Доктор Эстерхази в юности

— Сэр, — произнёс этот человек. — Я — Королевский профессор естественной истории из Оксбриджского Университета. Кто мог бы ожидать найти такое на гостиничном столе в столице Скифии-Паннонии-Трансбалкании!

— Но отчего же, профессор? — спросил Эстерхази, немного смущённый ипозабавленный. — Мы здесь не питаемся акридами. В общем-то, я и сам съедаю яйцо в день. По меньшей мере одно яйцо.

Королевский профессор естественной истории из Оксбриджского Университета обратил к Эстерхази крайне изумлённое лицо. — Но ведь не яйцо же полярной крачки? — уточнил он.

Борг не жаждал выпускать Магнуса из виду, но вынужденно согласился, что молодому человеку действительно требуется размять ноги и подышать свежим воздухом, после более, чем трёх суток, проведённых в вагоне. Однако, Борг всё же спросил, куда… «в общем»…. они планируют направиться. Эстерхази признал это довольно справедливым вопросом. Он разгладил свои светлые и пока ещё довольно жидкие усики. — Полагаю, — сказал он, — мы можем начать с Имперского Института Политической и Социальной Экономики.

— Да, да! — Борг.

— Затем, возможно, если не переутомимся от визита, хмм, следующим может стать Королевский Этническо-Этический Музей…

— Замечательно! — Борг.

— После этого… что ж, хотя сейчас, увы, не проходит совещания парламента, тем не менее, визит на галёрку явит утончённое изящество, с каким, посредством уникальной для Европы системой цветной маркировки, определяется национальная, лингвистическая и политическая принадлежность; стулья обиты материей — к примеру, у скифских консерваторов — серо-белой, у гиперборейских монархических демократов — бежевой…

— Славно, славно! — Борг.

— Как-то произошла небольшая размолвка между словаческими христианскими социалистами и объединёнными пан-имперскими социалистами — каждая сторона требовала красный цвет; однако, предоставить его было нельзя, ибо красный — традиционный цвет ультраконсервативных аграриев Паннонии; и в конце концов, словаческие христианские социалисты согласились на пюс, а объединённые пан-имперские социалисты — на мов[3]. Возможно, графу Кальмару это будет интересно?

— Иначе и быть не может, корнет. — Борг.

Позже (и мрачнее) Магнус впал в угрюмое молчание, но, мало-помалу, с некоторым интересом начал разглядывать мимолётные сцены предположительно разноязыких народов. Тогда юный корнет приподнял лёгкую ротанговую тросточку и указал на невыразительное гранитное здание через дорогу. — Имперский Институт Политической и Социальной Экономики. — Лицо Магнуса тут же вытянулось, но его гид бодро продолжал: — Хорошо, вот Имперский Институт Политической и Социальной Экономики; с него мы и начали. А далее, в конце того переулка, что ведёт к реке, имеется публично-увеселительное местечко, официально именуемое «Портвейновая Пинта», по напитку, которым там обильно торгуют за три десятых скиллинга… официально… на деле же он составлен из отжимков виноградной мезги, смешанных с толикой низкопробного картофельного спирта, из-за которого это место обычно называют «Писаной Пинтой». Помещение там неотделанное, обстановка грубая, посетители частенько совершенно порочны и…

— Ведите меня туда сейчас же, слышите? — заявил граф Кальмар.

Это произошло, вероятно, часа через полтора, как они начали прогуливаться по Впалой Площади (Игнац-Сальвадор планировал дворец, но скончался прямо по завершении земляных работ) — крупная пожилая женщина, столкнувшись с ними, исполнила старомодный полновесный реверанс; и Магнус машинально отвесил ей полновесный поклон. Он отмерил немало шагов, прежде чем вздрогнул, резко обернулся под изумлённым взглядом своего нового друга и спросил: — Кто это был?

