старины; на промыслы он не ходит уже лет пять. Кажется, он пел также и с отцом Василья Тяросова. Я записал от него напевы старин об Онике, Илъе Муромце и Идолище в Киеве, а также о Ваське-пьянице и Кудреванке-царе (последнюю он пел в фонограф вместе с Андреем и Ильей Тяросовыми).

318. Оника-воин

(См. напев № 12)

Жыл-был на свети да Самсон-от богатырь; Жыл-был на свети Святогор-от богатырь; Жыл-был на свети Оника, храбрые воин. Как задумал Оника он ехать в Ерусалим-грат<д>; 5. А хочет Оника Ерусалим-город взять, Божьи-ти церкви и под дым спустить, Святые иконы да копьём выколоть, Попоф-патриархоф под мець склонить, Христианскую веру да облатынити, 10. Злато-серебро телегами повыкатить. Да срежаицсе Оника, он храбрые воин. Да пошол же Оника да на конюшен двор, Выбирал же коня да со шести цепей; А он седлал, он уздал да коня доброго, 15. А вязал он подпружецьки шолковыя, (Ишше шесть-то подпружек да едного шолку, А седьмая по(д)пруга да ис семи шолков, Та же потпруга — церес хребётну кость): А не для-ради басы, а ради крепости, 20. Ради опору да богатырского — А не оставил бы конь да во чистом поли, Не прышлось бы молоццу пешком итти! Он и брал фсе доспехи да богатырские: Он и брал три булатны копейца, 25. А он взял фсе три вострые сабли, Подвязал же Оника да себе острой меч, Надевал же налучишшо, калены стрелы, Он и брал же как тугой лук розрыфцивой. Ой только видели Онику — да на коня скоцил, 30. Да как видели Онику — да ф стремяна ступил, А не видели поески да богатырьскоей. А увидели: на поли курева стоит, Курёва где стоит, да дым столбом валит. Ишше выехал на полё на чистоё 35. Да на то же на роздольице на шырокое; А супроти́вника Они́ка да вы́зыва́ет, Как наезника Оника да выкликает. Как завидял Оника он на поли Цюдо, Цюдо страшно и грозно, вельми Цюдышко непомерноё: 40. Тулово его зверино, ноги у Цюда лошадины, Голова-то его человеческа, власы его — всё по поясу. А подъежжает Оника / к Цюду страшному и грозному, К вельми Цюдышку непомерному. А замахнулса Оника вострым копьём, 45. Хочет сколоть Чюда страшного, — Во локтю у его рука остояласе. Замахнулса Оника вострой саблей, — В завитьи́ рука́ застояласе. Понюгнул Оника добра коня, 50. Ишше хочет стоптать да Цюда страшного, Вельми и Цюдышка непомерного, — У его доброй-от конь да на колени пал. Ишше тут-то Оника и приужакнулса; Говорыт тут Оника да таково слово: 55. «Уш ты ой еси, Цюдышко страшноё, Цюдо страшноё и грозно, Вельми и Цюдышко непомерно! Уш ты хто же: ты царь але царевиць? Уш ты хто же: король или королевичь 60. Или руський могучий богатырь?» И говорит ему Цюдо, Цюдо страшно и грозноё, Ой вельми Цюдышко непомерно: «Не царь веть я и не царевиць, 65. Не король-от веть я и не королевиць, И не руський могуций богатырь, И не полениця я приудалая; А ишше сельнёго я веть нонь не боюсе, А богатого я не стыжусе! 70. Где кого я завижю, Где кого я ноньце заслышу, — Тут того я и во́зьму, При путях, при дорогах, При пирах, при беседах, 75. При весёлых канпаньях, — Ах я послана от господа Бога Смерть-то тебе престрашная!» А тут говорыт тут-то Оника да таково слово: «Уш ты ой еси, Смерть ты престрашная! 80. Уш ты дай-ка мне строку / на три мне года А съездить мне в Ерусалим-град: Хочицьсе мне Ерусалим взять, Божьи-ти церкви под дым спустить, А святые иконы да копьём выколоть, 85. Попов-патриархов под мець склонить, Христианскую веру да облатынити, Злато и серебро телегами повыкатить!» Говорыт ему Цюдо, / Цюдо страшно и грозно, Вельми и Цюдышко непомерно: 90. «Я не дам тебе строку на три года Съездить тебе в Ерусалим-град». А-й ишше тут-то Оника и приужакнулса, А тут едва же Оника да на кони сидит, Три булатных да копейця во руках держыт. 95. Тут едва же Оника да слово вымолвил: «Уш ты ой еси, Смерть ты пристрашная! Уш ты дай мне-ка строку / на три мне месеця Съездить мне к оццу, к матери, К той же мне-ка да к молодой жены. 100. («Есь у мня злата и серебра, Злата-серебра есь фсё три погреба!) — Роздать мне по нишшое братьи Да по той же убогой сироты!» А-й говорыт ему Смерть его престрашная: 105. «А не дам тебе строку на три тебе месеця!» Тут едва же Оника да на кони сидит, И он три острыя сабельки во руках держыт. Тут едва же Оника да слово вымолвил: «Уш ты ой еси, Смерть моя престрашная! 110. Уш ты дай мне-ка строку / на три недели Съездити мне к оццу, к матери И с молодою женою да роспростицьсэ, Отца-матери мне благословицсэ!» Говорыт ему Смерть его престрашная: 115. «Я не дам тебе строку на три недели Ишше съездить тебе к молодой жены, С молодой же женой роспростицсэ, С отцом, с матерью тебе благословицсэ!» Тут-то Оника и приужакнулсэ, 120. Тут едва же Оника да на кони сидит, И он тугой-от лук да во руках держыт. Тут едва же Оника да слово вымолвил: «Уш ты ой еси, Смерть моя престрашная! Уш ты дай мне-ка строку / на три мне-ка денечка 125. Съездити мне к молодой жены, Малых детоцёк мне благословити!» Говорыт ему Смерть его престрашная: «Я не дам тебе строку / на три минуты!» Увалилсэ Оника да со добра коня, 130. Да на то же, Оника, да на сыру землю, — Да и придал же дух он к сырой земли. 132. Ишше тут-то Оники славы поют.

319. Васька-пьяница и Кудреванко-царь

(См. напев № 23)

А-й ишше шли где туры подле синё морё, Да и поплыли туры за синё морё, Ишше выплыли туры да на Буян-остроф, Да идут по Бояну да славну острову. 5. А-й как настрецю — туриця златорогая, Златорогая туриця да однорогая, А им же туриця родна матушка: «Уш вы здрастуйте, туры да златорогие, Златорогия туры да однорогие! 10. Уш вы где были, туры, да чего видели?» — «Уш мы были где, матушка, во Шахове Да во славном-то городе во Ляхове; А слуцилосе идти нам мимо красен Киев-град, А мимо Божьею-то церкофь да воскрисенскою; 15. Уж мы видели цюдышко прецюдною: А-й выходила девиця да ис Божьей церкви, Выносила она книгу да на буйной главы, Забродила в Неву-реку по поясу Да и клала тут книгу на сер-горюць камень, 20. Она клала, читала да слезно плакала!..» А говорыт-то им матушка родимая: «Уш вы глупыя туры да неразумныя! А не девиця выходила да из Божьей церкви, — Выходила Божья мати да Богородица, 25. Выносила она книгу да фсё Евангельё, Забродила в Неву-реку по поясу, Она клала тут книгу на сер-горюць камень, Она клала, читала да слезно плакала: Она слышыт нат Киевом незгодушку!» 30. Подымаицсэ на Киев да Кудреванко царь А да с любимым-то зятелком со Артаком, Он с любимым-то сыном да фсё со Коньшыком. Да у Артака силушки сорок тысицей; Да у Коньшыка силы да сорок тысицей; 35. У самого Кудреванка да цисла-смету нет, Цисла-смётушку нет да пересметины. А закрыло луну да солнышко красного, А не видно веть злата светла месеця А от того же от духу да от тотарьского, 40. От того же от пару да лошадиного. Как наехала ф цисто полё силушка великая: Да натыкали копейця да фсё булатныя — А как буди сузёмок да лесу темного; А роздёрнули шатры да чернобархатны. 45. Заходил Кудреванко да во черён шатёр, Да садилсэ Кудреванко да за дубовой стол, Да садилсэ Кудреванко да на ременьчат стул А писал ёрлоки-ти да скорописьмяны. А не пером он писал дак не цернилами, — 50. Вышивал он как золотом по бархату; А-й написал ёрлыки дак запецятывал. Выходил Кудреванко да ис черна шатра, А кричял Кудреванко да громким голосом: «Уш вы ой еси, пановья-улановья, 55. Уш вы сильние могуцие богатыри, Уш вы фсе поленици да преудалыи! Ишше хто из вас съездит да ф красен Киеф-град Да к тому же ко князю да ко Владимеру, Отвезёт ёрлыки да скорописьмяны?..» 60. И да на то же Кудреванку да фсё ответу нет. Говорыл Кудреванко да во фторой након, Говорыл Кудреванко да во третей након: «Уш вы ой еси, пановья мои улановья, Уш вы скверные поганые тотаровья! 65. Ишше хто же из вас съездит да ф красен Киев-град А ко тому же ко князю да ко Владимеру, Отвезёт ёрлыки да скорописьмяны?..» Ис того же ис полцишша да ис проклятого, Ис того ис полка да из великого 70. Тут выскакивало длинноё Издолишшо, А берёт ёрлоки-ти да во белы руки. Да крутешенько Издолишшо коня седлал, Да ишше того скоре да на коня скакал. А-й да поехал тотарин-от не дорогою, 75. Он в город-от заехал да не воротами, — А скакал он церес стену да городовую, Церес те церес башонки наугольные. Он прямо веть едёт да ко красну крыльцу Да ко той же ко грыни ко княженецкое; 80. Становил он коня дак не привя(за)на, Не привязана коня да не приказана. Тут крутешенько Издолишшо на крыльцо бежал, — Он не спрашывал дверей и не придверьникоф, Он не спрашывал ворот и не приво(ро)тникоф: 85. Он прямо бежит да светлу грынёнку. Он Богу тотарын да фсё не молицсэ, Он и князю Владимеру целом не бьёт Да Опраксеи королевисьни цёху[25] не здрастуёт. Он бросал ёрлыки-ти на дубовой стол; 90. Сам крутешенько Издолишшо вон бежал, А ишше того круче да на коня скочил. Да поехал тотарин да не дорогою, Он з города поехал да не воротами, — А скакал он церес стену да городовую, 95. Церес те же церес башонки наугольние Да во те же во полки да во проклятые. Тут и брал князь Владимер ерлыки-ти во белы руки, Он брал ёрлоки-ти да роспецятывал, Он читал ёрлоки-ти да головой качал, 100. Головой он качал, сам слезно плакал же. Говорыл князь Владимер да таково слово: «Уш ты ой еси, Опраксия королевисьня! А-й наступает на нас силушка великая; Наступаёт на нас да Кудрёванко царь 105. А да с любимым он зятёлком со Артаком, Да с любимым со сыном да он со Коньшиком. Да у Артака силушки сорок тысецей; А у Коньшика силы да сорок тысецей; У самого Кудрёванка да цисла-смету нет, 110. Цисла-смётушку нету да пересметины!» Говорыл князь Владимер да таково слово: «Соберём-ко-се мы да нонь почесьён пир Да про тех же про князей, про бояроф, Да про тех же купьцей-гостей торговые, 115. Да про руськиих могуциих богатырей, Да про тех полениц да приудалые, Да про тех же хресьянушок прожытосьних Да прожытосьних хресьян да хлебопахотных». А собирал князь Владимер да тут почесьён пир. 120. Ишше много собиралось да князей-бояроф, Да и много собиралось купьцей-гостей торговые, Ишша много собиралось хрисьянушок прожытосьних А прожытосьних хресьян да хлебопахотных, И да и много собиралось руськиех богатырей 125. Да и фсех полениц да приудалые. Да и фсе на пиру да напивалисе, Ишше фсе на чесном да наедалисе — Ишше фсе на пиру да пьяны-весёлы. Тут Владимер-княсь по грынёнки похаживат, 130. Он повесил буйну голову со могуцих плець, Потопил он оци ясны в мать-сыру землю, Ишше сам из рецей дак выговарыват: «Уш вы ой еси, пановья-улановья[26], Уш вы руськи могуци и богатыри, 135. Уш вы фсе же купци-гости торговые, Уш вы фсе же хресьянушка прожытосьни А прожитосьни хресьяна да хлебопахотны, Уш вы фсе поленицы да приудалые! Ишше хто из вас съездит да во цисто полё, 140. Приусметит бы силушку у тотарина?..» А-й больш-от хороницьсе за средьнёго, Ишше средней хороницьсе за меньшого, А от меньшого до большого ответу нет. Говорыл князь Владимер да во фторой након, 145. Говорыл князь Владимер да во третей након. А и-за той же брусьцятой да белой лавоцьки, И-за той же скамейки белодубовой. 3-за того из-за стола из-за дубового Выстават тут удалой да доброй молодець, 150. Кабы на имя Добрынюшка Микитиць млад. (А-й да во ту же пору да фсё во то время Да старого Ильи Муромца да не слуцилосе: Как уехал старой-от да во цисто полё.) Да и блиско Добрынюшка подвигаицсе, 155. Да и ниско Добрынюшка поклоняицсэ: «Уш ты солнышко Владимер, княсь стольнекиевской! А ты позволь, князь Владимер, да мне слово сказать, — Не позволь, князь Владимер, да за слово казнить, За слово меня не бить, скоро не весити!..» — 160. «И говори-тко, Добрынюшка, що те надобно!» — «Да во том во кружави* у нас восударёвом, А-й да на том же царевом да большом кабаки Ишше есь у нас Вася, горька пьяница; Да и коницёк у Васеньки весь пропитой, 165. Да и збруюшка у Васеньки призаложона Да не в многи, не в мале — да в сорок тысецях!» Ишша тут княсь Владимер да не ёслушалса, А нахватил он веть кунью шубочку собольюю, Обувал же колоши да на босу ногу 170. А побежал по кружалу да восудареву Да на тот же веть он да на цареф кабак. Прибегал тут Владимер да на цареф кабак: Да и спит Васька на пецьки да на муравленой, Да рогозкой Васильюшко приокуталсэ, — 175. Да и Васенька спит, да как порок<г> шумит. И побудил он Васильюшка, горьку пьяницю: «Уш стань-ко, Василей — да горька пьяниця, Да пойдём-ко, Василей, да на почесьён пир!» Ото сну-то Васильюшко пробужаицсэ, 180. Со великого похмелья да просыпаицсэ. Говорыт тут Василей да таково слово: «Уш ты ой еси, Владимер, князь стольнекиевской! А не могу я веть стать да головы подьнять: Ишше нецим мне молоццу оправицсэ, 185. Ишше нецим Васютки да опохмелицсэ: Да и коницёк у меня да весь как пропитой, Да и збруюшка у мня фся призаложона!» А говорыл князь Владимер да таково слово: «Уш ты ой еси, цюмак да цоловальницок! 190. Ты налей-ко-се цяру да зелена вина, Не велику и не малу — да полтора ведра!» А наливал ему цяру да зелена вина, А не велику, не малу — да полтора ведра. Тут и брал княсь Владимер да цяру зелена вина, 195. Подавал же Васильюшку, горькой пьяници. А-й да прымал же Васильюшко единой рукой — Выпивал же Васильюшко к едину духу. Слезывал тут Василей со пеценьки муравленой. Говорыл князь Владимер да таково слово: 200. «Уш ты ой еси, цюмак да цёловальницёк! Ты налей-ко-се цяру да зелена вина, Не велику, не малу — да полтора ведра!» Наливали тут цяру да во фторой након, Подавали и Василью да горькой пьяници. 205. Да прымал же Васильюшко единой рукой — Выпивал же Василей да к едину духу. Тут Василей стал по кабацьку похажывать, Он могуцима плеце́ми да пошевеливать, Он белыма руками да прирозмахивать, 210. Ишше сам из рецей стал выговарывать: «А ишше был я старык да девеноста лет, Ишше стал молодець я дваццати годоф!» Повели же Васильюшка на почесьён пир, Да садили и Василья да за дубовой стол; 215. Наливали тут цяроцьку Васьки зелена вина, Не велику, не малу — да полтора ведра. Как прымаёт Василей-от единой рукой — Выпиваёт Василей да к едину духу. Наливали тут цяроцьку зелена вина, 220. Не велику, не малу — да полтора ведра, А подавали Василью да горькой пьяници. Да прымал же Василей да единой рукой — Выпивал же Василей да к едину духу. Тут Василей стал по грынёнки похажывать, 225. Он могуцима плецеми да пошевеливать, Он белыма руками да прирозмахивать, Ишше сам из рецей стал выговарывать: «Уш ты ой еси, Владимер, княсь стольнекиефской! Да и коницёк у мня как весь веть пропитой, 230. Да и збруя богатырьска да призаложена; Ишше нецим мне съездить да во цисто полё, Приусметитъ мне силушку у тотарина». Говорыл князь Владимер да таково слово: «У кого у тя збруюшка призаложена?» — 235. «Да збруя у цюмака у цёловальника!» А говорыл князь Владимер Добрынюшки Микитицю: «Уш ты ой еси, Добрынюшк(к)а Микитиць млад! Ты пойки́-сходи да на цареф кабак Да к тому же к цюмаку да к цёловальнику, 240. Да пушшай он оддас нам збрую богатырскую!» Ишше тут же Добрынюшка не ёслушалса, Да пошол же Добрыня да на цареф кабак Да за той же за збруей богатырское. Да приходит Добрыня да на цареф кабак, 245. Говорит тут Добрыня да таково слово: «Уш ты ой еси, цюмак да цёловальницёк! Уш дай-ко, оддай да збрую богатырскую Да того же Васильюшка, горька пьяницы». Ишше тут цёловальницёк не ёслушалсэ. 250. Да и брал целовальник да золоты клюци, Отмыкал он амбары да окова́ные; Выдавал он фсю збрую да богатырскую: Оддавал он три вострых да ему сабельки, Оддавал три копейця да фсе булатные 255. (А не малы, не велики, да копья по семи сажен), Оддавал веть он тугой лук розрифцивой, Оддавал он налуцишшо каленыех стрел. Да пошол цельвальник да на конюшен двор, Выводил он коня да богатырского 260. И того же Василья да горькой пьяници, Оддават же Добрынюшки Микитицю. Как брал же Добрынюшка добра коня, Да повёл же коня да ко Владимеру; Да идёт же Добрынюшка (на) почесьён пир 265. Да со той же со збруей да богатырское. Говорыт тут Василей да горькая пьяниця: «Уш ты ой еси, Владимер да стольнекиефской! Уш ты дай мне-ка нонь да два подрусьницька*: Во-первых-де Добрынюшку Микитиця, 270. Во-фторых-де Олёшеньку Поповиця; Да пойдём-ко-сь мы, выйдём на высок балхон Да посмотрим на силу да на тотарскую!» Говорыт князь Владимер да такового слово: «От поди-тко, Василей, да на высок балхон». 275. Тут пошол же Василей да на высок балхон; Он и брал сибе тугой лук розрыфцивой, Он брал же трубочьку подзорную. Да пошли же они да на высок балхон. Он тут гледел тут Василей ф трубочьку подзорную, — 280. Да не мог он увидеть конца силы великое: Ишше тут-то Василей да приюжакнулсэ. Усмотрел же Василей да он черной шатёр, — Натягал он как тугой да лук розрифцивой, Натягал он тетивоцьку шолковую 285. Да и клал как стрелоцьку каленую, Ишша сам он веть стрелоцькам прыговарыват*: «Уш ты ой еси, стрелоцька каленая! Полети ты ко-сь, стрела моя, по поднебесью; А не падай не на воду, не на землю, — 290. А пади Кудреванку да во белы груди Да розреш у Кудреванка да ретиво серьцё!» Полетела его стрелоцька каленая Да не пала не на воду, не на землю — Да прямо она пала Кудреванку на белы груди, 295. Росколола Кудреванка да ретиво серьцё. А ишша тут же фся силушка присмешаласе: Упал Кудреванко да со ременьчят стол. Собиралисе три удалы да добрых молоцца: Во-первых-де Василей — да горька пьяниця, 300. Во-фторых-де Добрынюш(к)а Микитиць млад, Во-третьих-де Олешенька Поповиць млад, — И брали и доспехи да они богатырские, Да поехали они да во цисто полё Да на ту же напали на силу на тотарскую. 305. Да куль да они едут, — да тут и улици, Да куда они вернут, — дак переулоцьки. Приусметили фсю силу да у тотарина, Привезли пересметку да ф красен Киев-град Ко тому же ко князю да ко Владимеру. 310. Да и даве шол пир дак не навесели, Ишше фсе же сидели головушки повесили; А тепере пошол-от пир да навесели. Тут Владимер княсь по грынёнки похажыват, Он сапок о сапог да поколачивал, 315. А он куньею шубоцькой прирозмахивал, Он русыма кудреми да принатрехивал, Он злаченыма перснями да принашшалкивал, Ишша сам из рецей да-й выговарывал: «Уш ты ой еси, Васильюшко, горькая пьяница! 320. Уш ты поди-ко возьми да золоты клюци, Отмыкай-ко сондуки да окованныя, Ты бери-ко казны, да сколько тебе надобно!» Говорыт тут Василей да таково слово: «Уш ты солнышко Владимер, княсь стольнекиефской! 325. Мне не надобно твоя да золота казна; А только дай мне вина веть пить безденежно, А покуда мне-ка веть ноньце смерти нет!» Говорыт князь Владимер да таково слово: «Уш ты ой еси, Василей да горькая пьяниця! 330. Ты жыви-тко-сь у мня да во служеньици, — 331. Уш ты пей-ко, съеш, да сколько надобно!»

