Доктор Эстерхази в юности

Аврам Дэвидсон

Доктор Эстерхази в юности

Очи тебе замутит, кошмар замучит, эльфы сглазят, кости сгниют:

От волчьей лапы, от орлиного пера,

От орлиного когтя — навеки тебя испорчу.

— Заклинание англов

Очи мне прояснит, ведьма благословит, эльфы поддержат, кости окрепнут:

От волчьей лапы, от орлиного пера,

От орлиного когтя, пусть мне здоровье не испортит.

— Контрзаклинание северян

из «Книги Ведьмы Троллей» (Trulldhaggibouger)

Это был год, когда в Боснии перевелись медведи.

Год, когда в Боснии перевелись медведи и королева Виктория на самом деле изрекла: «Мы не в восторге», оказался весьма решающим годом, как для истории Крайней Северо-Западной Европы, так и для Скифии-Паннонии-Трансбалкании.

Вечно беспокойный Союз Скандии и Фрорланда вновь пришёл в смятение — фрорские националисты теперь настаивали на особом Управлении Мер и Весов, а скандские (исключительно из принципа, никак не связанного с пошлинами на вяленую рыбу и козий сыр) противились этому под общеизвестным лозунгом: «Доколе это будет продолжаться?» То, что Фрорланд и Скандия составляли «Две Знаменательно Свободных Монархии, Объединённые Единым и Великодушным Монархом», было истиной, столь же общеизвестной, сколь и хлопотной. Монархом в это время был Магнус IV и III: «Стойко-лютеранский и Вечно-победоносный Король Скандов, Вендов, Готов, Лопарей, Липпов и Фроров; Благодетель Скрелингов, Ужас Исландии и Ирландии, и Покровитель Маслоделия» — повсеместно известный, как Магни — король отреагировал на это свежее и неприемлемое требование, отставив свой стаканчик глога и предложив «уладить этот вопрос раз и навсегда», разыграв Фрорланд в кости с Царём-Ханом Царьтарии, если тот в ответ поставит Финнмарк и Карелию. Такое спортивное предложение было встречено звенящей тишиной по всей протяжённости Полярного круга.

В результате, с Финской станции в Сент-Бригидсгарте, в самое необычное время вышел поезд всего из нескольких пассажирских вагонов: Объединённый Кабинет Двух Королевств провёл тайное собрание и решил отослать Ужас Исландии и Ирландии, Покровителя Маслоделия в неотложную и неофициальную поездку для поправки здоровья… Тем более, что Магнус был печально известен своими мучениями из-за бронхита, жалобами на печень и эльфийский сглаз… Для инкогнито подобрали «граф Кальмар»; избранный было самим королём «Великий герцог Готтердамурунг» был холодно, но убедительно отсоветован флигель-адъютантом, бароном Борг юк Борг.

Поскольку поездка была неофициальной и почти необъявленной (Придворный циркуляр: Король на некоторое время удаляется в сельскую местность), то не было ни военных, ни штатских проводов: лишь две крошечных группки; обе на не тех платформах, с двумя плакатами: новым, гласящим: «Фрорланд, поклявшийся в Вечной Верности Дому Олауса-Олауса-Астридсона-Катценеленбогена-Ульфа-и-Олауса, Требует Особое Управление Мер и Весов»; и старым, едва различимым, выражающим угасшую надежду на «Четырнадцатого Полноправного Епископа для Верноподданного Фрорланда» — последний из плакатов был поистине крайне засаленным и его следовало бы давным-давно заменить — и это бы сделали, да только он был «окрашен Кровью Мучеников» — то есть, адьютант-епископа Гнампа, всегда страдавшего чрезмерными носовыми кровотечениями. (На самом деле он скончался в восемьдесят семь лет, во время междуцарствия, каковое событие отметили все, ещё не прошедшие конфирмацию, школьники двух королевств массовыми декламациями сокращённого катехизиса — включая даже непримиримых цвинглианцев, по особому эдикту их полномочного викария, который лишь поставил условие, что в начале знаменитого и спорного Пункта о Пресуществлении они сделают «заметную паузу перед тем, как продолжить»).

Первые два дня путешествия «граф Кальмар» не занимался ничем, кроме пития шампанского и игры в бостон со своим адъютантом; третий день он провёл в кровати (не на полке: в кровати: короли никогда не путешествуют без максимального комфорта, даже инкогнито). Ранним утром четвёртого дня поезд, медленно и испуская пар, останавливается на станции у того, что выглядело довольно промышленным пригородом довольно большого города; Магнус приглядывается и моргает. — Вот это Антиб? — вопрошает он с сомнением.