Глубоко в недрах подземелья… то есть, глубоко в недрах того, что когда-то было подземельем для заточения мелких фальшивомонетчиков (и они этого заслуживали), а теперь всего лишь погребом для хранения умеренно крепких вин — того вида, что скупщики-бакалейщики крепят сахарным сиропом и преподносят как «С Нашего Собственного Сельского Виноградника»…. приём, который никого не одурачит, но указывает, что вещь не слишком скверная: наихудшее пойло почти неизменно маркируется как «Импортировано Из Опорто В Стране Портогольцев, ИЗЫСКАННЫЙ ВКУС!»…. трое мужчин сидят на скамье у стола, заваленного оборудованием. Вскоре: — Дело почти сделано, — говорит один из них. Он утирает лоб рукавом саржевой куртки.

— А затем, — продолжает другой… помолчав, будто смакуя слова… — а затем: БА-БАХ!

— Смерть тирану! — восклицает третий. Они вернулись к своему занятию.

Всего через минуту один из них опять произносит: — Все слышали… все слышали пересуды… все слышали пересуды, что, может, тиран уже мёртв…

— Бредни!

— Ложь, распространяемая прихлебателями тирана!

— За дело! Давайте работать, а не отлынивать на бабкины сплетни!

Некоторое время они упорно трудятся, с ювелирными лупами на глазах — осторожно отвешивают порох, тщательно прилаживают часовой механизм, искусно подсоединяют провода, закручивают крошечные винты… — Но почему, если тиран не мёртв, его не замечали, как обычно, выезжающим на Вайси, его коне? Все слышали, что уже много дней он не…

— Хватит, балабол! За дело!

Комната большая и тёмная; светло лишь там, где они трудятся. Где-то, ни далеко, ни близко, капает вода. Робко высказывается ещё один. — Конечно, это очень важно — уничтожить тирана. Но это ненадёжный способ. Предположим, что именно тогда, как начнётся дело, прямо у дверей малышовой палаты в Лечебнице для детей дворцовых слуг, тиран останется в тронном зале, примеряя короны — и не понесёт конфеты больным малышам?

Раздаётся ропот. Звучит жёсткий голос: — «Предположим?» — предполагай. Мы предположим, что он там будет.

Шипит газовый светильник.

Первый, сбавив тон, продолжает ту же тему. — Так ужасно думать, что дети могут погибнуть напрасно…

Снова жёсткий голос. — В этом будет виноват тиран. Если бы у него не было слуг, то не было бы и их детей. Враг определяет условия этой войны.

Все кивают, склоняют головы, продолжают трудиться дальше. Больше они не прерываются.

Не далее, чем в километре оттуда, в комнате башни трое других мужчин изучают свои карты и смотрят из окна. Один из них жестикулирует указкой. — Автомобиль, о котором шла речь, в условленное время пересечёт Итальянский мост, будучи замаскирован под фруктово-овощной фургон. Они рассчитывают без затруднений попасть на территорию Королевского и Императорского Дворца через центральный проезд сзади и остановиться лишь у дверей малышовой палаты в Лечебнице для детей дворцовых слуг. Там, для большего правдоподобия, они выгрузят несколько ящиков сельхозпродукции. Затем, один за другим, те люди покинут место действия. Тормоза и колеса уже повредят, так что автомобиль не сможет легко уехать. Как обычно, в три часа Король-Император явится в лечебницу с пятнадцатиминутным визитом, считается, что этот визит включает и палату, и адская машина должна сработать в четверть четвёртого. — Он указывает на часы.

Все присутствующие в мундирах; но это мундиры необычного вида, полностью лишённые любых знаков различия. Один из мужчин спрашивает: — Насколько точен отчёт?

— Наш тайный агент уверяет нас, что совершенно точен.

Наступает тишина, прерываемая лишь звуками необъятной столицы внизу, на расстоянии сливающимися в единый непрерывный ропот, словно некий далёкий и непрерывный прибой. Затем кто-то произносит: — Это ужасная перспектива.