(Поется, что он жил у него до смерти.)

320. Наезд на богатырскую заставу и бой Сокольника с Ильей Муромцем

И-ай на горах-то, на горах да на высокиих, На шоломи было окатистом, Эй, там стоял-постоял да тонкой бел шатёр, Эй, тонкой бел шатёр стоял да бел полотняной. 5. И-эй во том во шатри белом полотняном И-эй тут сидит три удалых да добрых молоцца: И-эй, во-первых-де старой казак Илья Муромец, И-эй, во-фторых-де Добрынюшка Никитиц млад, Во-третьих-де Олёшенька Поповиц был. 10. Они стояли на заставы на крепкое И-эй стерегли-берегли да красен Киев-град, Они стояли за веру за христианскую, Що за те же за церквы фсё за Божьии. И поютру-ле добры молоццы пробужаюцсэ, 15. Э, они свежой водой ключавой умываютцэ, Тонким белым полотенцом ютираюцсэ. Выходил-де старой казак из бела шатра, Он смотрел же ф подзорную во трубочку Он на фсе же на четыре да кругом стороны: 20. Во первой-то стороны — да горы лютыи, И во фторой-то стороны — да лесы темныи, Во третей-то стороны — да синё морюшко, Во четвёртой-то стороны — да цисто полюшко. Он смотрел же, гледел да вдоль он по полю, 25. По тому же роздольицю шырокому Ко тому же ко морюшку ко синему. От того же от морюшка от синего Не погода-ле там да поднималасе, Що не пыль-ли во поле роспылаласе, — 30. Ишше идёт удалой да доброй молодець И не приворациват на заставу на крепкую, Он и прямо-то едёт да ф красен Киев-град. Тут заходил старой казак ф тонкой бел шатер[27], Говорыл же он братьям своим крестовыим: 35. «Уш вы ой еси, братьица мои крестовые, Во-первых ты Добрынюшка Микитиц млад, Во-третьих же Олёшенька Поповиц был! Уш вы що же седите да цего знаите? Как наехал на нас и супостат велик, 40. Супостат-то велик, удалой доброй молодець; Как и едёт молодець-от в красен Киев-град, А не приворациват на заставу на крепкую, Он и прямо веть едёт в красен Киев-град!» А-й посылают Олёшеньку Поповица: 45. «Поежжай-ко, Олёшенька, попроведай-ко!» Выходил же Олёшенька из бела шатра, Засвистел-де Олёшенька добра коня. Как бежит его конь да ис циста поля, Его доброй конь бежит — только земля дрожит. 50. Тут крутешенько Олёшенька коня седлал, Он седлал, он обуздал коня доброго, Он вязал же пат<п>ружечьки шелковые (Ишше семь-то пот<п>ружок да едного шолку; А восьмая пот<п>руга ис семи шолкоф, 55. Ише та же пот<п>руга — черес хребётну кость!) — А не ради басы, а ради крепости Да ради опору богатырского: Не оставил бы конь да во цистом поли, Не пришлось бы молоццу пешком итти. 60. Он седлал, он обуздал коня доброго, Он взял же доспехи богатырские. Только видели Олёшеньку, в стремена ступил, — А не видели поески богатырское; А увидели: на поли курева стоит, 65. Курева где стоит, да пыль столбом валит. Наежжал он удалого добра молоцца — Засвистел-де Олёша по-соловьиному, Заревел-де Олёшенька по-звериному, Зарычал же Олёшенька по-туриному, 70. Зашипел он Олёшенька по-змеиному. Ишше едёт молодечь, он не огляницсэ. Ишше тут же Олёшенька прироздумалсэ, Поворацивал Олёшенька добра коня, Поскакал же Олёшенька ко белу шатру. 75. Приежжал же Олёшенька ко белу шатру, Тут крутешенько Олёшенька во шатёр бежал, Говорил же он братьям своим крестовыим: «Уш вы ой еси, братьица мои крестовыи, Во-первых ты старой казак Илья Муромец, 80. Во-фторых-де Добрынюшка Никитиц млад! Ишше едёт молодець — да не моя чета, Не моя-де чета да не моя верста; Ишше едёт молодець да по чисту полю, Он своима доспехами потешаицсэ: 85. Он востро копьё мецёт по поднебесью, Он правой рукой мецёт да левой схватыват: На правом его плеци сидит да млат сизой орёл; На левом плеци сидит да млат белой кречат; Фпереди его бежит да два серых волка, 90. Два серых же волка да два как выжлога; Назади его бежит да две медведици!..» Посылают Добрынюшку Микитиця. Выходил-де Добрынюшка из бела шатра, Засвистел-де Добрынюшка добра коня. 95. Как бежит его конь да ис циста поля. Его доброй конь бежит — только земля дрожит. Как крутешенько Добрынюшка коня седлал, Он седлал и уздал да коня доброго, Он вязал же пот<п>ружецьки шелковые 100. (Ише деветь-то пот<п>руг да едного шолку; Как десятая пот<п>руга да ис семи шолкоф, Ишше та же пот<п>руга — церес хребётну кость!) — Не для-ради басы, а ради крепости, А для-ради опору богатырского: 105. «Не оставил бы конь миня во чистом поли, Не пришлось-де молоццу пешком итти!» Он накладывал седёлышко церкальсцето, Надевал он уздицьку да фсё тесмянную, Он и брал себе пл(ё)тку да фсё ремянную; 110. Он и брал фсе доспехи да богатырскии: Он и взял фсе три вострыя веть сабельки, Он и брал фсе три булатны копьица, А подвязал он себе веть острой мець, Он и брал же тугой лук розрыфцивой, 115. А он надевал же налуцишо каленых стрел, Надевал на главу да шляпу греческу. Он и з братьеми крестовыма прошшаицсэ: «Вы простите-ко, братьица крестовыи, Во-первых-де старой казак Илья Муромец, 120. Во-фторых-де Олёшенька Поповиц был! Уш есьле мне на поли как смерть будёт, Увезите меня да ф красен Киев-град Да предайте меня да ко сырой земли!» Тут крутешенько Добрынюшка на коня скочил, 125. Он ише того скоре да в стремяна ступил. Только видели: Добрынюшка в стремяна ступил, — А не видели поески да богатырскои. А увидели: на поли курева стоит, Курева где стоит, да пыль столбом валит. 130. Наежжал он удала да добра молоцца; Объеж(ж)ал он удалого да добра молоцца: Ишше едёт, молоццю да фсё фстречаицсе. (Кабы че́с<т>лиф* был Добрынюшка, оче<с>тливой: Он и знал же спросити, про себя сказать!) 135. Тут соскакивал Добрынюшка со добра коня, Он снимал же свою да шляпу греческу, Как ниско молоцьцику поклоняицсе: «Уш ты здрастуёш, удалой да доброй молодець! Ты куда же едёш да куда путь держыш?» 140. Говорит тут удалой да доброй молодечь, И говорит-то он да выхваляецьсе, Он своима доспехами потешаицьсэ: Он востру саблю мецёт по поднебесью, Он правой рукой мецёт, левой схватыват; 145. Ише сам из рецей выговарыват: «Уш я еду прямо ф красен Киев-град; Уш я хо́чу веть: Киев-от ф полон возьму, Я князя Владимера под мець склоню, А Опрак(с)ею-кнегину да за себя возьму, 150. Уш я Божьи-ти церкви да фсе под дым спушшу, Я святыя иконы да копьём выколю, Злато-серебро телегами повыкачю, Я попоф-потриархоф фсех под мечь склоню, Християньскую веру да облатыню фсю, 155. Ваши головы богатырей повырублю А на копьиця головушки повысажу!» Ишше тут же Добрынюшка не ёслушалсэ: Как заскакивал Добрыня да на добра коня, Поскакал-де Добрынюшка ко белу шатру. 160. Приежжал же Добрыня да ко белу шатру — Тут крутешенько Добрынюшка со коня скоцил, Тут ише того круце да во шатёр бежал, Говорыл же он братьям своим крестовыим: «Уш вы ой еси, братьиця крестовыи! 165. Как наехал на нас да супостат велик, Супостат-то велик, удалой доброй молодець; Ише едёт молодець — он да потешаицьсе: Он востро копьё мецёт по поднебесью. Он и сам из рецей да выхваляицсэ: 170. “Ише еду я прямо в красен Киев-грат; Уш я хоцю: Киев-от ф полон возьму, Уш я князя Владимера под мець склоню, Я Опраксею-кнегину да за себя возьму, Уш я Божии-ти церкви фсе под дым спушшу, 175. Я святыя иконы да копьём выколю, Я попов-потриархоф фсех под мечь склоню, Злато-серебро телегами повыкачю, Ваши головы богатырей повырублю, Как на копьиця головушки повысажу!”» 180. Ишше тут же старому да за беду стало, За великую досаду да показалосе: Сомутились у старого да оци ясные, Росходились у старого да руки белые. Выходил-де старой да из бела шатра, 185. А засвистел-де старой казак добра коня. Как бежит его конь да ис циста поля, Его доброй конь бежит — только земля дрожит. Ф теменях-то старой казак коня седлал: А он вязал же потпружечьки шелковые 190. (Как двенаццать-то пот<п>ружок да едного шолку; А тринаццата пот<п>руга да ис семи шелкоф, Ишше цистых шелкоф да шамахиньскиех; Ишше та же пот<п>руга — церес хребётну кость: Она не для-ради басы, а ради крепости; 195. Как для-ради опору богатырского Ишше та же пот<п>руга церес хребётну кость!), Он накладывал седельцё да фсё черкальцето, Надевал он уздицьку да фсё тесьмянную. Он и взял свои доспехи да богатырскии: 200. Он и взял фсе три вострыя-то сабельки, Он и брал три булатные фсе копьица, Подвязал же старой он да себе он вострой мець, Он и брал веть тугой лук розрыфцивой, Надевал же он латы да фсё кольцюжные, 205. Как на те жа на латы на кольцюжныи Надевал же налуцишшо каленыех стрел, Он и брал же цинжалишше булатноё. Тут скорешенько старой он на коня скочил, Как ишше того круце да в стремяна ступил. 210. Только видели старого: да в стремяна ступил, — А не видели поески да богатырьское; А увидели: на поли курева стоит, Курева-де стоит, да пыль столбом валит. Наежжал он удала да добра молоцца. 215. Объежжал он удала да добра молоцца. А не две-ле горы да сокаталосе, Как не два-ле сокола да солеталосе, Как не два богатыря да соежжалосе, — Соежжалисе да тут отец с сыном. 220. Во-первых они съехались вострыми копьеми: По насадоцькам копьиця изломалисе, А от рук руковятоцьки загорелисе — Они тем боём друг друга не ранили. Во-фторых они съехались вострыма саблеми: 225. По насадоцькам сабельки поломалисе, А от рук руковятоцьки загорелисе — Они тем боём друг друшку не ранили. Да тянулись на тягах да на железныих Церес те же церес грывы да лошадиные: 230. Ишше тяги железны да изломалисе — Они тем же боём друг друшку не ранили. Соскоцили они да со добрых коней, Как схватилисе они да в рукопашный бой. Они бьютсэ-деруцсэ да трои суточьки, 235. По колен они в землю да утопталисе. Окользнула у старого да ношка правая, А преуслабла у старого да руцька левая: Как упал же старой он на сыру землю. Тут наскакивал Сокольник да на белы груди; 240. А он ростегивал латы его кольцюжные, Он вымал же цинжалишшо булатноё; Он и хочот у старого пороть белы груди, Он и хочот смотреть да ретиво серьцё. Ишще тут же старой да казак возмолилсэ: 245. «Уш ты Спас, ты Спас да Многомилослиф, Пресвятая Мати Божья, Богородиця! Я стоял веть за веру да провославную, Я стоял же за церкви да фсё за Божие, Я стоял же за чесныя манастыри, 250. Я стерёг-берёг да красен Киев-град, — А лёжу я тепере да на сырой земли Пот<д> тема же руками да барсуманина, А глежу я тепере да во сыру землю!» Ишше тут же старой казак почюствовал: 255. Ишше тут же у старого вдвоё силы прыбыло. А он брал же Сокольника во белы руки, Как вымётывал Сокольника по поднебесью Выше лесу его да он стоячего, Ниже облака его да фсё ходячего. 260. Как вымётывал его, фсё потхватывал, Тут скакал же ему да на белы груди, Как ростегивал латы его кольцюжные, Как увидял на ём да крест серебряной Имянной его да Ильи Муромца. 265. Говорыл тут старой-от да таково слово: «Уш ты ой еси, удалой да доброй молодець! Ты коей же земли да коего городу? Ты какого оцца да коей матери?» И говорит же Сокольницёк таково слово: 270. «Когда был я у тя да на белых грудях, Я не спрашывал не имени, не вотцины, Не отечества я, не молодечества!» Тут и брал его старой-от да за белы руки, Поднимал тут его да на резвы ноги, 275. Цёловал его во уста да во сахарные, Называл его сыном да фсё любимыем. Тут садилисе они да на добрых коней, Тут поехали молоцьцики ко белу шатру. Тут стречяют-то братья-то его крестовые: 280. А во-первых-де Добрынюш(к)а Микитиць млад, Во-фторых-де Олёшенька Поповиць млад, Тут соходят-то молоццы со добрых коней, Становили они коней к одному корму, Ишше сами входили да ф тонкой бел шатер. 285. Говорит тут старой казак таково слово: «Уш ты ой еси, удалой да доброй молодець! Ишше как же те имя, да как те вотцина?» И говорит тут удалой да доброй молодець, Ишше стал же молодьцик да фсё росказывать: 290. «От того я от морюшка от синего, От того я от камешка от Латыря, Я от той же от бабы да от Златыгорки; Ишше имя мне, вотчина — Сокольницёк, А по чистому полю я наезницёк; 295. А лет мне от роду да фсё двенаццатой!» Говорит тут старой-он да таково слово: «Уш ты ой еси, удалой да доброй молодечь! Поежжай-ко ко морюшку ко синему, Ко тому же ко камешку ко Латырю, 300. Да ко той же ко бабы да ко Златыгорки, Да ко той же ко маменьки родимое; Подрости-ко-се лет ишше двенаццэть ты, Тогда и будёш по полю поляковать!» Ишше тут же молочьчику не пондравилось; 305. Выходил же Сокольницёк из бела шатра, Да скакал-де Сокольницёк на добра коня. Поскакал-де Сокольницёк ко синю морю, Как поехал он к маменьки родимое. Приежжаёт тут к маменьки родимое. 310. Да стречает его маменька родимая. Он и слова со матерью не молвил же, Он взял же копейцё да фсё булатноё, Он сколол же маменьку родимую. (Ише тут же Златыгорки славы поют!..) 315. Тут скакал же Сокольницёк на добра коня, Как поехал Сокольницёк ко белу шатру, Ишше хочот сколоть да Илью Муромца. Подъежжаёт Сокольницёк ко белу шатру. Ише в ету веть пору да и во то время 320. После же той же веть битвы да фсё великоей Приюснули тут да добры молоццы Как крепким он(и) сном да богатырскиим, Как не слышали потопу лошадиного. Как соскакивал Сокольницёк со добра коня — 325. Сомутились у Сокольника оци ясныя, Росходились у Сокольника руки белые: Ише брал же Сокольницёк востро копье(ё), Ише хочот сколоть да Илью Муромца, Ише прямо направил да в ретиво серьцё. 330. На груди у Ильи да был имянной крес<т>, И ис чистого он был как золота, Не велик и не мал — да ровно три пуда. А как попало копейцё да в имянной-от крес<т> — Скользён(ул)о оно да во сыру землю, 335. Как ушло оно в землю да фсё во пять сажон. Ото сну-ле тут старой-он да пробужаицьсе, Как с великой передряги да просыпаицсэ, Как увидял Сокольника оци ясныя. Как не мог же Сокольницёк-то справицсэ. 340. Как схватил же Сокольника в руки белые А как вымётывал Сокольника по поднебесью Выше лесу его ноньце стояцего, Ниже облака его да фсё ходяцего; А как вымётывал его — да не потхватывал. 345. И упал же Сокольницёк на сыру землю, Как едва же Сокольницёк едва дыхат. Тут скакал-де старой казак на белы груди; Как ростегивал латы его кольцюжные, Ишше взял же цинжалишшо булатноё — 350. Роспорол же Сокольницьку белы груди, Росколол у Сокольника ретиво серьцё. 352. Ишше тут же Сокольницьку славы поют.