— Нет, государь, — отвечает барон Борг юк Борг. И прочищает горло.

— Не Антиб…. Канны?

— Нет, государь. Не Канны.

— Не Канны. О! Ницца! Нет… не Ницца…

— Не Ницца, государь.

Магнус неспешно обдумывает это. Весьма, весьма неспешно. Затем спрашивает, — Тогда где мы?

— Государь, — произносит барон Борг юк Борг, который ждал этой минуты очень, очень долго и совершенно без энтузиазма; — Государь: Белла.

— О, — повторяет Магнус. — Белла. — Он скоблит языком по передним зубам. Изучает результат. Затем, судорожным рывком вскакивает на ноги в ковровых туфлях. — Что? — восклицает он.

— Белла, государь

Тишину нарушает лишь чуф-чуф, чуф-чуф очень маленького маневрового локомотива величиной с очень большой самовар, на смежной сортировочной станции. На платформе зевает дежурный по станции, застёгивая китель и доедая свой завтрак — кусок хлеба, намазанный гусиным жиром. Довольно споро приближается мужчина, гораздо младше и в гораздо более щегольском мундире. Некто в сюртуке и красно-сине-чёрном кушаке стоит в сторонке, устало помаргивая.

— Никаких пальм, — бормочет Магнус. Затем: — Бога ради, Борг, дайте мне стаканчик глога, — велит он. — И объясните, где мы, чёрт побери… на миг мне показалось, что вы сказали «Белла»!

— …Государь…

Объединённый Кабинет Министров решил, что Скифия-Паннония-Трансбалкания — довольно неплохая идея. «Возможно, — предположил Королевский Судебный Советник Гноми Гномиссон; — Возможно, у государя, правящего тремя странами, Магни сможет научиться управлять хотя бы, Господи Боже, двумя» Все прочие министры забормотали: «Слушайте, слушайте!» и с силой заколотили по зелёному столу. (Особый Министр по Фрордландским Делам в действительности бормотал: «Фрорланд требует Особого Управления Мер и Весов», но колотил не слабее прочих.)

— Чтоб тебя на плавучую льдину к бешеному белому медведю! — возмущается Магнус; — В восемь часов утра, с языком, как рукавица кочегара! Я не могу так встретить императора!

— …Государь…

— Но почему он прибыл сюда инкогнито? — спрашивает Игнац Луи (Король-Император Скифии-Паннонии-Трансбалкании). — Он никогда не приезжал сюда когнито; почему же он приехал сюда инкогнито?

Министр Церемониальных Дел стал министром Церемониальных Дел не просто так. — Потому что он — лютеранин, государь, а сейчас идёт Великий пост, — произносит он, настолько ровно, будто эти факты никак его не касаются. — Во время Великого Поста ваше Императорское Величество не может официально принимать лютеран.

— Не может, нет, он не может, — подтверждает Игнац Луи, который иногда путался в местоимениях. — Бедный братец-лютеранин, никак нет… — на мгновение он умолкает, окидывая всех взглядом. — Ну, хорошо, быть посему и да будет так. Великий Пост. Опять утром архиепископская Божественная Литургия, эх. Скажите его преосвященству Митрофорному Протопресвитеру, пусть проповедь будет покороче.

Затем он медленно добавляет свою обычную утреннюю прибаутку: —А кто у нас король?

— Он, если на то пошло, король Скандии и Фрорланда, — поясняет Скандианский и Фрорландский Представитель. В очередной раз.

— Не согласно моим Официальным Извещениям, — заявляет министр, слегка пошелестев бумагами в руке. — Согласно моим Официальным Извещениям, он, если на то пошло, граф Кальмар.

— Именно, ваша пресветлость; именно. Но на самом деле, если на то пошло, он король Скандии и Фрорланда…. как вам известно.…

— Когда король Скандии и Фрорланда, как таковой, фактически и подлинно посетит нашу страну, его фактически и подлинно примут, как такового. Если на то пошло. С охотой. С удовольствием. Однако, когда он становится графом Кальмаром, его будут принимать лишь, как графа Кальмара. Прежде всего именно инкогнито, как вам известно, дорогой мой Торбрингссон, — заявляет его пресветлость министр Иностранных Дел более мягким, сочувственным и, надо полагать, не столь официальным тоном. — Об этом следовало бы подумать ещё в Сент-Бригидсгарте.