Другой отвечает, слегка пожав плечами: — Все якобинские перспективы ужасны. Именно поэтому их всех следует уничтожить, вместе с их перспективами, какие бы имена они не носили: демократы, социалисты, республиканцы, реформаторы, анархисты, консерваторы — будто существующая система достойна консервации! Одна лишь реакция может спасти всех нас. Реакция, что полностью сметёт такую дьявольщину, как представительное правительство, религиозная терпимость и всё прочее. Грязь! Грязь! Каждая перемена, произошедшая с 1789 года, вышла из грязи и ведёт в грязь, куда и должна.

Кто-то откашливается. — Значит, партнёр, вы совершенно уверены, что нам не следует сообщать Августейшему Дому?

— Определённо, нет! Якобинцев следует уничтожить и именно такое действие с их стороны сможет вызвать реакцию, омерзение, которое их уничтожит. Всех их! Все они должны умереть! Пусть чернь восстанет и сделает это; а потом мы уничтожим и чернь!

Вид из окна башни охватывал всю близлежащую Готскую низменность; один из присутствующих произносит: — Думаю, заполыхает вся Готская низменность… потом вся Скифия… и Паннония: затем Трансбалкания…

— Учёные говорят, — бормочет другой, — что предками современных скифских готов были геты из Дакии, а вовсе не вестготы и не остготы; а ещё учёные говорят, что они произошли от гаутов Южной Скандии… и к тому же учёные не согласны со строками Овидия о гетах: «Haec mihi Cimmerio bis tertio ducitur aestas Litore pellitos inter agenda Getas»[4] про тех гетов, о которых сообщал Беовульф за века до того, как с ними столкнулись в Северном и Балтийских морях? Так говорят учёные.

— К чёрту всех учёных! Взорвать и учёных тоже!

Слышится покашливание. — Император же не учёный… как насчёт Императора?

Ответ был краток. — Император — святой и ему уготовано место на Небесах. Пусть война продолжается.

— Но…

— Враг определяет условия этой войны. Пусть война продолжается.

— Кто это был? — спросил Магнус.

Юный корнет-служитель улыбнулся. — Это? Это — Эмма-Каттерина.

— Кто?

Эмма-Каттерина. Может, её матушка и была «братиславской буфетчицей», подобно тому, как мать дона Хуана Австрийского[5] была «регенсбуржской прачкой»: но, в отличие от дона Хуана, чей отец был императором Священной Римской империи, отец Эммы-Каттерины был всего лишь захолустным дворянином из еле-еле объединённых обособленных захолустных княжеств — и ещё, в отличие от дона Хуана, она была законнорожденной.

Впалая Площадь, как бегло заметил Магнус, имела вид своеобразной долины, углубляющейся посередине, где струилась река, разбиваясь на отдельные потоки и обтекая чёрный утёс. Если присмотреться повнимательнее, то река — это обычная толчея, а утёс, движущийся против течения и разделяющий его — необъятная, незабываемая, колоссальная фигура Эммы-Каттерины, Вдовствующей Маркграфини Истра, Вдовствующей Великой Герцогини Дубровника и Титульной Королевы Каринтии… или же Тантушки, Маммушки, Толстухи Эмми, Её Тучности и Большой Катинки: с головы до пят в немного позеленевшем за долгие годы старомодном чёрном платье и сопровождаемая теми же, кто ехал вместе с ней в общественном поезде: «три ведьмы и поп», как их обычно описывали. Вдобавок, она являлась вдовой сводного брата Игнаца Луи, Короля-Императора Скифии-Паннонии-Трансбалкании, как ныне называли Триединую Монархию. Экономность Эммы-Каттерины слыла притчей во языцех; даже сейчас она шла пешком через всю Беллу, дабы не платить две копперки за проезд на трамвае. Прежде или потом, другие монархи выражали свой отказ той или иной фразой, вроде: «Мы не в восторге» или «La Reyne non veult»[6]; Эмма-Каттерина обходилась словами: «Матушка не велит». Сам Меттерних лишь пожимал плечами, уступая ей; Франц-Иосиф при упоминании её имени медленно ворочал головой сбоку набок и негромко мученически постанывал. Бисмарк…