321. Бой Добрыни с Дунаем

А-й как ездил Добрынюшка по фсей земли, А-й как ездил Добрынюшка по фсей Руси, А-й как ездил Добрынюшка по фсем землям, Как гулял-то Добрынюшко по цюжим странам. 5. А-й как искал как Добрынюшка супротивницька, Супротивницька искал, к сибе наезницька; А он не мог же натти себе супротивника, Супро(ти)вника натти себе наезника. Он выехал на полё на чистоё 10. Да на то же роздольицё на шырокоё; А он смотрел где, гледел в подзорну трубочьку А-й да он на фсе же на четыре кругом стороны: Во-первой-то стороны да горы лютые, Во фторой-то стороны да лесы тёмные, 15. Во третьей-то стороны да синё морюшко, Во четвёртой стороны да цисто полюшко. Он смотрел и гледел да вдоль он по полю, По тому по роздольицю по шырокому; Он завидял, как на поли шатёр стоит, 20. А шатёр-то стоит да бел полотняной. А поехал Добрынюшка ко белу шатру. Приежжает Добрынюшка ко белу шатру; А на шатри, видит, потписом потписано А-й со велики(м)а югрозами подрезано: 25. “А ишше хто к шатру приедёт — дак жывому не быть, А жывому-то не быть, проць не уехати”. И сомутились у Добрынюш(к)и оци ясныя, А росходились у Добрынюш(к)и руцьки белыя. А соскакивал Добрынюшка со добра коня, 30. Заходил де Добрыня ф тонкой бел шатёр. А-й во шатри стоит кроватоцька тисовая, На кроватоцьки лежит перинушка пуховая, На перины одеялышко черного соболя, А пот кроваткой стоит боцька да з зеленым вином, 35. А-й да на боцьки-то цяроцька серебряна, Не велика, не мала — полтара ведра. Тут и брал тут Добрыня цяру во белы руки, Как отвёртывал краны боцьки з зеленым вином А-й как нацыжывал цяру зелена вина, 40. Не велику и не малу — да полтара ведра; А ишше брал-то Добрынюшка единой рукой — Выпивал-то Добрынюшка к едину духу. А как отвёртывал краны Добрынюшка Никитиць млад А отвёртывал кран да во фторой након, 45. Как нацыжывал цяру да зелена вина, Не велику и не малу — да полтара ведра; А как брал-то Добрынюшка единой рукой — Выпивал-то Добрыня да к едину духу. Да отвёртывал краны Добрыня да во третей након, 50. Он нацижывал цярочьку зелена вина. Не велику и не малу — полтара ведра; Ишше брал-то Добрынюшка единой рукой — Выпивал-то Добрыня к едину духу: «А уш я перву чару выпил для весельичя, 55. А фтору чяру выпил для похмельичя, Ишше третью я выпил для безумьица!..» А сомутились у Добрынюшки оци ясныя, Росходились у Добрынюшки руцьки белые, Загорело у Добрынюшки ретиво серьцё, 60. Закипела вот у Добрынюшки горяця крофь: Как змахнул-то Добрынюшка рукми́ белыми, А-й как розорвал Добрынюшка тонкой бел шатёр, Ростоптал он веть бочьку з зеленым вином, А ростоптал он как чяроцьку серебряну, 65. Не велику и не малу — да полтара ведра. Ишше сам повалилсэ да на кроватку спать. Уш спит он, лежит да трои сутоцьки; На четвёртыя сутоцьки Дуна́й едёт. Подъежжаёт Дунаюшко ко белу шатру; 70. Как не видит Дунаюшко бела шатра, Только видит Дунаюшко добра коня. Сомутились у Дунаюшка оци ясныя, Росходились у Дунаюшка руки белые, А загорело у Дуная да ретиво серьцё, 75. Да закипела у Дунаюшка горяця крофь. Да соскакивал Дунаюшко со добра коня; Ун[28] хочот-то секци да буйную голову, — Во локтю его рука да остояласе. А да и тут-то Дунаюшко прироздумалсэ: 80. «Ишше що же сонного мне бить бутто мёртвого: Да не цесь моя, хвала да молодецькая, А не выслуга будёт да богатырская; Побужу я удалого доброго молоцца: “Уш ты стань-востань, невежа да ты немилой друк!”» 85. А ото сну-ле доброй молодець пробужаицсэ, Со великого похмелья да просыпаиццэ. Говорит-то Дунаюшко таково слово: «Уш ты ой еси, Добрынюшка Никитиць млад! Ты нащо у мня розорвал де тонкой бел шатёр? 90. А ты нащо ростоптал боцьку з зеленым вином? А ты нащо ростоптал-то веть цяроцьку серебряну, А не велику, не малу, да полтара ведра, А и ко́я чара стоит да во петьсот рублей?» А говорыт тут Добрынюшка таково слово: 95. «Уш ты ой еси, Дунай да сын Ивановиць! Нащо было страсте́ми потписывать, Со великима угрозами подрезывать? Ишше этих страстей дак нам боетисе, — Нам не надобно по полю поляковать!» 100. Ишше тут же Дунаюшку за беду стало, За великую досаду да показалосе. Ишше тут-то молоццы они прироспорили, Прироспорили молоццики, прироздорили, — А да скочили они да на добрых коней. 105. И как не две горы да сокаталосе, Да не два-ле сокола да солеталосе, — А два руських могуцих богатыр(я) съежжалисе. Во-первых они съехались вострыма копьеми: И по насадоцькам копьиця поломалисе, 110. А от рук руковятоцьки загорелисе, — Они тем боём друг друга не ранили. Во-фторых они съехались вострыма саблеми: По насадоцькам сабельки изломалисе, Да от рук руковятоцьки загорелисе. 115. Да натегивали луки да фсё дубовые Да и те же тетивоцьки шолковые, Да накладывали они да калены стрелы — Они спускали веть стрелоцьки в друг друга; А улетели как стрелоцьки ноньче по поднебесью. 120. (Почему они летели по поднебесью? Кабы руской с барсуманином-то бы и ссорылись — Да попали они бы да друг в друшку; А как руськой-от с руським, Бог дас<т> помошши) — Они тем боём друг друга не ранили. 125. А тянулись на тягах на железныех, Да и тяги железны да изломалисе — Они тем боём друг друшку не ранили. И скоцили они да со добрых коней; Да плотным они боём да рукопашечкой 130. Они бьюцсэ-деруцьсэ ноньче трои суточьки — По коленам они в землю да утопталисе. Да и в эту-то пору да и во то время Ише ездил старой казак по чисту полю Они со тем же с Олёшенькой Поповицём; 135. Да соскакивал старой-от да со добра коня, Да припадывал старой-от да ко сырой земли И говорыл тут Олёшеньки Поповицу: «Уш ты ой еси, братёлко крестовое! Ише есь у нас битва да на цистом поли, 140. Поежжай-ко, Олёшенька, попроведай-ко; Если руськой с барсуманином, то дай помошши; Если руськой-от с руським, дак розговарывай!» Тут поехал Олёшка на битву да на великую. Приежжаёт Олёшенька к битвы великое; 145. Ише тут же Олёшенька приочюствовал, А ишше видит-де два руськия богатыря: Во-первых-де Добрынюшка Никитиць млад, А во-фторых Дунай да сын Ивановиць. Ишше стал-то Олёшенька их да розговарывать; 150. Розговору молоццы да не внимают же. Да подходит Олёшенька г<к> добрым молоццам Да и хочот рознять их добрых молоццоф. Да и пнул ёго Добрынюшка Никитиць млад, Да и пнул-то его да как правой ногой, — 155. А улетел-то Олёшенька за сорок сажон, Да лежит-то Олёшенька на чистом поли, Да стоит его конь у доброх молоццоф. А тут-то молоццы да всё-тыки борюццэ, Да и тут молоццы-ти да фсё стараюццэ. 160. Ише тут-то Олёшенька очюствовал, Подкрыпил свою силу-от богатырьскии, Да приходит Олёшенька он г добру коню, Да заскакивал Олёшенька на добра коня, Да и слова-та Олёшенька не молвил же, 165. Поскакал же к старому да Ильи Муромцу; Приежжал же к старому да Ильи Муромцу, Говорит же Олёшенька таково слово: «А уш ты ой еси, старой казак Илья Муромец! Да деруцсе Добрынюш(к)а з Дунаюшком 170. А-й да гово́ри моей да не внимают же!» Да скочил же старой-от да на добра коня. Он поехал на битву да на великую. Приежжаёт старой на битву на великую: Они слышат-то потоп да лошадиное, 175. Они слышат и крык-от богатырское, — Ише тут-то молоццы они приужакнулись, Ише тут молоццы да роступилисе, Отступились они драцьсе-воеватисе. Тут приехал старой казак на битву на великую. 180. Тут стречают удалы да добры молоццы, Да которому успетъ да г старому бежать: Да Добрынюш(к)а бежит да подпинаицсэ, А Дунаюшко бежит да подтыкаицсэ. Прибежал-то Добрьшюш(к)а Никитичь млад 185. На покорность г старому да Ильи Муромцу, Да и блиско Добрынюшка подвигаицсэ Да и низко старому да поклоняицсэ: «Уш ты ой еси, старой казак Илья Муромец! Уш ездил веть я ноньце по фсей земли, 190. Уш ездил-то я ноньце по фсей Руси, — А не мог же натти себе супротивника, Супротивника натти себе наезника; Уш я выехал на полё на чистоё Да на то же роздольё да на шырокоё; 195. А да смотрел я, гледел в подзорну трубочьку Я на фсе же на четыре да кругом стороны: Во первой стороны да горы лютыи, Во фторой стороны да лесы темные, Во третей стороны да синее морюшко, 200. Во четвёртой стороны да цистоё полюшко. Я смотрел-то, гледел да вдоль я по полю, По тому я роздоль(и)цю шырокому — Как завидял-то: на поли шатёр стоит; А поехал веть я да ко белу шатру, 205. А приехал веть я да ко белу шатру — На шатре было потписом потписано, А со великима угрозами подрезано: “Ишше хто к шатру приедёт — да жывому не быть, Жывому ему не быть, проць не уехати”. 210. Ишше тех же страстей веть нам боетисе, Нам не надобно по полю ездить поляковать Да по чистому полюшку казаковать! Ише тут-то веть мне-ка да не пондравилось; Заходил же веть я да в тонкой бел шатёр, — 215. Во шатри стоит кроваточька тисовая, На кроватоцьки лежала периночька пуховая, На перины одеялышко черного соболя, Пот кроваткой стоит боцька да з зеленым вином, А на боцьки стоит цяроцька серебреная. 220. Не велика, не мала — да полтара ведра; А на цяроцьки ст(р)асте́ми было потписано, Со великима угрозами подрезано: “Ише хто же это чярочьку примет единой рукой, Ише хто цяру выпьёт да к едину духу — 225. Да тому человеку да жывому не быть, Жывому-то не быть, проць не уехати”. Ише это веть мне-ка да не пондравилось; Наливал веть я цярочьку зелена вина Не велику, не малу — да полтара ведра, 230. Выпивал же я цяру да к едину духу; Наливал же я цяроцьку во фторой након, Выпивал же я цяру да к едину духу; Наливал веть я цяру да во фторой[29] након, Выпивал веть я цяру да к едину духу; 235. Сомутились у меня да очи ясныя, Росходились у меня да ручьки белые: Я розорвал у его да тонкой бел шатёр, Ростоптал веть я боцьку да з зеленым вином, Ростоптал веть я цяроцьку серебряну, 240. Ише фсё розмётал я по чисту полю». Ише тут же старой-от да воспроговорыл: «Как поэтому, Добрынюшка, ты неправ будёш!» Да подходит Дунай да сын Ивановиць; Ише блиско Дунаюшко подвигаицсэ, 245. Да и ниско Дунаюшко поклоняицсэ: «Уш ты ой еси, старой казак Илья Муромець! Как стоял у мня шатёр да на цистом поли; На шатри-то у мня было потписано, Со великима угрозами подрезано: 250. “Ишше хто к шатру приедёт — да жывому не быть, Жывому-то не быть и проць не уехати”. Во шатри стояла кроватоцька у мня тисовая, На кроватоцьки лежала перина пуховая, Пот кроваткой стояла боцька да з зеленым вином. 