— Конечно, следовало бы, — признаёт Представитель; — однако, этого не сделали. Меж тем граф Кальмар прибывает в Беллу и — разумеется, строжайше конфиденциально — я могу сообщить вам, что граф Кальмар — король Скандии и Фрорланда. Встретят ли его на станции только таможня, проверка документов и дезинсекция? Этот вопрос я оставляю вам.

Министр Иностранных Дел согласился, что с оставленным ему вопросом он не справится. Вопрос оставили министру Церемониальных Дел, который также согласился, что не справится и он.

— Но, во имя благого святого Ульфилы! Два фигляра-властителя и оба прибывают этим утром, и оба инкогнито! Кара за грехи, кара за грехи, кара за мои тяжкие грехи!

Иностранные Дела прерывает отход и смотрит на Церемониальные Дела, слегка вздёрнув брови. — Воистину! Ох, вот же вы бедняга! Хорошо, но кто второй? — Для полноты ответа Церемониальные Дела изображает размашистый жест, в общих чертах обрисовывающий весьма крупную (и весьма женскую) фигуру. Иностранные дела воздевает руки и закатывает глаза. — Кара за ваши грехи, — скорбно произносит он, отступая, — за ваши грехи, за ваши тяжкие грехи!

В комнате дежурных придворных служителей довольно спокойная минута. Кто-то не спеша завтракает у шведского стола. Кто-то сидит, уткнувшись в газеты за утро или прошлый вечер. Кто-то сидит, потягивая кофе. Кто-то просто сидит. Никто не кидается кусочками привычного большого крестьянского каравая (привычно чёрствого) в единственного шумного юнца. Входит паж. — Требуются двое, — сообщает он

Это сообщение встречают столь же привычным стоном. Затем кто-то спрашивает: — Какие поручения?

Паж (не заглядывая в бумажку): — К вдовствующей Маркграфине Истра — одного. К графу Магнусу…

Придворные служители (с неподдельным стоном): — Её Тучность! Оооо! —

«Маркграф Истра» — один из второстепенных титулов Короля-Императора и не только лишь из-за его давно почившей матушки, которая даже не была Маркграфиней Истра. Но все знали, кто являлся таковой… гораздо раньше покойной и искренне оплакиваемой Королевы-Императрицы (Игнац Луи был вдовцом)….

Невнимательный придворный служитель: — Почему яичница такая жёсткая? Повара — на галеры!

Смекалистый придворный служитель: — О, Боже, моя очередь. Неужели никто не избавит меня от столь ужасной участи?

Паж: — Почему «ужасной»? Пойдёшь на Западную Станцию, встретишь общественный поезд, поклонишься, наплетёшь той коровище «Благородная и Высокородная Дама» и всё, что полагается, она поклонится в ответ, одна из её ведьм выйдет вперёд с ящиком для пожертвований, ты туда что-нибудь бросишь, отступишь назад, несколько благороднорожденных монахинь сменят тебя и уведут их прочь; ты вернёшься, распишешься у секретаря в Королевской Казне и получишь назад своё пожертвование, распишешься ещё раз, получишь ещё ползолотого и отдыхай остаток дня, можешь даже пойти приударить за барышней Бетти…

Выкрики: — Сопляк! Нахальный сопляк! На галеры! Высечь его!

Другой придворный служитель (протягивая руку): — Давай Толстуху Эмми! — (Получает бумагу с заданием и уходит, сопровождаемый скабрёзным гиканьем и улюлюканьем).

Ещё один придворный служитель: — Беру второе задание, паж. Давай сюда.

Это юноша со свежим и открытым лицом, украшенным тонкой бородкой и усиками, и, честно говоря, горсткой веснушек. В отличие от большинства придворных служителей, предпочитающих обыденные мышастые кители, которые перед выходом по заданию переменяли на белые, он уже облачился в белый китель, с нашивками за несколько военных кампаний. Как говаривали об этом во дворце: «Под канонадой нужны отважное сердце и твёрдая рука; ну совсем как с утренним кофе при белом кителе». Другой придворный служитель всё-таки наклоняется посмотреть на официальное задание. — Кто, чёрт побери, этот граф Магнус Олаус де Кальмар?…кроме того, что он аристократ из королевств Скандии и Фрорланда? А, Энгли?