Эмма-Каттерина была не только чрезвычайно рослой, чрезвычайно толстой, чрезвычайно милосердной (на что, главным образом, и уходил её пенсион); она была также чрезвычайно невежественной. Разумеется, она никогда не слышала ни о Дарвине, ни о Пастере. Сомнительно, смогла бы она отыскать на карте Скандию, не говоря уж о Фрорланде; но, столкнувшись лицом к лицу с их Объединённым королём, она сразу же его признала. Она присела в реверансе. Впечатление отчасти возникло такое, будто в реверансе присели Альпы. Магнус поклонился. Эмма-Каттерина проследовала дальше. Её бородавки встали дыбом, а подбородки тряслись. Затем она перекрестилась. Затем сплюнула. Трижды. Король это король.

А еретик — это еретик.

Она сознавала свой долг.

— Кто это был? — опять спросил Магнус.

— Кто это был? — поинтересовался у своего спутника кто-то ещё, вдалеке, на другом конце Впалой Площади. — «Тантушка»? Расскажи что-нибудь поновее. Нет: кто был тот, кому она поклонилась? Нет. Дурень. Она что, кланяется каждому? Разузнай, кому она поклонилась.

— Почему Матушка так охотно поклонилась, а сейчас обернулась и сплюнула? — спрашивает одна из «ведьм», титульная баронесса Бикс-и-Бикс.

— Матушка узрела, что тот юнец в грядущем станет королём; Матушке ведомы лица всех христианских королей, — шагая вперёд и решительно кивая, отвечает Эмма-Каттерина; — и императоров тоже, даже из Абиссинии, что в Азии и из Бразилии, что в Африке. О да!

— О да! — эхом откликается вторая «ведьма», титульная графиня Криц. — Матушка вырезает их королевские лики из грошовых газет и приклеивает в извините-где.

— И королём какой страны станет тот юнец? — интересуется третья «ведьма», титульная Гранддама Грюлзакк.

Эмма-Каттерина пожимает плечами. — Королём Коппенхольма, как-то так, — отвечает она. — Матушка сплюнула как бы после, потому, потому что он — кальвинист: гори он огнём, — и тут она вновь сплёвывает… но без злорадства. — Славно в котле поварится, о да.

— Коппенхольм, — произносит капеллан, вытащив заедающую вставную челюсть и снова засунув её на место, — народ там — как говорится, язва моровая — лютеране, как их некоторые зовут. — Может, капеллан и был фанатиком, но тактичным.

— Худшие из лютеран — кальвинисты, — продолжает Эмма-Каттерина, ничуть не смутившись. — Доктор Кальвин был доктором в Париж-Франции, — поясняет она свите. — И из-за чего он стал еретиком? Из-за того, что не приобрёл епископского разрешения жениться на племяннице племянника его двоюродной сестры. Приснопамятная королева Наварры спорила с ним до чёртиков в глазах; но нет, нет и нет! «Бога ради, доктор Кальвин, — говорила она, — да купите епископское разрешение, чего это стоит богачу, вроде вас?» Но нет, нет и нет! «Не нужно мне никаких разрешений, — отвечал он, — пусть хоть небеса рухнут и, кроме того, — прибавил он, — мне не нужно епископов, ни одного!»

Это невероятно греховное откровение встречают вздохи отвращения и ужаса. — Поэтому приснопамятная королева Наварры, которая присматривала за schloss’ом[7], пока её брат отправился на войну с королём Ирландии, она, конечно, присуждает сжечь Кальвина на костре, за Унитарианство, без милости удушения. Поэтому он бежит прочь, с трясущимся гульфиком и, думаю, коленями, не останавливаясь до самой Гаскони, где меняет имя на доктор Лютер, но курфюст велит ему убираться. Затем он поселяется в Швейцарии, где у всех мозги снегом завалило; Цвинглинг — называет он себя там. «Выгнать всех епископов!» — говорит он. И с тех пор в Швейцарии не осталось ни одного епископа, поскольку швейцарцы выслали их во Францию или Лихтенштейн — получать Конфирмацию. Видать, этот птенчик приехал сюда инкогнито, то есть, не в обычном виде, чтобы республиканцы и прочие анархисты не швырялись бы грязью ему в лицо; вот что в наши дни значит быть королём.