255. А на боцьки у мня цяроцька была серебряна, Не велика а не мала — да полтара ведра; Ише та же цяра стоит во петьсот рублей, Ис которой ноньчи чары да с приезду пью; А на цяроцьки страстеми было потписано, 260. Со великима угрозами подрезано!» Ише тут-то старой-от да воспроговорил: «Дак поэтому, Дунаюшко, ты неправ будёш!» Уш сели фсе они да на добрых коней; Собралась их дружинушка хоробрая, 265. Да четыре молоцца как четыре ясных сокола; Да поехали они да в стольне Киев-град Да к тому же ко князю да ко Владимеру; Приежжают ко грыдьни ко княжонецкое, Приежжают-то прямо да ко красну крыльцу. 270. Ишше в ету веть пору да и во то время А как Владимер-от княсь да сел на княжей стол. Как грыдьни фсе княжески ростворилисе, А и фсе светлыя светлици запустили их. Да выходит Владимер-княсь на красно крыльцо, 275. Уш ниско старому да поклоняицсэ: «Уш ты ой еси, старой казак Илья Муромец! Да пощо же тебя в доми да не случилосе, Не Добрынюшки у мня да не Никитица, Не Дунаюшка у мня сына Ивановичя, 280. Не Олёшеньки у мня да не Поповиця?» — «Уш ты ой еси, Владимер, княсь стольнекиевской! Уш ездил я с Оле(ё)шенькой по чисту полю, Я нашол же веть битву да на чистом поли: Как Добрынюшка з Дунаюшком деруццэ же; 285. Россуди у их да фсё розведай-ко, Ише сеть-ко-се, князь, да ты на руськой стол, Ты придумай-ко думу да нам веть крепкую, Ишше дай-ко-се нам да слово тайное, Слово тайное дай да не объявноё; 290. Я привёс как удалых их добрых молоццоф: Во-первых-де Добрынюшку Микитица, Во-фторых-де Дунаюшка Ивановичя, Во-третих-де Олёшеньку Поповичя!» Говорит князь Владимер да таково слово: 295. «Уш ты ой еси, старой казак Илья Муромец! Заходи-ко-се веть к нам во грыдьню княжонеськую, Россужу веть я вас и прирозведаю; А как по господу судить — да нать жывому быть, Как по кривды судить — да быть убитому — 300. А ишше фсе пожывём мы да на белом свети!» Тут заходят молоццы-ти да в светлу грыницю. Тут подходит Добрынюш(к)а ко Владимеру. И говорит тут солнышко Владимер-княсь: «Уш ты ой еси, старой казак Илья Муромець! 305. Уш ты где ты их нашол — да где их выкопал?» А-й говорит тут старой-от да таково слово: «Уш ты солнышко Владимер, княсь стольнокиевской! Уш я ездил-то ноньце по полю поляковать А по цистому полюшку казакова(тъ) 310. Да и с тем же с Олёшенькой Поповицом; Да нашол же веть я но поли битву великую. Посылал я Олёшеньку Поповиця Как на ту же на битву на великую[30]; Я сказал же ему да наказал ему: 315. “Если руськой с неверным, да то дай помошши; Если руськой-от с руським, да розговаривай”. Как поехал Олёша на битву на великую. Приежжаёт Олёшка на битву на великую, Да и бьюцца два молоцца фсё руськие. 320. Да и стал он веть их да розговаривать: “Уш ты ой еси, Дунай да сын Ивановиц! Уш ты ой еси, Добрынюшка Микитиц млад! Вы оп цём деритесь да чого делите?” В теменях-то молоццы (так) ему ответу нет!» 325. Говорит тут Олёшенька Попович млад: «Да соскакивал я Олёшенька со добра коня, И хотел я рознять их удалых добрых молоццоф, Потходил я к удалым им добрым молоццам Да хотел захватить их белой руцькой правою; 330. Не успел захватить я руцькой правою, — Как топнул меня Добрынюшка Микитиць млад Да топнул-то миня да фсё правой ногой: Улетел-то веть я да во чисто полё Как в далечем дале́чо да за сорок сажон. 335. Ишше тут же веть я приёчювствовал, Поткрепил свои силушки молодецкии, Молодецкия силушки богатырскии; Тут прихожу веть я да ко добру коню, Да скочил веть нонь я да на добра коня 340. Да поехал г старому да Ильи Муромцу. Приежжаю г старому Ильи Муромцу, Говорю я старому да таково слово: “Уш ты ой еси, старой казак Илья Муромець! Ишше бьюцьсе-деруцьсе да там Дунаюшко, 345. Там Дунаюшко дереццэ да фсё з Добрынюшкой!” Да [на] ето старому да не понравилось: Да скочил тогда старой веть на добра коня, А полетел он на битву да на великую, — Как приехал там на битву на великую. 350. Как едёт старой да по чисту полю; Как уцули веть потоп ребята лошадиное, Как услышыли крыг да богатырьское, — Ише фсе они ребятушка ноньце роступилисе, Перестали они бицсэ и дратисе. 355. А-й на покорность идёт Добрынюшка Микитиц млад А (к) тому же г старому да Ильи Муромцу, Ише ниско Добрыня да поклоняицсэ». А на ето-то Добрынюшка догадлив был: «Уш ты ой еси, Олёшенька Поповиц млад! 360. Ты позволь-ко-се молчать, мне-ка слово сказать!» Ой ишше блиско Добрыню(ш)ка подвигаицсэ, Ишше ниско Добрыня да поклоняицсэ: «Уш ты солнышко Владимер-княсь стольнокиевской! Ты позволь, князь Владимер, да мне слово сказать, — 365. Не позволь, князь Владимер, да за слово казнить, За слово меня не бить, скоро не весити!» — «А-й говори-тко, Добрыня, да що тебе надобно». — «Уш ты солнышко Владимер-княсь стольнекиевской! Уш как ездил веть ноне да я по фсей земли, 370. Я по фсей-то земли да я по фсей Руси, — А я не мог же натти себе супротивника, Супро(ти)вника натти себе наезника. Как я выехал на полё на чистоё Да на то же на роздольицё шырокоё, 375. Да увидял я — на поли шатёр стоит. А смотрел я, гледел в подзорну трубочьку Да на фсе же на четыре да кругом стороны: И во первой-то стороны да горы лютыи, Во фторой-то стороны да лесы тёмныя, 380. И во третей-то стороны синее морюшко, По четвёртой стороны да цисто полюшко. Я смотрел же, гледел да вдоль я по полю, По тому я роздольицю шырокому, — А я увидял-то, на поли шатёр стоит. 385. Приежжаю веть я да ко белу шатру, — На шатри было потписом потписано, Со великима угрозами подрезано: “Ише хто к шатру приедёт — да жывому не быть, Ой жывому не быть, проць не уехати”. 390. Я зашол же к ёму да ф тонкой бел шатёр, — Во шатри стоит кроваточька тисовая, На кроватоцьки лежит перинушка пуховая, На перины одеялышко черного соболя, Пот кроваткой стоит боцька да з зеленым вином, 395. Да на боцьки стоит цяроцька серебряна, Не велика, не мала — да полтара ведра; А на цяроцьки страстеми было потписано, Со великима югрозами подрезано: “Ише хто же эту цяроцьку примёт единой рукой, 400. Ише хто эту цяроцьку выпьёт к едину духу — Да тому человеку да жывому не быть, Жывому-то не быть и проць не уехати”. Ише это веть мне-ка да не пондравилось; Наливал веть я чяру да зелена вина, 405. Не велику, не малу — да полтара ведра, Выпивал ету цяру я к едину духу; Наливал веть я цяру да во фторой након — Выпивал эту цяру да к едину духу. Наливал я веть цяру да во третей након — 410. Выпивал эту цяру да к едину духу. Сомутились у меня да оци ясные, Росходились у меня да руцьки белые; А розорвал у его да тонкой бел шатёр, Ростоптал я веть боцьку да з зеленым вином, 415. Ростоптал я веть цяроцьку серебрянну. Не велику, не малу — да полтара ведра». Говорит князь Владимер да таково слово: «Как поетому, Добрынюшка, ты непраф будёш!» Как и блиско Дунаюшко подвигаицсэ, 420. Ише ниско Дунай да поклоняицсэ, Говорит-то Дунаюшко таково слово: «Уш ты солнышко Владимер-князь стольнекиевской! Ты позволь, князь Владимер, да мне слово сказать, — За слово меня не бить, скоро не весити!» 425. Говорит князь Владимер да таково слово: «Говори-тко, Дунаюшко, що те где надобно». — «Как стоял у мня на поли тонкой бел шатёр; На шатри у мня страстеми было подписано, Со великима угрозами подрезано: 430. “Ише хто к шатру приедёт — дак жывому не быть, Жывому-де не быть и проць не уехати”. Во шатри-то стояла кроваточька тисовая, На кроватоцьки лежала перинушка пуховая, На перины одиялышко черного соболя, 435. Пот кроваткой стоит боцька да з зеленым вином, А на боцьки-то цяроцька была серебрянна, Не велика, не мала — да полтара ведра, Ис которой я чярочьки я с приезду пил, Не велика и не мала — да полт<а>ра ведра, 440. А котора она стоила во петьсот рублей. А на цяроцьки страстеми потписано, Со великима угрозами подрезано». Говорит князь Владимер да таково слово: «Да поэтому, Дунаюшко, ты неправ будёш!» 445. Говорит тут Владимер-князь таково слово: «Уш вы слуги, вы слуги да мои верные, Мои верныя слуги да неизменные! Вы возьмите Дуная да за белы руки, Поведите Дуная да во цисто полё, 450. Вы копайте Дунаюшку глубок погрёп; Вы возьмите-тко двери да фсе железные, Вы возьмите-тко замки да фсе три крепкие, — Вы замкните Дуная да крепко-накрепко!» Ише тут его слуги да не ослушались; 455. Они брали и Дуная за белы руки, Повели же Дуная да во цисто полё А копали Дунаюшку глубок погрёп, Затворили-то двери да трои фсе железные Да замкнули замками да крепко-накрепко, 460. Ише сами тому да приговаривали: «Не бывать тут Дунаю да на белом свети, Не видать тут Дунаю да свету белого!» Тут пошли фсё ко князю да ко Владимеру, Да приходят ко князю да ко Владимеру, 465. Говорят-то веть слуги да таково слово: «Уш ты солнышко Владимер да стольнекиевской! Ишше службу твою да фсё исполнили: Как свели же Дунаюшка во цисто полё, А как копали Дунаюшку глубок погрёп, 470. Да копали Дунаюшка во глубок погрёп, Как затворили мы двери да трои фсе железные, 472. Как замкнули замки да фсё три крепкие!..»