Энгли отвечает, что они это увидят, разве не так? Его старший товарищ читает дальше: — «Прибывает на Северную станцию» — на Северную! Как груз топлёного сала! — «…с двумя сопровождающими в чинах и тремя слугами». Гм, это ведь в тех краях водятся белые медведи? Не вздумай уехать туда с ними и отморозить себе орешки… Ну, пока… У кого есть утренняя газета с новым романом?

— У меня, меняюсь на египетскую сигару, я уже всё. Вот, держи. Забавный парень, а, Энгли?

— Забавный, но славный. О, прекрасно: Перевод с французского. Ммм…

В комнате дежурных придворных служителей вновь воцаряется обычная апатия.

Эмма-Каттерина приподнимает юбки… не очень высоко… и слегка приседает в реверансе… не очень глубоком… начальник станции, пусть даже в высоком шёлковом цилиндре — это, всё же… лишь начальник станции. И он кланяется в ответ. Таким же образом, как она делала реверанс. Как только кланяется и придворный служитель, она тут же повторяет своё движение, несколько уподобясь разбитому шатру Кидарскому[1]. В третий раз Эмма-Каттерина проделывает реверанс, когда настоятельница Обители Нарочито Обнищавших Знатных Дам Ныне Вошедших в Наименьшие Сёстры Священной Короны и Скромные и Очень-Очень Бедные Служительницы — склоняется перед ней куда как глубже. Определённая доля церемонности компенсирует Эмме-Каттерине прибытие в общественном поезде (за путешествие со скоростью улитки публика платила по минимальному тарифу, но общественные поезда ходили ежедневно во всех направлениях и по каждому дюйму рельсов, принадлежащих Королевско-Имперским Железным Дорогам, так что бронировать место никогда не требовалось); но, хотя не один человек на станции отвесил поклон или реверанс, присутствие Эммы-Каттерины в столице было настолько общеизвестно, что не привлекало чересчур много внимания; да и она впредь не обращала внимания на дальнейшие знаки почтения. Затем она обнимает мать-настоятельницу — и её саму, и маленькую свиту, промолвив: — Давайте поспешим. По правде-то сказать, Матушке довольно зябко.

«Матушкой» Эмма-Каттерина именовала саму себя.

Начальника станции и придворного служителя она одаривает очень неубедительной улыбкой и очень лукавым взглядом, скосив крошечные глазки, будто заверяя, что оценила их церемонность; затем удаляется прочь. Станции, источающей запахи толпы народа, пара и дыма, словно некая уменьшенная и удешевлённая версия терм Каракаллы, возведённая из сварной стали и закопчённого стекла, позволяется возобновить свои обычные и коммерческие функции. Восемнадцатый век появился и исчез. Теперь снова вступил в силу век девятнадцатый.

Обнаружив багаж гостей в гидравлическом подъёмнике гранд-отеля Виндзор-Лидо (скандский граф был лишь инкогнито, а не прикидывался бедняком), вслед за этим придворный служитель обнаружил их самих в гостиничном ресторане. Магнус чувствовал себя немного лучше. Борг юк Борг был чопорен. Борг юк Борг всегда был чопорен. А Копперкапп, личный секретарь, столько лет притворялся незаметным, что никто не замечал его присутствия. — Полагаю, граф Кальмар, по принципу vin du pays[2], желает попробовать национальный завтрак? — Граф Кальмар лишь глянул на него. Он был весьма молодым, весьма рослым, весьма белокурым и, судя по внешности, весьма грубым. В действительности же, грубости в нём не было ни капли.

— Что это? — вопросил граф. Он говорил по-английски; на самом деле он несколько лет учил французский язык; но его отметками, когда-то с превеликим трудом выбитыми у Департамента Образовательных и Церковных Дел, оказывались честные, постоянные и неизменные двойки. Невероятно разгневанный скандианский парламент лишил его традиционного права сочетать браком тех, кто моложе тридцати лет и не имеет родительского согласия; но парламент Фрорланда, руководствуясь принципом «французский язык — для борделей», отказался совершать подобное.

— Это? Ну, это два поистине национальных завтрака. Первый — ржаной хлеб, намазанный гусиным жиром. Другой — варёная кровяная колбаса с варёным картофелем. Э?

— О, нет.

— О, граф Кальмар, но кровяная колбаса столь восхитительно ароматна. Варёный картофель подаётся остывшим и имеет такой изящный голубоватый оттенок. Что до гусиного жира…

— Вы, корнет Эстерхази, очевидно, шутите.

— Да, граф Кальмар, разумеется, шучу.