— Или королевой, — прибавляет она. И медленно качает тяжёлой головой.

Где-то под черепичными крышами гранд-отеля Виндзор-Лидо располагался дортуар и ряд комнатушек для сотрудников и прислуги гостей; «Оле-скреландец» не потрудился узнать, где его поселили в г.-о. В.-Л.; он знал своё место и это место никогда не менялось: был ли это торф у палатки из оленьих шкур или толстый бельгийский ковёр в изысканном отеле, он всё равно спал на пороге комнаты своего государя. Где-то, далеко среди торфяников и болот Скреланда, лишённых заметных чужому глазу ориентиров, посреди рощицы карликовых ив лежала крохотная лощина. Здесь появилось на свет дитя, которому шаман дал имя Ээйюулаалаа. Никто не ждал пастора Официальной Церкви, ex officio[8] обязанного регистрировать рождения в своём обширном приходе — он жил в сотне километров от этой ивовой лощинки — никто не ждал, что тот правильно запишет Ээйюулаалаа и, возможно поэтому, он этого и не сделал; скрелинги, будучи в основном неграмотными, не видели разницы. Однако же, в основном, но не полностью. Шаман знал, как это пишется и написал это — один-единственный раз — рунами на кусочке оленьего рога, который вручил родителям младенца, настрого запретив им показывать этот кусочек, чтобы кто-нибудь не наложил на ребёнка заклятье. Шаман приходился младенцу не то дядей, не то двоюродным дедом и на праздновании этого события он так нализался «Каплями Гоффмана»[9] (если слово «нализался» достаточно подходило для описания эффекта той старинной, но ещё действенной и мощной смеси бренди и эфира, о которой говорили: «Три капли вырубают оленя, четыре — убивают лося, пять — оглушают белого медведя, шесть — валят с ног мускусного быка, а от семи и троллева ведьма заулыбается»); Так что, быть может, он тоже написал это имя неправильно.

Мальчик вырос несильно, поскольку скрелинги — народ невысокий; но он взрослел и мужал, учась у родителей обращению с оленями, а у старого дяди или двоюродного деда — лекарскому делу и обращению с эльфами и троллями; как научился и другим вещам, которые скрелинги даже не упоминают при чужаках. И, когда пришёл срок (а приходил он нечасто) выбрать шамана, который отправится к королю и станет оберегать короля от напастей (нынешний шаман понимал, что слишком стар и может умереть), этого юношу внезапно и непрестанно стали посещать столь убедительные и показательные сны и видения, что все шаманы Скреланда сошлись на том — ему и следует идти. При дворе его обязанностями стало заботиться о священном яйце, накладывать чары на порог или кровать, при необходимости стучать в тум-тум и, при ней же, дуть в орлиную свистульку (два последних занятия сами по себе необходимы не были) и распевать защитные напевы. И, в знак доверия, которое Двор Скандов и Фроров питал к скрелингам, Оле вверили полное попечение над Монаршьими сапогами, ботинками и тапочками: наиважнейшее волшебство! Поэтому, каждую ночь он счищал пыль или соскабливал сор и грязь с королевской обуви, и, подмечая, где король побывал, решал, где королю следует побывать: «Несите его хорошо, хорошо, несите его хорошо, хорошо, хорошо», бормотал Оле, натирая обувь короля Скандии и Фрорланда подкрашенным ароматным жиром, которым его обеспечивали. Однажды, при предыдущем короле, Йоне XII и XI, он, «Оле-фрорец», как его обычно звали при дворе, заметил на паре королевских высоких ботинок следы суглинка, который мог отыскаться лишь в поместье одной благородной (и прекрасной) дамы, известной (только не Йону XII и XI), как двойной русско-прусский агент на жалованье. На всё, во что король когда-либо обувался, Оле наложил такие эльфовы чары, что король никогда больше туда не ходил. Причём, не понимая, отчего это так.