322. Василий Буславьевич (молодость, учение, расправа с новгородцами, путешествие и смерть)

А дак прежде Резань да слободой слыла, А и нониче Резань да словёт городом. А во той во Резанюшки-славном городе Там жыл-был Буславьюшко, состарилсэ, 5. А состарилсэ Буславьюшко — представилсэ. Оставалась у Буславьюшка любима семья, А любимая семейка — да молода жена, Причесна вдова Омельфа да Тимофеёвна; Оставалось у Буславьюшка цядышко милоё, 10. Ише милоё цядышко любимоё — Оставалсэ Василей да сын Буславьевич. Оставалсэ от Буславьюшка Васенька трёх годоф; Да и ходит играть Васька на улицю, Да и ходит играть Васька с робятами. 15. Не по-доброму играт он, не по-хорошему: Кого за руку хватит — да руку выдернёт, Кого за ногу хватит — да ногу выхватит, А фперёт кого пехнёт — дак жывота лишит. Тут узнали мужыки-ти новогородяна; 20. Тут приходят мужыки-ти новогородяны К причесной вдовы к Омельфы да Тимофеёвны, Как приносят они на Ваську жалобу: «Причесна вдова Омельфа да Тимофеёвна! Ты уйми-тко, уйми своё цядо милоё, 25. Укроти у Василья серцо ретивоё. Ишше ты не уймёш, дак мы сами уймём: Уш мы купим как зелья на петьсот рублей, Улешим мы у Васеньки свету белого, Укоротам у Васьки да веку долгого — 30. Придаём мы Васильюшку смёртку скорую!» Ише тут-то Василью да за беду стало, За великую досаду да показалосе; Говорил тут Василей да таково слово: «Уш ты ой еси, маменька моя родимая, 35. Причесна вдова Омельфа да Тимофеевна! Ты оддай меня, матушка, во училищо, Во училищо оддай меня за учителя Да учицьце мне грамотку тарханьскую А тарханьскую грамотку богатырскую! 40. Уш я выучюсь грамотку тарханьскую, Я тарханьскую грамотку богатырскую, — Я тогда с мужыками да приуправлюсе!» Ише тут его маменька не ёслушалась, Оддала его маменька за учителя 45. Как уцицьсе ему грамотку тарханьскую. Ишше скоро Васьки та грамотка в ум далась, А скоре того Васильюшку в разум понялась, — Изуцилса Васька грамотку тарханьскую. Тут выходит Василей да из уцилища, 50. Тут приходит Василей да ко красну крыльцю, Тут Василей на крылецюш(к)о да знимаицьсе — Как ступешек до ступешка догибаицьсе; По новым сеням идёт — сени выгибаюцьсе. Заходил же Василей да светлую светлицю, 55. Уш брал же Василей да золоты клюци — Отмыкал же Василей да сондуки-ти фсе, Ише три сондука да окованые: Как первой-от сондук да с красным золотом, Как второй сондук с окатным жемцюгом, 60. А третьей сондук да с цистым серебром. Поцерпнул он цяшу да красного золота, А фтору поцерпнул да скатного жемцюга, Ише третью почерпнул да чистого серебра. Да пошол же Васильюшко вдоль по уличи, 65. Приворацивал Васенька на цареф кабак. Забирал же Васильюшко зелена вина, Он не много и не мало — три сороковоцьки. Он и перву соро(ко)фку да на плецё здынул, Он фтору соро(ко)фку да взял пот пазуху, 70. Он и третью соро(ко)фку ногой катил. Да приходит Васильюшко к своему двору, Да приходит Васильюшко ко красну крыльчю, На красно крыльчё Васильюшко зазнимаицьсэ — Как ступешек до ступешка до(а) догибаицсэ; 75. По новым сеням идёт — сени выгибаюцьсе. Заходил же Василей да на шырокой двор — Как поддёрнул он чан да середи двора, Выливал в этот чан фсе сороковочьки. Как спустил в этот чан чярочьку серебряну, 80. Не велику, не малу — да полтара ведра. А на цяроцьки фсё было потписано: «А-й ишше хто же эту цярочьку примет единой рукой, Ишше хто же эту цярочьку выпьёт к едину духу, — Ишше тот же Василью будёт крестовой брат». 85. Написал он ёрлоки-ти да скорописьмянны, Розмётал он ерлоки-ти по Новому граду. Находил-де ёрлык Потанька Хроменькой, Находил-де ёрлык Ерёмка Храбрынькой, Находил же ёрлык Олёшенька Поповиц млад, 90. Находили ерлыки мужыки новогородяна. Тут приходит Потанюшка на почесьён пир; Тут Потанька на крылецюшко зазнимаицьсе — А ступешек до ступешка догибаицсэ; По новым сеням идёт, — сени выгибаюцьсе. 95. Тут приходит Ерёмка да на почесьён пир; Тут Ерёмка на крылецюшко зазнимаицьсе — А ступешек до ступешка догибаицсэ; По новым сеням идёт — сени выгибаюцьсе. Тут приходит Олёшенька на почесьён пир; 100. Олексей-от на крылецько зазнимаицьсе — Как ступешек до ступешка догибаицсэ. Тут приходят мужыки-ти на почесьён пир; Мужыки-ти на крыльцо-то да поднимаюцьсе — Да ступень-от до ступеня не догибаицсэ; 105. По новым сеням идут — сени не дрыгают. Наливал же Васильюшко цяру зелена вина, Подавал он Потанюшки-то Хромому. Как примаёт Потанюшка единой рукой — Выпиваёт Потанюшка к едину духу. 110. Наливал же Василей да цяру во фторой након. Подавал он Ерёмки да фсё веть Храброму. Как примаёт Ерёмка да единой рукой — Выпиваёт Ерёмка да к едину духу. Наливал же Василей да цяру во третей након, 115. Подавал он Олёшеньки Поповичю. Да прымает Олёшенька единой рукой — Выпивает Олёшенька к едину духу. Наливал же Васильюшко чяру во четвёртой рас, Подавал мужыкам новогородянам. 120. Как прымали мужыки-ти да они фпе́тером, Выпивали мужыки-ти да фсё десе́тером — Ишше тут фсе мужыки-ти да присвалилисе. Тут Василей-от по двору похажыват, Ише сам из рецей да выговарыват: 125. «Я тепере с мужыками да приуправлюсе!» Ише брал же Васильюшко востру саблю — Ише сек он мужыкоф да буйны головы. Ише тут мужыкам ноньче славы поют. Выходили фси молочьчики на улицу, 130. Да и стали молочьчики боротисе, Они пробовать силушку у друг друга: Во-первых-де Потанюшка с Васильюшком, Во-фторых-де Ерёмочька с Олёшенькой. Они билисе-дралисе да трои суточьки — 135. Они сами-то друг друшку не ранили. Отступились они бицьсе да больше дратисе, Назвались они братьеми крестовыма, Ишше стали срежацьсе да ф путь-дорожечьку. Да пошли же ребята да вдоль по улици: 140. Фпереди идёт Василей да сын Буславьевиць, Назади идёт Олёшенька Поповиць млад. Да идут-то рыбята путём-дорогою, Да приходят рыбятушка к огнянной горы. Говорит тут Василей да таково слово: 145. «Уш мы фсе же веть, браццы, да фсё перескоцим, Только жаль нам Потанюшки-то Хромого». Как Ерёмушка скочил фперёт — да перескочил; Как Олёшенька скочил — да фсе(ё) перескочил; А Потанюшка скочил — да он полекце фсех. 150. Да Васильюшко скоцил — не мог перескоцить: Да скоцил-то Василей на огнянну гору — Да згорел тут Васильюшко в огнянной горы. 153. Ише тут же Васильюшку славы поют!..

323. Илья Муромец и Издолище в Киеве

(См. напев № 13)

А подошло же Издолишшо проклятоё: Да и длиноё Издолишшо — семисажонно, Голова у Издолишша как фсё пивной котёл. Да заходит Издолишшо светлую грыдьницю, — 5. Он не спрашывал не дверей да не придверникоф, Он не спрашывал ворот и не приворотникоф. Да заходит Издолишшо светлую светлицю, — Да и Богу Издолишшо не молиццэ, Да и князю Владимеру целом не бьёт. 10. Говорит тут Издолишшо таково слово, Говорит-то веть он да со югрозами: «Уш ты ой еси, Владимер да княсь ты стольнекиевской! Запрети-ко просить милостину Христа ради Да и тем же каликам да перехожыем, 15. Перехожыем каликам да переброжыем! Ище ты не уймёш, дак я и сам уйму: Я тебя же то князя да под мець склоню, А Апраксею-кнегину да за себя возьму, Християнскую веру да облатыню фсю, 20. Уш я Божьи-ти церкви да фсе под дым спушшу, Я попоф-патриархоф да фсех под мечь склоню, Как богатырей головушки повырублю Да на копьиця головушки повысажу!» Ише в эту веть пору да во то время 25. Как старого-то в Киеви не случилосе: Как уехал старой-от да во цисто полё, Да уехал он по полю поляковать. Ише в ету веть пору да и во то время Да пришло как Издолишшо проклятоё 30. Ко тому же ко князю да ко Владимеру Да и к той же Апраксеи-королевисьни. Да и село Издолишшо за дубовой стол, Да и сел же Издолишшо на дубовой стул — Посадил же Апраксею подле себя 35. Да держи́т у Апраксеи руки в пазухи. Запретил он просить милостину Христа ради. Ише в эту веть пору да и во то время Да и князь-от Владимер да фсё догадлив был — Да пошол же по городу по Киеву. 40. Да настрецю идёт ему калика перехожая, Перехожая калика да переброжая. Говорит тут Владимер, княсь стольнекиевской: «Уш ты ой еси, калика да перехожая, Перехожая калика да переброжая! 45. Ты пойди-ко, сходи да во чисто полё, — Не увидиш ле где старого Илью Муромца? Как пушшай он приедёт да в красен Киев-грат, Как зашитит у нас да красен Киев-грат!» Ише тут-то калика да не ёслушалась, 50. Да пошла же калика да во чисто полё. Да идёт-то калика да по цисту полю, — Да настрецю калики-то старой едёт. Как блиско калика да подвигаицсэ А и ниско старому да поклоняицьсе: 55. «Уш ты ой еси, старой казак Илья Муромец! Как во городи во Киеви зло несчасьё есь; Подошло как Издолишшо проклятоё: А и длинноё Издолишшо, семисажонно, — Запретило просить милостину Христа ради! 60. Да сидит оно во грыни во княжонецкоей Да держит у Апраксеи руки ф пазухи!» Ише тут-то старому да за беду стало, За великую досаду да показалосе, Говорит тут старой-от да таково слово: 65. «Уш ты ой еси, калика да перехожая, Перехожая калика да переброжая! Ты роздень мне-ка плать(и)цё калицькоё, Ты возьми у мня платьё да бога(ты)рскоё!» Ишше тут-то калика да не ёслушалась, — 70. Как роздела тут платьицё калицкоё, Как одела тут платьё да богатырскоё. Тут пошол же старой казак в стольне Киев-грат. Тут приходит ко городу ко Киеву, Да и прямо идёт он к светлой светлици, 75. Да и прямо идёт он под окошечько. Запросил он милостину Христа ради: Со краю на край грыня да пошатиласе, Фсе разныя напитки да росплескалисе, Ише тут-то Издолишшо приужакнулось — 80. Тут спустило Апраксею-королевисьню. Тут выскакиват Апраксея на красно крыльцо Да идёт-то к калики да перехожоей, Ише ниско Апраксея поклоняицьсе: «Уш ты здрастуёш, калика да перехожая, 85. Перехожая калика да переброжая! Заходи-ко, калика, да пообедати, Хлеба-соли у нас да поотведати. Как и князя-та в доми да не слуцилосе: Да ушол княсь Владимер по городу по Киеву 90. Запрещать-то просить милостыню Христа ради. Как во городи у нас да непорятки есь; А и фсё у нас во городи не по-старому, А и фсё-то во городи не по-прежному: Ишше есь у нас Издолишшо проклятоё, 95. Да сидит у нас во грыни во княжонецкоей, Запрещаёт просить милостину Христа ради, Ише князя Владимера хоцёт под мець склонить, А меня Апраксею да за себя замуш взять, А и Божьи-ти церкви хочот под дым спустить, 100. Християнскую веру да облатынити, А попоф-патриярхоф да фсех под мечь склонить, Ише вас же, богатырей, головы повырубить Да на копьиця головушки повысадить!» Ишше тут-то калики да за беду стало, 105. За великую досаду да показалосе: Заходил тут калика да <в> светлую светлицю, Запросил он милостину Христа ради. Ише тут-то Издолишшу не пондравилось: А он брал же цинжалишшо булатноё — 110. Он и хоцёт шарнуть калику перехожую, Перехожую калику да переброжую. Как попало цинжалишшо во белую грудь, Как попало цинжалишшо в имянной-от крест — Скользёнуло цинжалишшо да с имянна креста, 115. Как ушло оно ф пецьку да фсё муравлену, Как ушло оно ф пецьку да фсё до черёна. А как на это калика да фсё догадлив был: Да снимал он свою да шляпу греческу, Не велику, не малу — да во сорок пудоф, — 120. Направлял он в Издолишша проклятого. Увалилосе Издолишшо проклятоё Да и прямо увалилосе простенком вон. 123. И тут же Издолишшу славы поют.

Тяросов Андрей Яковлевич

Андрей Яковлевич Тя́росов, брат Василия Яковлевича Тя́росова (см. выше), — крестьянин дер. Дорогой Горы Дорогорской волости, роста выше среднего, 52 лет. Он женат, имеет детей, из коих один сын на службе во флоте. Человек он достаточный, имеет своих оленей на реке Вижасе (она впадает в Северный Ледовитый океан восточнее р. Мезени и Канинского полуострова); кроме земледелия и рыболовства (как все), он занимается еще торговлей, отправляя зимою в Петербург дичь, зады и шкуры оленей. Человек Андрей смышленый, хитрый; любит зашибить деньгу. Он бывал в Петербурге и имеет для торжественных случаев и европейскую одежду. Он пропел мне четыре старины: 1) «Васька-пьяница и Бутыга». 2) «Голубиная книга», 3) «Старина о льдине и бое женщин и небылица» и 4) «Василий Окулович и Соломан». Кроме этих, он знает еще старины: 1) «Бой Ильи Муромца с Подсокольником», 2) «Первая поездка Ильи Муромца», 3) «Оника-воин», 4) «Сорок калик со каликою», 5) «Васька-пьяница и Кудреванко-царь», 6) «Василий Буслаевич», 7) «Бой Добрыни с Дунаем», 8) «Дунай» и 9) «Хотен» (последнюю — плохо) и слыхал старину «Дюк Степанович». Но так как эти последние его старины одинаковы с пропетыми уже ранее его братом Василием (он, по его словам, научился им вместе с Василием у своего отца да и теперь поет их вместе с братом не только на промыслах, но и в деревне), то я не стал их записывать. По его словам, в деревне в иных избах не позволяют петь песни, а только старины; поэтому они с братом поют старины, а другие подтягивают. С ними одинаково поет и Петр Сахаров, живущий в Нижнем конце Дорогой Горы. Старину «Голубиная книга» он слыхал у старика однодеревенца Лушакова, когда ему было только двенадцать лет, а потом у отца; теперь он не пел ее лет пять, вследствие чего под конец затруднялся петь о звере и царе. Старину «Василий Окулович и Соломан» он выучил от своего крестного отца из «Рек» (так называется та часть побережья Северного Ледовитого океана, которая орошается реками, впадающими в Чесскую губу), с р. Вижаса, из дер. Гришина; эту старину я записал раньше у его брата Василия, но так как тот сам помнил ее плохо, до пения расспрашивал о ней Андрея и фантазировал в конце ее, то я счел нужным записатъ ее во второй раз у самого Андрея. Поет он хорошо и каждую старину исполняет ее собственным напевом. Я записал у него напевы трех старин: «Васька-пьяница и Бутыга», «Голубиная книга» и «Васька-пьяница и Кудреванко-царь» (последнюю он пел вместе с Артемием Петровым и Ильей Тя́росовым; главный голос — его).