Граф Кальмар загоготал. Потом застонал и прижал ладони к глазам. Эстерхази продолжил: — Если серьёзно, я бы посоветовал свежее яйцо, чашку крепкого простого кофе — смесь «Яванский мокко»… поджаренный белый хлеб, намазанный чистым сливочным маслом и шотландским джемом… и… возможно… в кофе… ложечку светлого рома. Э?

— О, да. — ответил граф Кальмар.

Через минуту барон Борг юк Борг произнёс: — Граф Кальмар желает получить сведения о социальных и политических принципах, посредством которых в вашей стране, корнет Эстерхази, столь успешно уживается, как я это называю, неоднородное по своей природе сути население. Этот вопрос естественным образом затрагивает и нас, в наших Двух Королевствах. — Это заявление настолько полно и точно подвело итог желаниям графа Кальмара, что тот вообще ничего не произнёс.

— Хмм. — ответил корнет Эстерхази. Немного спустя он прибавил: — Когда мы закончим завтракать, то можем проехаться. Или прогуляться.

— О, да! — согласился граф Кальмар.

Потом корнет Эстерхази заметил, что один из слуг его новоприобретённых друзей выглядит довольно странно… — Я хочу сказать, для слуги. Разумеется, не из-за его свойств. Он носит странный на вид колпак и…

— А, да это Оле, — снисходительно хихикнув, пояснил Кальмар.

— На самом деле его имя не «Оле», но мы так к нему обращаемся. Я не припомню его настоящего имени, — сказал Борг. — Колпак — часть его национального костюма. Он — скрелинг, довольно важная персона среди своего народа.

— Песни поёт, — добавил Кальмар, задумчиво озираясь вокруг… возможно, в поисках социальных и политических принципов принимающей его страны; возможно, в поисках дополнительной порции светлого рома.

Эстерхази, лишь слегка позавтракавший с придворными служителями, присоединился к поеданию того, чем потчевал своих гостей. И выпиванию. Он ощущал благодушие. А, вдобавок, ещё и… любопытство. — Э… скрелинг?…

Борг и Кальмар кивнули. Поблизости что-то слабо блеснуло. Эстерхази подумал, что Копперкапп тоже кивнул. — Да, — сказал Борг. — Народ неизвестного происхождения, с древности, если не с начала времён населявший северные области обоих наших королевств; смешавшись со скандами и фрорами они большей частью утратили характерный облик, хотя и сохранили некоторые элементы старинных обычаев. По традиции они имеют право на представителя при дворе; оттого-то Оле сейчас вместе с нами, кхм.

— На каждой трапезе он выдаёт государю яйцо полярной крачки, — заявил Кальмар.

Эстерхази вежливо приподнял брови; Борг добавил: — Это, разумеется, удаётся лишь, когда государь дважды в год посещает их территории. В иных случаях приходится переходить на утиные яйца.

— Ясно…. А что ещё делает тот человек?

— Чистит сапоги, — кратко ответил Борг.

Условились, что Борг с Кальмаром (и, очевидно, с Копперкаппом) очень ненадолго заглянут в своё посольство. — «Бесспорно», — говорили фрорландские националисты, «когда-нибудь у нас появятся наши собственные посольства. Но сначала у нас должно появиться наше собственное Управление Мер и Весов!» — и, что Борг с Копперкаппом в любом случае там и останутся по служебным делам. И что Кальмара там/тогда встретит корнет-служитель. И что они двое пойдут прогуляться. Куда-нибудь. Благоразумно подразумевалось, что это где-нибудь будет респектабельным

Политическое обучение… а, возможно, переобучение… «графа Кальмара» не следовало начинать сегодня же. Может быть, на следующий день.

Так как гости с Севера пожелали сперва немного переменить своё платье — сменить фраки, а, возможно и орденские ленты — Эстерхази должен был ожидать внизу и встретить их в громадном холле. Он наблюдал, как они удалились; наблюдал за официантом, принёсшим ещё кофе; наблюдал, как высокий и худой мужчина в твидовом костюме вскочил из-за соседнего столика и прорысил — не подходило никакое другое слово — прорысил к столику Эстерхази, схватил одну из подставок для яиц и поднёс её поближе к глазам. — Необыкновенно, — промолвил он. — Необыкновенно. — Затем, внезапно осознав, что его поведение вполне справедливо можно счесть отличающимся от совершенно обыкновенного, он обратился к Эстерхази и попросил прощения. Каковое и было даровано.