Всё это совершенно не походило на затяжные сумерки, накрытые небом равнины с золотистым мхом, по которым тёмными тучами проплывали рогатые стада, ночной небосвод, под трепещущей накидкой северного ведьминого сияния; но во снах предки заявляли, и ясно и смутно, что он должен служить Королю: и он служил, хотя едва ли король знал, что ему служат подобным образом — а как именно он служит и насколько хорошо, король вообще не имел представления.

И, разумеется, король знать не знал, что, пока он беззаботно охотится за случайными развлечениями в этом странном городе, скромнейший из его слуг охотится за самим королём, неустанно сопровождая его тенью от улицы к улице, ибо тому, кто укрывался на безлесых скреландских торфяниках, нетрудно было укрыться в этом лесу из домов.

— Но не смогут ли республиканцы и прочие анархисты прибыть сюда, в Беллу, чтобы повредить королю-юнцу? — спрашивает одна из «ведьм».

— Матушка не велит, — твёрдо заявляет Эмма-Каттерина. Потом… — Нам в тот большой сарай или нет?

«Королевско-Имперское Управление Парков, Лесов и Земель», ах-ха, — произносит капеллан. Мрамор, гранит и полный набор мансардных башенок; всё это находилось прямо перед ними.

Губы Матушки шевелятся; ей нет нужды в записных книжках. — Ритчли — одиннадцать выгонов, право выпаса: выплата наличными. Георгиу — право на сбор дров: выплата наличными. Аполлоград, что в Гиперборее — двенадцать полей для гусей и коз, которые они превратили в парк, ах, Батюшка, который теперь на Небесах, любил завтракать тамошним гусиным жиром; сборы за это: выплата наличными. Три оленьих заповедника в Паннонии и заячьи угодья там же: выплата наличными. Все квартальные пошлины за прошлые две недели, оброк, лен, копигольд[10], круговая порука, отчисление Турецкой Дани, мым-мым — сколько? Сто тридцать пять дукатов, одиннадцать скиллингов, тринадцать грошей, один полугрош — плюс проценты — нам сюда, в этот большой сарай. — Она игнорирует широкую парадную лестницу и движется к чёрному входу сбоку.

Внутри помещения, подглядывающий сквозь стекло конторской двери клерк-бухгалтер испускает стон: — О Боже, она надвигается!

— Её Тучность! Ну вот! Ты высчитал её проценты? Сейчас же!

— Слишком поздно слишком поздно — а кроме того, она всё равно сделает это сама.

— Встать! Всем встать! Ваше Титульное Величество! Нижайше приветствуем и припадаем к ручкам и ножкам!

Титульная Королева Каринтии (Большая Матушка и проч., и проч..) пропускает это мимо ушей. Она обращается к свите, с некоторым облегчением осев на громадный и массивный стул, стоящий там исключительно для этого: — За этот квартал, рента из этого большого сарая пойдёт прокажённым, на оплату свежего хлеба, не стоит им сминать кровоточащие дёсны о жёсткий и чёрствый — Писец! — это клерку-бухгалтеру, — Счёты! — В то время в изолированной лечебнице святого Лазаруса пребывало меньше сотни пациентов; большинство людей в Триединой Монархии («…четвёртой по величине Империи Европы…») навряд ли вообще что-то об этом слышали: но Титульная Королева Каринтии знала каждого из них по имени и каждым щелчком костяшек на счётах она выпекала им ещё одну порцию хлеба.

Не одни только ленные сборы приносили доход; приносили также и каторжные работы, как кара за преступления: подневольные труды на Королевских и Императорских Верфях (множественное число лишь из уважительности, имеется только одна верфь). На самом деле термином «корабельный плотник» так часто обозначали каторжников, что настоящие корабельные плотники звали себя «судовыми столярами». Бродили толки, несомненно, исходящие из таких источников мудрости, как Вена, Берлин, Париж и американский город Филадельфияпеннсильвания; толки, что такой подневольный труд ужасно устарел, и что осуждённые за преступления против общества должны содержаться в специальных учреждениях, где смогли бы научиться раскаиваться и, следовательно, исправляться. Но, пока что, таким передовым идеям ещё предстояло проникнуть в систему правосудия Скифии-Паннонии-Трансбалкании; и невздёрнутые грабители, фальшивомонетчики и душегубы продолжали таскать, рубить, пилить, строгать, конопатить и красить: а если они отказывались это делать, их пороли, пока капризы не прекращались. Бруто Алариц отказывался… какое-то время… но не очень долго