324. Васька-пьяница и Бутыга

(См. напев № 14)

И подошол где Бутыга пот<д> стольне Киев-грат<д> Он на тех же на больших черных караблях. Выходит тут Ботыга на матушку-сыру земл(ю́), И он роздергивал шатры чернополотняны. 5. И веть покрыло луну-то солнышка красного От того-де от духу от тотарского От того-де от пару-то лошадиного. И да заходит тут Бутыга во чернён шатёр; Он садилса-то Бутыга на ременьчят стул; 10. Он писал веть ёрлыки скорописьчаты; Не пером он писал, не чернилами — И вышывали тут золотом по бархату; И написали ерлыки да запечатали. И как выходит-то Бутыга нонь на белой свет; 15. И он скрычал-де, звопе́л да громким голосом: «Уш вы слуги, мои слуги, слуги верныи! Ишше хто из вас съездит ф красен Киев-грат?» И выбиралосе Издолишшо проклятоё, Оно долго Издолишшо, семисажонно; 20. И веть седлало-уздало да фсё добра коня — И да крутёшенько скакало на добра коня; А берёт ёрлыки-ти во белы руки, И как поехало Издолишшо ф красен Киев-грат. Оно ехало в горот-от не дорогою, 25. А в город-от заехало не воротами — И да скакало церес стенушку городовую, Церес те же оно башонки наугольнии; А прямо приехало ко красну крыльцу. И становило коня оно не привязана; 30. Да бежало Издолишшо на красно крыльцо И отворяло воротецька, двери на пяту. Оно господу-то Богу не кланялось, А князю Владимеру челом не бьёт И да княгинушки Опраксеи чёху не здрастуёт[31]; 35. И да кинало ёрлыки-ти на дубовой стол; А кинало-бросало, да само вон пошло. И да крутёшенько скочило-то на добра коня; А поехало из города не дорогою, — И да скакало церес стенушку городовую. 40. И да берёт княсь нонь ёрлыки-ти во белы руки; А роспецятывал ёрлыки он ноне по́части: Ишше тот-де Владимер запечалилса. Собирал княсь Владимер-от почесьён пир. И ише фсе на пиру сидят невесёлы. 45. Говорыт-то Владимер таково слово: «И уш вы слуги, мои слуги. да фсе вы верныи, Уш сильни мои ноньце богатыри! Ишше хто из вас съездит во чисто полё?» Ишше большой-от хороницьсе фсё за средьнего, 50. А средьней-от хороницьсе за меньшого; И да от меньшого-то, братцы, да нам ответу нет. Говорыт Владимер по фторой након. И-за того из-за стола из-за дубового, И-за той скамеечьки белодубовой 55. И выставаёт удаленькой доброй молодець, Кабы на имя Добрыня Микитиц млад; И кабы блиско ко Владимеру подвигаицсэ: «Уш ты солнышко Владимер наш стольнекиефской! Ты позволь-ко-се мне ноньче слово сказать; 60. За слово ты мош сказнить меня, повесити!» — «И говори-ко ты, Добрынюшка, що тебе надобно!» — «Веть у нас-то во кружале восударевом И да на том на цареви да большом кабаки И у нас ес<т>ь-де Василей да горька пъяница, 65. А он можот веть съездить во чисто полё». И тут надевает княсь шубоцьку-ту собольюю, Он те жа фсё чо́бы[32] на босу ногу; И побежал по кружалу-ту восудареву А на тот на царев на большой кабак-от. 70. И да заходит да на царев да большой кабак-от. Ишше спит-то Василей на печки на муравленой, Он спит-де, храпит, да как порок<г> шумит. А стал будить Владимер Васю, горька пьяницу: «Уш ты стань-ко, Васильюшко, горька пьяница; 75. Ты не можешь у мня съездить во чисто полё? И подошла-то под нас орда-сила неверная И веть покрыла-то лону[33] солнышка-то красного И от того-де от духу от тотарьского!» Говорыт тот Василей-от, горькая пьяниця: 80. «Уш ты солнышко Владимер стольнекиевской! А не могу веть стать да головы поднять: А болит-то моя веть буйна голова, А шипит у меня-та ретиво серцо, — И веть нецим молоццу мне-ка роспохмелиццэ!» 85. И прыказал-то Владимер чару зелена вина, И не вели́ку, не малу — да ф полтора ведра. Как подносят Владимеру цяру зелена вина А на то же[34] на печеньку на муравлену. И да прымаёт Василей да чару единой рукой, 90. Выпиваёт эту чарочку к едину духу. Он слез-де со печеньки со муравленой — И как бу́ди старык он девеноста лет. И говорыт-то Василей ко Владимеру: «Уш ты солнышко Владимер наш столнекиефской! 95. Мне веть некак веть ехать во чисто полё: И веть заложона у мня збруюш(к)а богатырская, Веть заложон у мня конь-лошадь добрая; А не во сти рублях, не во тысечи, А пропита у мня да ф пети тысечях!» 100. И ише приказыват Владимер чару зелена вина: «Ты налей-ко, чюмак, чару зелена вина, И не велику, не малу цяру — ф полтора ведра». Как подносят Васильюшку цяру зелена вина. А берецсе Василей за чярочьку единой рукой 105. И выпиваёт эту чярочьку к едину духу. И кабы стал-де Василей по кабаку похажывать, Да маленько-то Васильюшко пошатывать И приказыват Владимер цяру во третей након. И наливаёт чюмак чяру по третей након. 110. И да прымаецьсе Васи(ль)юшко (за) чяру во третей након, Уш выпил веть чарочьку к едину духу, Ишше говорыт да таковы слова: «Уш я был старык да девеноста лет, А теперь молод-де стал дваццати годоф. 115. Ну тепере, Владимер уш ты солнышко, Выкупай-ко у мня ты веть добра коня, Ишше ту веть збруюшку богатырьскую У того у чюмака у чоловальника!» А прыказыват Владимер чюмаку итти 120. И на тот веть нонце на конюшын двор. Как пошли-то топерице на конюшын двор. Выводил тут веть чюмак да фсё добра коня, Оддав(а)ёт фсю збруюшку богат(ыр)ьскую: Во-первых-то копьё было долгомерноё, 125. Во-фторых-то был нонь да ярой тугой лук, В-третих веть кольчюга* каленыех стрел, А ф-четвертых-то нонь да сабля вострая, И ф-пятых-то палочька боёвая, А не мала, не велика где — во сто пудоф. 130. Ишше тут же Васильюшко обмундерилсэ А во ту же во збруюшку богатырьскую. И пошли они ко князю-ту на почесьён пир И да заходят ко князю-ту ко Владимеру. И да челом он идёт да ниско кланеицсэ; 135. Ишше фсе-де на пиру да очунь рады фсе. И побеседовал Васильюшко на чесном пиру И хлеба-соли поел да пива с мёдом пил. Да как выходят со князём-то на высок балхон А смотрели во трубочьку подзорную 140. А на ту же на рать-силу великую: Обостала-опседлала веть красен Киев-грат, — И кабы буди сузёмё(о)к-от* лесу тёмного; И усмотрели царишша во чистом поли. И тут натегивал Васильюшко ярой тугой лук, 145. Ярой тугой-от лук крепко розрыфчивой; А вымаёт он стрелочьку свою калёную, А кладёт он ею да во налучишшо; Ишше сам ко стрелы да прыговарыват: «Ты пади-ко, моя стрелочька, не на воду, 150. Ты не на воду пади да фсё не на землю, — И ты пади ко Ботуги-то[35] во белы груди!» И как спустил-то Василей тетивочьку шолковую, — И полетела ёго стрелочька калёная, Как змея ровно да подколодная. 155. Да розлетелась эта стрелочька прямо во белы груди, И роспорола она да фсё белы груди, Росколола у Бутыги-то ретиво серцо, — И увалилса Бутыга на матушку сыру землю. После этого Васильюш(к)о веть сохажывал 160. И он на ту же на матушку сыру землю, И он седлал-де, уздал своёго добра коня, И он вязал-де подпружечьки шолковыи (И да двенаццэть пот(п)руг было шолку белого, И да тринаццата пот(п)руга — черес хребетьню кость!). 165. И да крутёшенько скочил Василей на добра коня, И он быстро поехал во чисто полё. И он приехал же к той рати-силуш(к)и великое, И он нацял поежживать со краечьку, И он начял порубливать по-прежному; 170. И он куда не приедёт, дак улицэй валит, А назать отмахнёт — да переулочьки... И он рубил это силу да челы суточьки — Изрубил эту силу да веть до семени. И которых убил, а кои и так ушли: 175. Он очистил-де нонь да красен Киеф-грат. Да от этой же силоцьки отъехал он, И становил он шатёр да рыта бархату. И он заходит во шатёр во свой белополотняной, И становил он тут кроваточьку тесовую, 180. Ишше сам повалилса да на кроватку спать. А спит-то Васильюшко челы суточьки. А Владимеру-ту князю да нефтерпёш стало; И посылаёт он Добрынюшка Микитица: «Поежжай-ко ты, Добрынюшка, попроведай уш, 185. Ишше жыв ли у нас да доброй молодец. Ежели жыв-то веть нонь, да ты вернись скоро́!» А крутёшенько Добрынюшка седлал коня, А круче того Добрынюшка веть скочил на коня, А поехал Добрыня во чисто полё 190. Ише к той же веть к рати-силы великое. Да росматривал Добрынюшка эту рать-силу: А положона эта силушка на сырой земли Ишше тем, видно, удаленьким добрым молоццом. Он стал-де смотреть ф трубочьку подзорную, 195. Недалечко увидял ноньче бел шатёр. Подъежжаёт Добрыня ко белу шатру, И он соскакивал Добрынюшка со добра коня, А заходит Добрынюшка во бел шатёр: А спит-то удаленькой доброй молодечь 200. А крепким-де он сном да богатырскиим. Ишше стал он будить да доброго молоцца: «Я приехал, Васильюшко, тя проведывать, — И ты стань-пробудись, да доброй молодечь: Мы поедём мы с тобой ноньче на радость фсё!» 205. Да ставаёт Васильюшк(к)о на резвы ноги. И да садилисе они да на добрых коней; А поехали они ко князю ко Владимеру, И со большой они поехали со ра́досью; И уш едут как два удалых добрых молоцца, 210. Они едут по Киеву-ту по городу, Уш буди как нонь да два ясныя сокола; А прямо-то едут на конюшын двор. А стречяют их слуги тут как верныи, Убирают у их да фсё добрых коней. 215. А пошли они ко князю да ко Владимеру А во те жа во ёго да светлы светличи. И стречаёт Владимер-от со радосью: И садит-де он их да за дубовой стол, А подносит им чярочьки зелена вина, 220. А даёт же им место подле нонь себя. Ишше пили где, ели да добры молоццы 222. Ишше ноньце они до глубокой ночи.

325. Голубиная книга

(См. напев № 15)

Подымаласе да туча грозная Да на ту на матушку на Сион-гору. Ис той ис тучи из грозноей Выпадала тут книга Голубиная 5. Ко тому кресту г<к> жывотворяшшему, Што на ту на славушку да на великую Собиралосе-соежжалосе Веть сорок царей, сорок царевицэй, И сорок королей, сорок королевицэй. 10. Во-первых выбиралса из их хитрой-мудрой царь, Хитрой-мудрой царь Вытусей-от царь, Витусей-от царь Витусеевичь; И во-фторых выбиралса из их хитрой-мудрой царь, Хитрой-мудрой царь Волонтоман-царь, 15. Волонтоман-царь-от Волонтоманович. «Воспрогов(ор)и-ко ты, хитрой-мудрой царь, Хитрой-мудрой царь Вытысей же царь, Вытысей же царь ты Вытусеевичь! Ты бери-ко книгу на белы руки, 20. Ты читай-ко книгу з доски на доску!» Как воспроговорыл хитрой-мудрой царь, Хитрой-мудрой царь Вытусей-от царь, Вытусей-от царь Вытысеевичь: «Мне-ка чять книга — не прочять будёт, 25. На руках мне держать — не здержать будёт: Ф толшыну-ту была книга двацати локот, И ф шырыну-ту книга сорока локот!» Воспрогово(ор)ыл тут хитрой-мудрой царь, Хитрой-мудрой царь Вытусей-от царь: 30. «Я про то спрошу тя, поведаю: От чого же у нас зачалса, сударь, белой свет? От чего зачалось сонцо красноё? От чего же зачалсэ млад светёл месечь? От чего же зачались звезды частые? 35. От чего же зачались ветры буйные?» Тут роспро(го)ворыл хитрой-мудрой царь, Хитрой-мудрой царь Волонтоман-царь, Волонтоман-царь Волонтоманович: «Уже я, сударь, подумаю, 40. Я подумаю, сударь, по памети, Я по памети, которо по грамоты. И как зачалса наш да, сударь, белой свет От самого Христа да лица Божьёго; Солнышко красноё — да от оцэй ёго; 45. Млад светёл месец — дак от грудей его; А звезды частые — от серца его; А ветры буйные — от воздыханьичя». — «И ишше я у тя нонь да про то спрошу, Да я про то спрошу, сударь, поведаю: 50. И веть которой царь над царями царь? И которой град над градами град? И да которо морё над морями морё? И которой зверь над зверями зверь? И котора рыба над рыбами рыба?» — 55. «Вот уже да ты дай падумати: Уже я уже, сударь, подумаю Вот я по памети, сударь, по грамоты. Ишше белой царь да над царями царь!» — «Почему-то царь веть над царями царь?» — 60. «Потому-то царь над царями царь — Веть он той крови как Адамовой! Ишше Ерусалим-град над градами грат». — «Почему тот град веть над градами грат?» — «А потому тот град над градами грат, — 65. Ишше есь ф том граде как гроп<б> Христоф! Акиан-морё — всем морям морё». — «Почему то морё — всем морям морё?» — «Потому то морё — всем морям морё: Ишше есь ф том мори пучина бескончинная! 70. Ише лев-от над зверями зверь». — «Почему тот зверь над зверями зверь?» — «Потому тот зверь над зверями зверь: У ёго рыло человеческо! Ише тит-рыба да фсем рыбам рыба». — 75. «Почему та рыба фсем рыбам рыба?» — «Потому та рыба фсем рыбам рыба, — Как жывёт во Святом мори, 78. Во святом мори во глубокоём!..»

326. Старина о льдине и бое женщин и небылица

И да сидела-то лединушка што кнегиною, До Петрова дни сидела ды ростояла. А не стало у нас в городи как управителя. А невески-ти з золовушками в роздор пошли; 5. И они билисе-дралисе орудею женьскою, И орудия у их была очунь слабая. А дралисе: у их копья были — лопаточьки, А туги-ти луки — коромысла фсё, А калёныя стрелоцьки — веретёшечька. 10. И они кашу-ту-горюху обневолили, И у их кислы-ти шти да по зарецью шли!.. Ишше это, браццы, цюдышк(о) как не дивноё, И ишше это, браццы, цюдышко-то не как дивноё! А я видел вечор чюдышко чюдней того: 15. И веть под елью корова-та белку лаяла, Она ноги-ти рошширила, глаза выпуча!.. Ише это, браццы, цюдышко-то не как дивноё! А я видел веть чюдышко чюдней того: А веть сын-от на матери дрова везёт 20. И молоду-ту жонушку на пристяш<жь> запряк<г>, — А он родну-ту маменьку настегиват, А-й молоду-ту жонушку приодярживат!.. Ишше это, браццы, цюдышко-то не как дивноё! Уш я видел как чюдышко чюдне того: 25. А по синёму-ту веть морюшку жорнова несёт!.. А это, браццы, цюдышко-то не как дивноё; А я видел веть чюдышко чюдне того: Веть по синёму-ту морю, браццы, овин несёт!.. Ише это, браццы, цюдышко-то не как дивноё: 30. И церес синё-то морюшко медведь пловёт!..

327. Василий Окулович и Соломан

И даг<к> не в далечом, далечом во Черни-городи У прекрасного царя да у Василия Окуловичя Заводилось пированьё да бал-почесьен стол Про многих купцей-гостей торговыех, 5. Про руських могуцих богатырей, Про тех же про пановей-улановей И про тех же кресьянушок прожытосьних. И уже фсе-де на пиру да напивалисе, А фсе на чесном да наедалисе; 10. И фсе на пиру да сидят-хвастают: Иной-от хвастат золотой казной, А могучей-от хвастат своей силою, А наезник-от хвастат добрым конём, А глупой-от похвастал молодой жоной, 15. Неразумной-от хвастаёт родной сёстрой, Когда умной-от похвастал старой матерью. А прекрасной царь Василей-от Окуловичь Он по светлой-то грыдьни похажыват, А белыма руками приру<о>змахиват 20. И да злаченыма перснями принашшалкиват, А сам из речей да выговарыват: «Уш вы ой еси, пановья-улановья, Уш вы те мои кресьянушка прожытосьни, А сильни могуцыи богатыри, 25. А вы те поленицы преудалые! И уже фсе у нас во городе поженёны, А красные дефки взамуш выданы; Я един-то где царь да холост хожу, Я холост-де хожу да не жонат слыву; 30. Да не знаёт ле мне хто да супружничи, Молодой-то жоны да полюбовничи: Щобы статным она статна и умом свёрсна, А умом она свёрсна да полна возроста, А личём она бела — да быф как белой снек<г>, 35. И у ей ясны-то очи — как у сокола, Щобы черны-ти брови — как два соболя, А ресницьки у ей — да у сиза бобра, А походочька у ей была пови́нная, И кабы тихая рець да лебединая... 40. Щобы можно назвать кого царыцэю, Щобы можно кому да покорятисе, Щобы можно кому да поклонятисе?.. Из-за того из-за стола из-за дубового, Из-за той же скамейки белодубовой 45. Выставал-то удалой доброй молодечь, Уш на имя детинушка Поваренин, По прозванью детина Торокашко-вор. Он блиско к царю да подвигаицсэ, А блиско царю поклоняицсэ: 50. «Ты прекрасной царь Василей Окуловичь! Ты позволь-ко-се мне нонь слово сказать, И за слово ты мош меня сказнить-повесити!» — «И говори-ко ты, детина, що те надобно!» — «И как не в далечом, далечом в Соломи-городи 55. И у того же царя у Соломана А-й ес<т>ь же цариця Соломанида; А статным она статна и умом свёрсна, А умом-то свёрсна да полна возроста, А личём она бела — да быф как белой снек<г>, 60. У ей ясны-то очи — как у сокола, А черни-ти брови — как два соболя, А ресницьки у ей — да у сиза бобра, А походочька у ей была по<а>винная, А тихая речь да лебединая... 65. Веть можно будёт назвать-то царицэю, Тут можно тому да поклонятисе, Будёт можно кому да покорятисе!» Говорит-то тут Василей-от Окуловичь: «Уш ты глупой ты детинушка Поваренин, 70. По прозванью детина Торокашко-вор! Ишше как это можно у жива мужа жона отнеть? И как это можно?.. Не позволяицсэ!» Говорит-то тут детинушка Поваренин: «Ише по́ло у жива мужа жона отнеть! 75. И ты сострой-ко-се мне-ка ноньче три карабля; Ты на карабли сади да по три дерева; А на дерева ты сади птиц райскиих, Щобы пели они да песни царскии, Звеличали царя да Василия Окуловича!» 80. Ишше тут-то Василей прироздумалсэ. Он состроил-де нонь да веть три карабля И да на карабли садил да по три дерева, А на дерева садил птиц как райскиих: А поют они нонь да песни царскии, 85. Звеличают прекрасного царя да Василия Окуловица. А на корабли грузил товары-ти заморскии И фсяки напитки-ти разныи. И отобраласе их дружинушка хоробрая, Становиласе дружинушка на карабли, 90. Отправилась дружинушка за морё А ф то царсво к Со́ломану[36]. Повалила-то дружинушка хоробрая, Становиласе дружинушка хоробрая Що на тех же на черных бо́льших караблях, — 95. Он даёт где-ка весть по фсёму городу. И да дошла эта весть до царицы до Соломаниды: «Уже есь товары-ти заморскии, Хорошо-то Поваренин торгуёт нонь!» Как приходит-то цариця Соломанида. 100. Как примаёт Торокашко царицю-ту: Во-первых он заводит в светлы светличи Да на те же на больших черных караблях, Он доступно к царици подвигаицсэ, Он садит-то ею́ да за дубовой стол 105. А за те же напитки-ти крепкии, Уш крепкии напитки заморскии. И как подвыпила царица Соломанида, И стала царица-та похажывать А заморски товары-ти просматривать. 110. А на ту пору детинушка догадлив был: Отвалил-то детина за синё морё. И ходила царица-та по караблю, Осмотрела она фсе товары заморскии. Как вышла она да на палубу, 115. А скричела она да громким голосом: «Уш што же, купечь, да это делаёшь?» — «Ты не бойсе, царица Соломанида[37]; Я везу-то тебя да во замужество За прекрасного царя да за Василья Окуловичя!» 120. А на это царица не соглашаицсэ, Прямо в воду она да спускаицсэ. Ишше начял детина уговаривать: «И ты не бойсе-тко, царица: это фсё пройдёт!» И тут-де царица согласиласе. 125. Привалило где нонь да три карабля. А дают они знать да прекрасному царю И как выводят царицю на сыру землю И как понравилась цариця Василью-ту: А да статным она статна была, умом свёрсна, 130. А умом ле она сверсна да полна возроста, И личём она бела — да быф как белой снек<г>, У ей ясны-то очи — как у сокола, А черны-ти брови — как два соболя. И да пошли где они да во Божью церкофь, 135. Уже принели да закон Бо́жьей. Пошло пированьё да бал-почесьён стол. А тепере Торокашко-вор во славушки: Он достал веть царичю из-за моря. Хватилсэ тут царь Соломан-от, 140. Он собралсэ-де да своей силою Он на те же на своих черных караблях И отправилса где нонь да за молодой женой. А он становицсэ где не поблис<з>ку; Выходила ёго веть силушка на землю, 145. Становила шатры белополотняны. Уш хитрой-от, мудрой Соломан был, И он крепко-де своей силы наговариват: «В первой как я сыграю ф турей рок<г>, — Уш вы бытьте у мня да во снаряде* фсе. 150. И спешите вы да скоро-наскоро! Во фторой я рас сыграю как ф турей рок, — Уш вы бытьте у мня да блиско-наблиско! Я ф третей рас сыграю как в турей рок, — Уш вы бытьте у мня да при моих глазах!» 155. А пошол-де Соломан во Чернин-горот: Он по городу идёт да фсё каликою А (к) прекрасному царю да на высокой дом. А дома царя не случилосе, А уехал он ф полё за охотами. 160. А заходит-то калика на высокой дом А во те же во светлы-ти во светлицы: А лежит-то царица при постелюшки. Да скрычала тут калика громким голосом Ишше ту милостину Христа ради. 165. Ото сну тут царица пробужаицсе В одной тоненькой беленькой рубашецьки — Опознала-то царица лицо знакомоё: «И ты прости-ко меня, царь, да в первой вины. Увезли веть меня да на караблях, 170. Я хотела спустицьсе во синё морё, — Не спустили меня да во синё морё И вывезли меня да на сыру землю; И приняла веть я да закон Божии. Голову у мня руби, хоть саму казни!» 175. В эту пору, в это времецько царь приежжат. Да тут не́куда Соломану деватисе: Тут не выскочыш и не выпренёш, — Тут замкнула царица во крепкой ящик. А прекрасной царь Василей-от Окуловичь 180. Он заходит-де нонь да светлы светличи, Со любой-то жоной он розговарывал. Уш и фсё они про фсё протолковали где, — Говорит-то цариця Соломанида (А сама она сидит да на ящики!): 185. «Ты прекрасной царь Василей Окуловичь! Ише што бы тепере стал как делать ты, Кабы привёлса ноньче у мня Соломан-царь?» Отвечаёт прекрасной царь Василей-от Окулович: «Я бы взял-де ёго да за белы руки, 190. Чёловал бы ёго в уста сахарные И садил бы ёго да за дубовой стол!» Да на то-де царица да догадлива: Отмыкаёт она да сундук крепкие, Выпускаёт она царя Соломана. 195. Говорит-де царь Василей-от Окуловичь: «А сказали, ты, царь, да хитёр-мудёр, — А сидиш где ты да у молодой жоны? У молодой-то жоны да пот<д> подолом ты!» И тут прекрасной царь Василей Окуловичь 200. Да скрычал он, звопел да громким голосом: «Уш вы слуги, мои слуги вы верныи! Вы подите-тко, слуги, во чисто полё, Уш вы делайте виселицу высокую, Вы свяжите-тко нонь две петёлки, 205. Вы ведите-тко Соломана в чисто полё, Вы повесьте ёго как во петёлку!» И как пошли ети слуги во чисто полё, Они зделали виселичю высокую, А повесили они как две петёлки. 210. А прекрасной царь Василей на кореты едёт; А Соломан-от царь как пешком идёт, А сам из речей да выговарыват: «Уш передьни-ти колёса веть конь тенёт, А задьни-ти колёса к чому идут[38]?» 215. А да приехали они как до виселицы; И да приказыват прекрасной царь Василей Окуловичь А повесить царя как во петёлку И да во ту же веть петлю да во шелковую. Воспроговорил царь-от Соломан-от: 220. «Ты прекрасной царь Василей Окуловичь! Ты позволь-ко мне ноньче в рог зыграть, Во тот же рок как во турей рок!» А взыграл-то Соломан в турей рок: У Соломана сила шшевелиласе, 225. А блиско-то сила подвигаицсэ. А ступил как Соломан на второй ступень, Ише тут-то Соломан воспроговорил: «Ты прекрасной царь Василей Окуловичь! Ишше дай мне зыграть да во турей рок» 230. Говорит-то цариця Соломанида: «Ты прекрасной царь Василей Окуловичь! Не давай-ко играть ты во турей рок!» Говорит-то Василей-от Окуловичь: «Ничего, ты играй да во турей рок!» 235. Как взыграл-то Соломан в(о) фторой након, — Зашумела-то дубравушка, темны леса: Подвигаицсэ сила блиско-наблиско. А ступил-то Соломан на третей ступень, Спроговорил царь Соломан-от: 240. «Ты прекрасной царь Василей Окуловичь! Ты дозволь-ко-се мне да сыграть-де во турей рок Мне те(пе)рече да при кончинушки, При кончинушки да веку долгого!» Говорит-то царица Соломанида: 245. «Ты прекрасной царь Василей Окуловичь! Не давай-ко играть да во турей рок!» Веть дозволил взыграть да Василей-от: «Ты взыграй-ко тепере последней рас<з>!» Как взыграл царь-от Соломан-от, 250. А взыграл и где как во турей рок, — Как накрыла-то силушка великая: Обостала-опседлала веть досуха. Тут повесили царичю во петёлку; Потхва(ти)ли пре(кра)сного царя да Василия Окуловица; 255. Добралисе они до вора где, И ко(то)рой мок<г> укрась и царичю где, Тут и делали петёлку шелковую И повесили да Торокашка где. После этого-то времени славы поют, 260. А славы-ти поют да в старинах скажут.

Потрухова Анна Васильевна

Анна Василъевна По́трухова — крестьянская девица дер. Дорогой Горы, Дорогорской волости, 35 лет, среднего роста, хромает на одну ногу. Теперь она живет с глухим старым отцом и старухой матерью у женатого брата. У них есть мелочная лавка. Анна понятлива и отличается любознательностью. Она сама очень любит старины, сказки и другие произведения народной словесности, вследствие чего раньше платила знатокам их деньги, чтобы они ей пели и рассказывали. Любит она послушать и чтение книги. Она пропела мне восемь старин: 1) «Козарин Петрович» (молодость, отъезд в поле и освобождение сестры), 2) «Братья-разбойники и их сестра», 3) «Мать князя Михайла губит его жену», 4) «Соловей Блудимирович и Забава Путятисьня», 5) «Сухмантий Одихмантьевич», 6) «Потык», 7) «Алеша Попович освобождает Киев от Тугарина» и 8) «Старина о льдине и бое женщин и небылица». Первую и четвертую старины она выучила от тетки; вторую от дорогорской старухи, ходившей по Пинежскому уезду и собиравшей там милостыню; третью от старухи из дер. Жуковой Горы (в 13 верстах выше Дорогой Горы по р. Мезени). Кроме того, она знала еще старины: 1) «Василий Буслаевич», 2) «Дунай» (здесь обычно говорят — «Женитьба Владимира», но также называют старину и про Данила Игнатьевича (Ловчанина)), 3) «Васька-пьяница» (по здешнему «Туры»), 4) «Хотен Блудович», 5) «Чурило и неверная жена» и 6) «Сорок калик со каликою». Этим старинам она научилась от матери Василия и Андрея Тяросовых, которые ей родня (вероятно, это и есть та тетка, от коей идут первая и четвертая старина). Так как эти старины я имел уже в этой редакции от Василия и Андрея Тяросовых, то не стал записывать их опять у ней. Она слыхала и ранее знала также старины: 7) «Данило Денисьевич» (Игнатьевич) и 8) «Поездка Алеши Поповича с Екимом Ивановичем в Киев», но теперь она не могла их припомнить. Наконец, она слыхала из книги про Садка. Отличаясь понятливостью и любознательностью, она приобрела навык в напевах и размерах старин. По ее словам, она слыхала старину «Мать князя Михайла губит его жену» от старухи рассказом, а не в пении, но мне она ее пропела (с рассказа я ничего не записывал). В дер. Тимшелье я узнал, что будто бы про Ивашку-белую рубашку (или епанчу), т. е. сказку о Еруслане Лазаревиче, поют стариной и эту старину должны знатъ в Дорогой Горе. В последней, когда у меня были Андрей Тяросов, Артемий Петров и Анна, я спросил их, не знают ли они этой старины. Андрей и Артемий сказали, что этой сказки стариной не поют; а Андрей прибавил, что «слов» (стихов) десятка два можно бы сложить, но всю трудно (хотя я не просил их складывать, раз не поют ее стариной). Анна же утверждала, что она певала раньше про Еруслана стариной, но петь отказывалась по недостатку, будто бы, времени (я сомневаюсь, чтобы она пелу эту сказку, но возможность такого явления допускаю). Я записал у ней напевы первых шести пропетых ею старин.