Прошло уже два года с тех пор, как он отбыл своё наказание. Некоторое время он проработал судовым столяром на частной верфи, но его наниматели оказались чересчур придирчивыми, возражая против пропажи инструментов и гвоздей, и так он лишился места. К тому времени Бруто был уже слишком стар, чтобы переучиваться на карманника и поэтому перемежал случайную работу случайными кражами — налететь, схватить и бежать — всё разом. Он был достаточно хитёр, чтобы не попасться снова, но… возможно, не так уж хитёр, как считал… недостаточно, чтобы процветать. В конце концов он приплыл к своего рода покровительству над меньшими громилами, бесталаннее и тупее, насаждая что-то вроде организации и системы, поддерживая ужас в тех, кто не ценил преимуществ этой системы, но волей-неволей её придерживался. Иногда он разгуливал по фабрике и району складов, часто в сопровождении своего заместителя, некоего Пишто-Авара, примечая, чего бы хапнуть. Сам он не крал; это делали другие. Он находил скупщиков. Он взыскивал комиссионные. Иногда он шатался по улицам.

Иногда он шатался по Впалой Площади.

Назвать «Пироги Петро» „притоном низости“ было бы пристрастно, но метко. Это место было низко не только в социальном смысле, оно было низко и в смысле топографическом, первоначально возведённое в устье оврага, причём, оврага весьма наполненного, а к первоначальному зданию пристроили ещё этаж… но вход остался там, где и был, и теперь Бруто, с осторожностью, спускался несколько лестничных пролётов. Внутри притона царил полумрак — как же иначе — а единственный газовый светильник испускал зловония не меньше, чем света. Петро, бледный, коренастый, молчаливый тип придумал торговую уловку, от которой не видел причин отказываться: вошёл в его заведение — покупай пирог. Также можно было, при желании (и большинство желало) взять на выбор скверного пива, скверного вина, скверного бренди, скверной водки, скверного рома — виски или джин в ассортимент не входили — пирог был не так уж плох — то есть, не так плох, как остальные пункты меню. Можно было выбрать мясной или фруктовый — хотя неизвестно, с каким именно мясом или фруктами. Пироги были маленькими, да и порции выпивки тоже, но, поскольку большинство клиентов Петро в других местах встречали словами: «Эй, ты, вон отсюда», немногие из них жаловались. Считалось, что Петро весьма преуспевает и владеет лизгольдами[11] в нескольких доходных домах.

Сидящий на своём обычном месте человек в невероятно изорванном сюртуке таращится в чарку с вином, словно пытаясь по нему гадать. Бруто доливает в чарку принесённого вина и, после того, как уровень там снова понижается, Бруто говорит.

— Профессор, вот, типа, вопрос.

— Спрашивай, — через минуту отзывается профессор.

— Это, типа, про этикет. — Трудно было бы отыскать менее подходящую тему для вопроса в «Пирогах Петро». — Допустим, вот, типа, королева. И она кланяется. Кому она могла бы кланяться? А?

Немного поправив свой наряд, профессор сообщает, что это смотря по обстоятельствам. — Это может быть кто угодно. Патриарх. Император. По обстоятельствам. Королева может отвесить реверанс даже мусорщику, если он только что уберёг её кроху-внука от падения с причала… — Уровень вина снова понижается, для его поднятия добавляется ещё, не очень много. — Насколько глубоко эта королева поклонилась?

Бруто оглядывает низкий притон и что-то в его взгляде заставляет всех прятать глаза. Затем он, весьма торжественно, исполняет реверанс перед воспалёнными глазами профессора.

— Это глубоко, а?

— О да.

— Лишь собрату-монарху. Отчего бы?….