328. Козарин Петрович (молодость, отьезд в поле и освобождение сестры)

(См. напев № 16)

А со вецора-та было со тихого: От оцця, от матушки было от хитрого, А-й было ю<у> Петра, гостя торгового, — Да рожалосе цадышко малешенько, 5. Що малешенько цадышко синешенько, Молодыя Козарин-от Петрович же. Ишше стал же Козарин как веть трёх годоф, Ишше стал он ходить да фсё на юлицю; Он играт-то, фсё ходит да не по-доброму: 10. Он какого же робёнка да хватит за руку, — У того же робёнка да руку ёторвёт; Он како(го) же робёноцька хватит за ногу, — У того же робёнка ногу оторвёт; Он какого же робёноцька вперёт пехнёт, — 15. Он того же робёнка да жывота лишит. Ишше тут-то мужыкам да за беду стало, За великую досадушку показалосе; Да приходят ко Петру, гостю торговому, Приходят они да фсё веть з жалобой. 20. Отец-мати ёт Козарина ётпиралисе: «Да у нас не было не вора да не розбойницька, Не такого же шыша* да подорожного!» Уш тут стал же Козарин да лет семнаццати; Ишше стал же Козарин да фсё на возрости, — 25. Да есён сокол как бутто на возлети. Ише стал он просить да благословленьиця: «Уш вы ой еси, батюшко дак матушка! Ишше дайте-тко мне да благословленьицё Ишше съездить-то мне-ка да во цисто полё!» 30. Отець-мати Козарина розговарывали: «Ишше ты-ко-се, наше цядышко, малёшенько; Ты годами, нашо, да молодёшенько!» — «Даите́ же — поеду; не даите́ — поеду!» — Отец-мать благословлели да сами плакали: 35. «Не видать-то нам рожоного больше дитятка, Да по имени Козарина Петровица!» Да не видели поески да молодецькое, Только видели: во цистом поле курева стоит, Курева та же стоит, да дым столбом валит. 40. Да после Козаринова было да бываньица Да родиласе Козарину да родна сестрица, Отец-мати Козарина поминают же; Она стала у их да фсё выспрашывать: «Уш вы ой еси, батюшко да матушка! 45. Ишше были ле дети да впереди меня?..» — «Ишше был у нас Козарин-от Петровичь же, Да уехал Козарин да во цисто полё!» — «Уш вы ой еси, батюшко да матушка! Ише дайте-тко мне да благословленьицо: 50. Я пойду искать родимого-то братёлка, Да по имени Козарина Петровица!» Да затопила тут мамушка-та баёнку; Да <о>на мыла красну девицу веть в баёнки, Уцёсала у ей да буйну-ту голову 55. Дорогим гребешком да рыбьей костоцьки, Уплёла же у ей да трупцяту косу; Она золотом косу да перевивала, Она жемьцюгом косу да изнасадила; Да сама она косы да приговаривала: 60. «На позор ты, руса коса, достаниссе, Уш ты злым-ле тотарам да на потарзаньё, Ише злым-ле поганым да на поруганьё!» Да пошла же красна девица по цисту полю, Розошла́се она да во черне́н шатёр: 65. Да сидит во шатру да три тотарина. Уш тут-то красна девушка заплакала: «Да вецор мамушка да посли баёнки Да уцосала у мня да буйну-ту голову Дорогим гребешком да рыбьей костоцьки, 70. Уплётала у мня да трупьцяту косу; Она золотом косу да переви́вала, Она жемьцюгом косу да изнасадила; А сама мати косы да приговарывала: “На позор ты, руса коса, достаниссе, 75. Уш ты злым-ле тотарам да на потарзаньё, Ише злым-ле поганым да на поруганьё!”» Да тотарин девицю да розговарыват: «Ты не плаць, не плаць, красна руська девиця / да полуняноцька; Ишше зафтро ю нас да веть уш дел будёт; 80. На первой пай насыплём да красного золота, На другой пай насыплём да скатного жемцюга, Да на третей пай поставим тя красную девицю; Да в жеребью-ту-ле мне-ка, дефка, выпадёш, Ты в балажненно мне-ка да ты достаниссе, — 85. Я возьму тибя взамуш за брата за большого: Будёш ключьниця да коробейниця, Ты во фсей же семьи будёш розряцциця*, Ты розряцциця во фсей семьи укатцица*!» Пушше старого красна девиця заплакала: 90. «Как у вас у Ёрды-земли неверное Как не требуют не середы, не пятьници Да не светла Христова да воскрисеньиця, — Да едят-то мясо да кобылятину, Кобылятину мясо да жеребятину!» 95. Да другой тотарин девицю розговарыват: «Ты не плаць, не плаць, девиця да полуняноцька; Да и зафтро у нас да юш дел будёт; Да на первой пай насыплём циста серебра, Да на фторой пай насыплём да красного золота, 100. Да на трете́й пай поставим да красную девицю; Да в жеребью ту-ле мне-ка, дефка, выпадёш, Ты балажмянно мне-ка да ты достаниссе, — Я возьму замуж за брата за большого: Будёш клюцьниця да коробейниця, 105. Да во фсей же семьи да будёш розряццица, Да розрядциця будёш укацциця, Будёш ключьниця да коробейниця!» А-й пушше старого красна девиця заплакала: «Да ю вас у Ёрды-земли неверное 110. Да не требуют не середы, не пятьницы Да не светла Христова да воскрысеньиця, — Да едят-то фсё мясо да кобылятину Да кобылятину мясо да жеребятину!» Да третьей тотарин девицу розговарыват: 115. «Да не плаць, не плаць, девиця да полуняноцька; Ишше завтро у нас да юш дел будёт; Да на первой пай насыплём да красного золота, Да на фторой пай насыплём да скатного жемчуга, Да на третей пай поставим да красную девицю; 120. Да в жеребью ту-ле мне-ка да, дефка, выпадёш, Ты балажмянно мне-ка фсё достаниссе, — Да вцерасе у мня сабелька не южынала, Да сёгодни-то сабля не ёбедала, Да и за́втро-то са́бёлки пои́сть даю́, 125. Я поисть даю сабёлки, позафтрокать!..» Да не туця туцицьсе, не гром гремит, Да не гусей, не лебедей стадо нале́тывало, — Да приехал Козарин да ис циста поля. Да розмахнул-то Козарин да как чернен шатёр; 130. Он первого тотарина хватил за руку, — Да у того же тотарина руку ёторвал; Он другого тотарина хватил за ногу, — Да у того же тотарина ногу ёторвал; Да он третьёго тотарина фперёт пехнул, — 135. Да он того же тотарына жывота лешыл. «Уш ты ой еси, девиця да веть красная! Ты бери-тко, тибе да цёго надобно!» — «Нецого мне-ка не надобно тотарьскоё, Мне тотарскоё не надобно — жидофскоё: 140. Да и как бы попасть да во свою землю, Да во свою-ту землю да к оццю, к матушки!» — «Ты садись-ко, девиця, да на добра коня, — Я свезу-то тебя да во свою землю!» Да садилась девиця да на добра коня, 145. Да поехали они да во свою землю. Да стал он у девици да фсё выспрашывать: «Ты какого же города, какой земли? Ты цьёго же оцца да цьей же матери?» — «Ис того же я города Чернигова; 150. Я того же Петра, гостя торгового; Я пошла искать родимого-то братёлка, Я по имени Козарина Петровиця! Ты какого же города, какой земли? Ты какого же оцця да какой матушки?» — 155. «Я того же веть города и той земли, Я того же оцця да той же матушки!» Он привёс-то сестрицю ко красну крыльцю. Колотилисе они у шыроких ворот; Не услышили ихны батюшко да матушка. 160. Он оставил сестрицю да на красном крыльци: «Не ходи ты веть больше да не ишши миня!» Уш вышли как батюшко да матушка Да отворили воротецька шырокия: «Ты откуль, цядо, взялось, откуль еви́лосе?» — 165. «Да привёс-то родимой да меня братёлко, Да по имени Козарин-от Петровичь же!» — 167. Пушше старого они да фсе тут плакали.

329. Братья-разбойники и их сестра

(См. напев № 17)

А-й жыла-пожыла да пожыла вдова; А у ей-то у вдовушки было деветь сыноф, А десята была да красная девиця. А ишше фсе братья сестрицю да фсё возлюбили, 5. Возлюбили сестрицю да возна(л)еели*: Да ёдин-от брат — с рук, да другой — на руки. Ишше фсе же эти братьица в(о) розбой пошли. Да жыла-пожыла — да доцерь зростила, Она доць в(о)зростила да замуш выдала 10. За того же купца да за морянина. Да увёс-то морянин моряноцьку за морё. Они год-от веть жили да фсё другой жывут; Они прижили себе да мала детишша, Ишше малого детишша, млада юныша. 15. Да задумала морянка да в гости ехати: «Ты поди-тко, морянин, да на конюшын двор, Выбирай-ко коня да лошадь добрую!» Вот пошол же морянин да на конюшын двор, Он брал же коня да лошадь добрую. 20. Ишше взял он шатёр да бел полотняной. Он садилса морянин да на добра коня, А моряноцьку садил да позади сибя Да и малого детишша ф серёдоцьки. Да и день-от они ехали и другой едут, — 25. Да забрала-то их тут да тёмна ноценька. Да роскинули они да бел тонко́й шатёр, Да и попили-поели да они спать легли. Да не туця же туцицьсе, не гром громит, Да не гусей, не лебедей стадо налетывало, — 30. Да набежало ис циста поля деветь розбойницькоф. Они любимого-то зетёлка на копьи скололи, Они любимого племянницька ф котли сварили, Да родиму сестриценьку ф полон взели. Они попили-поели да уже спать легли. 35. Да восемь тут розбойницькоф фсё спят-храпят; Да девятой-от розбойницёк не спит, живёт Да и фсё-то у моряноцьки выспрашываёт: «Уш ты коёго города, коей земли? Ты какого же оцца да какой матушки?» — 40. «Ис того же я ис города ис Киева. Там жыла-пожыла да пожыла вдова, Да у этой у вдовушки было деветь сыноф, Да десята я была да красная девиця; Да и фси братья сестрицю да как возлюбили, 45. Возлюбили сестрицю да возналеели: Да один-от — с рук, да другой — на руки. Да и фси же эти братьиця во розбой пошли; Да жыла-пожыла вдовушка — миня зростила, Она зростила да взамуш выдала 50. Да за того же купца да за морянина; Да увёс-то морянин меня за морё. Да уш мы год-от жыли да фсё другой жывём, — Уш мы прыжили сибе да мала детишша, Мала детишша да младого юныша. 55. Я задумала веть ехать да в гости к матушки: “Ты поди-тко, морянин, да на конюшын двор, Ты бери-тко коня да лошадь добрую!” Тут пошол же морянин да на конюшын двор, Ишше брал-то коня да лошадь добрую; 60. Да садилса морянин да на добра коня, Да меня-то садил да позади сибя Да и малого детишша ф серёдоцьки. Да мы день-от ехали, друго́й едём, — Да забрала-то веть нас да тёмна ноцэнька; 65. Да роскинули же мы да бел тонкой шатёр, Уш мы попили-поели да уш как спать легли; Да не туця же туцыцьсе, да не гром громит, — Да набежало вас ис циста поля деветь розбойницкоф...» Тут скакал розбойницок на резвы ноги: 70. «Вы ставайте-тко, братьица родимыя! Мы не ма́лу-ту шу́тоцку нашу́тили, Мы не малу-ту гре́зоцьку нагрезили; Мы любимого-то зетёлка на копьи́ ско́лоли́, Мы любимого племенницька в котли сварили, 75. Мы родиму-то сестрыцэньку во полон взели!» 76. Тут скакали фсе розбойницки на резвы ноги...

330. Мать князя Михайла губит его жену

(См. напев № 18)

Поехал Михайло-молод княс<з>ь Во цисто полё гулять; Уехал — у матушки / не бласловилсэ; Он женилсэ — не спросилсэ; 5. Привёс молоду кнегину своей матушки родимой: «Уш ты матушка родима! Возьми молоду кнегину, Веди в горници высоки, 10. Во повалышши широки; Уш ты пой-корми кнегину Трёма слаткими мёдами, Россыпныма сахарами!» Ёму — матушка родима: 15. «Ты поехал — не бласловилсэ; Ты женилсэ — не спросилсэ!» Тут задумал Михайло-молод княсь Во цисто полё гулять. Он у матушки бласловилсэ: 20. «Уш ты матушка родима! Возьми молоду кнегину; Уш ты пой-корми мёдами, Россыпныма сахарами!» Тут уехал Михайло-молод княсь, 25. Тут уехал во цисто полё гулять. Ёго молода кнегина Во горницях высоких, Во повалышшах шыроких Уливаласе слезами. 30. Ёго матушка родима Не успе́ла спро́води́ти, — Парну баёнку топила; Серой камень нажыгала, Серой камень со огнями, 35. Со сыпуцыми искрами — Звала молоду кнегину В парну баёнку помыцсэ. Пошла молода кнегина В парну баёнку помыцсэ — 40. Заливаласе слезами: Его матушка родима Его молоду кнегину Повалила на брусцяту белу лафку Ко кошесцяту окошку; 45. Серой камень нажыгала — На белы́е груди клала... Выжыгала из утробы Она малого младеня; Пелёнала она младеня 50. Как во пелёны персцяты, Как во поясы шолковы. Молоду кнегину / она валила В белодубову колоду Она со малым со младенём, 55. Наводила на колоду / трои обруци железны; <О>на спустила как колоду Во синё морё Алы́ньско. У Михайла ёго конь-от подопнулсэ: Ёго ноги подломились. 60. Он зацюл, що дома неладно... Он домой назать приехал, Бежал в горници высоки, Во повалышши шыроки: «Уш ты матушка родима! 65. Где же молода кнегина?» — «Твоя молода кнегина Она го́рда и спешли́ва: Она пойдет-то — не ска́жыцьсэ, Прыдёт-то — не спро́сицьсе; 70. Твоя молода кнегина У суседа на беседы!» Он киналсэ и бросалсэ Фсё к суседу на беседу, — Нету молодой кнегины 75. У суседа на беседы. Он киналсэ и бросалсэ К своей матушки родимой: «Уш ты матушка родима! Где же молода кнегина?» — 80. «Твоя молода кнегина Придёт она — не спро́сицсэ; Пойдёт она — не скажыцьсе, — Во горьницях высоких, Во повалышшах шыроких!» 85. Он киналсэ и бросалсэ Фсё во горници высоки, Во повалышши шыроки — Не нашол свою кнегину. Он киналсэ и бросалсэ 90. Ко своим же слугам верным: «Уш вы ой еси, слуги верны! Где же молода кнегина?» Отвечали слуги верны: «Твоя матушка родима 95. Не успела тя спроводити, — Парну баёнку топила; Серой камень нажыгала Со огнями, со сыпуцима искрами; Звала молоду кнегину 100. В парну баёнку помыцсэ. Пошла молода кнегина В парну баёнку-то мыцьсе — Заливаласе слезами: Твоя матушка родима 105. Твою молоду кнегину Повалила на бл(р)усцяту белу лафку Ко ко[с]шесцяту окошку, — А на белы-ти на груди Уш как клала серой камень 110. Со огня́ми, со сыпуцима искрами... Выжыгала из утробы Она малого младеня; Пелёнала она младеня Она во пелёны персцяты, 115. Що во поясы шелковы. Она клала молоду кнегину В белодубову колоду Она со малым со младенём, Наколацивала на колоду 120. Трои обруци железны; <О>на спускала как колоду На синё морё Алыньско!» Тут Михайло молод княсь Он киналсэ и бросалсэ, 125. Ишше брал же шелкоф невод, Ишше брал свои слуги верны. Он перву тоню закинул, — Не попала тут колода; Он другу тоню закинул, — 130. Ишше мимо перебросил; Он третю́ тоню закинул, — Тут попала ёму колода. Он сколацивал с колоды Трои обруцы железны; 135. Он смотрел же во колоды Свою молоду кнегину, Сво́я ма́лого младе́ня... Наколацивал на колоду Трои обруци железны; 140. Он спускал эту колоду Во синё морё Алыньско, — Он киналсэ и бросалсэ Ишше ззади за колодой, Он бросалсэ за колодой 145. Во синё морё Алыньско. Тут остались слуги верны... Его матушка родима по колен в грези бродила: «Грех я тяшкой согрешыла, 150. Тры душы я погубила: Перву душеньку безгрешну, Другу душеньку безвинну, 153. Третью душу понапрасно!»