Московская старина: Воспоминания москвичей прошлого столетия

Некоторые же проходимцы намазывают перед боем своему петуху перья на шее деревянным маслом и слегка посыпают перцем, через что во время боя соперник подготовленного таким образом петуха не может брать его носом за перо и поэтому не может наносить ему ударов, начиная вдобавок чихать, и поневоле остается побежденным; но эта проделка скоро обнаруживается, и хозяин намазанного победителя претерпевает одинаковую постыдную участь с подчищиком петушиных шпор.

Бывали случаи, что если один охотник даст своего петуха подержать другому, то петух мигом окажется измятым и в бою никуда не годным, а то случались и такие молодцы, которые, взяв подержать чужого петуха, незаметно скусывали ему кончик носа, отчего петух лишался возможности хватать как следует своего противника за перо и, следовательно, способности к бою, пока не отрастет нос. Конечно, за подобную проделку виновник не доискивался порой и своего носа, но это в таком случае, когда прегрешение его скоро замечалось и он не успевал увернуться вовремя от расправы.

Хотя приведенные случаи бывают очень редки, но вообще опытный охотник никогда не даст своей птицы в чужие руки, хотя бы человеку близко знакомому, а выставляет ее большею частью на стол на показ охотникам, любуясь ею и сам вместе с другими. Петух же, как ручной, стоит покойно и, как бы понимая, что составляет предмет наблюдения окружающей толпы, вытягивает кверху шею, принимает красивую позу и смотрит молодцом. Зажиточные охотники привозят или присылают со своими служителями петухов на бой в клетках, запертых на замок, оставляя ключ при себе, так что до прибытия хозяина петух остается неприкосновенным.

Но замечательно, что, невзирая на разнокалиберный состав общества, сходящегося на петушиные бои, невзирая на то, что туда могут проникать карманники и другие мошенники, не было примера, чтобы кто-нибудь из них не только покусился на кражу, но не отдал бы своего заклада, хотя затаить свой заклад в массе возбужденных петушиным боем зрителей весьма легко, так как заклады предлагаются во время боя многими лицами за того или другого петуха только на словах, и кто именно предлагает, запомнить трудно, а между тем, по окончании боя, все проигравшие вынимают свои рублевики и подают их владельцу победителя, протискиваясь к нему в толпе.

Петушиные бои производились в старину или в комнате или просто на дворе; посторонние зрители в этом последнем случае толпились в воротах и у заборов; некоторые смотрели через заборные щели, а некоторые, кто посмелей, влезали на забор и цеплялись там в разных позах. Сведения же о более правильном устройстве боев сохранились с тридцатых годов. С этого времени охотники начали устраивать для боев арены. Устройство этих арен, или, как называют их охотники, ширм, незамысловато. Где-нибудь в удобном, открытом месте на дворе или в саду ставится на столбах круглый навес, то есть просто делается одна крыша; под нею в середине устраивается на земле круглая же загородка, в диаметре не более одной сажени, а в вышину от земли несколько более аршина. Вот и вся арена, или петушиная сцена; она обивается внутри войлоком; если в ней настлан пол, то и он обивается также войлоком; делается это для сохранения птицы от ушибов; загородка вся сплошная и входов в нее нет. Вокруг этой арены ставятся амфитеатром в несколько рядов скамейки для зрителей, ближайшие к арене пониже, а дальние выше, так, чтобы задним зрителям была видна вся арена; но во время боя более известных петухов или когда он сопровождается значительными закладами, словом, когда он представляет более интереса для охотников, в средних рядах обыкновенно зрители налегают на плечи передних, а в задних рядах просто становятся на скамейки, и вся охотничья публика наклоняется к арене, следя с живейшим любопытством за малейшими движениями бьющихся петухов. Между рядами скамеек с двух противоположных сторон оставляются узкие проходы к арене, по которым вносятся на бой петухи; каждый охотник, неся своего петуха на арену для предстоящего боя, старается издали показать ему противника, подносимого своим владельцем с противоположной стороны.

Так как бои бывают вечером, то арена должна быть освещена, и для этого над нею привешивается к крышке большая лампа; случается же, что арену освещают свечами, которые держат в руках сидящие в первом ряду зрители; от взмаха петухов крыльями свечи часто гаснут, но их спешат зажигать при понуканиях о том с разных сторон. Открытые помещения для петушиных боев устраиваются для того, чтобы в арену проходил свободно воздух, иначе при спертом воздухе петухи скоро ослабевают. Но устраиваются арены и в комнате, причем они внутри по стенкам и по полу обиваются также войлоком, а лампа подвешивается к потолку.

Более известные петушиные бои на устроенных аренах производились в 1830 году в Подвесках,* при трактире купца Коломенского, и за Тверской заставой, в первом направо трактире; потом бой перешел на Дербеневку, в дом Раева, и в то же время был на Переведеновке, у одного из охотников, известного под именем Михаила Титыча, в собственном его доме.

В 1855 году бой перешел на Смоленский рынок в трактир Шустрова и на Остоженку в трактир, называемый «Голубятня», в 1856 году — на Черногрязку,* в Домниковский переулок, в дом знаменитого в своем роде охотника Ивана Осиповича Соколова; арена у него была устроена в углу двора под деревом, а потом, когда дом этот был перестроен и в нем помещен трактир «Ливадия», то бой перешел к содержателю этого трактира Холину. В то же время бой происходил при одной из харчевен на Конной площади. В шестидесятых годах петушиные бои вовсе прекратились, подвергшись, как выше сказано, гонению, и допускались только украдкой кое-где, в нежилых домах, на чердаках и т. п., под страхом накрытия полицией.

Мой очерк был бы далеко не полон, если бы я не познакомил читателей с самым боем петухов; мне приходилось видеть эти бои и слышать рассказы о них из первых рук; поэтому постараюсь описать процесс охотничьего петушиного боя.

Прежде всего, нужно сказать, что бои эти обыкновенно начинаются с 6 часов вечера и, смотря по количеству сошедшихся охотников и принесенных ими петухов, продолжаются в течение вечера и иногда и за полночь. В сборное же воскресенье* на первой неделе великого поста бои начинались в старые годы с утра и продолжались целые сутки.

Петушиным боям предшествует целый ряд приготовлений и разных подходов, высматриваний и выведываний. В июне и в июле охотники начинают похаживать один к другому под предлогом навестить приятеля, причем гость и хозяин, разговаривая о всех возможных житейских делах, стараются не заговаривать прямо о петухах и в особенности о предстоящих боях, а как-нибудь вскользь завести речь о желаемом предмете и повысмотреть молодых петухов. Ни расстояние, ни погода не удерживают этих визитов; охотники, не задумавшись, отправляются за 15 и более верст с единственной целью взглянуть на молодую птицу. При внезапных же встречах охотников в это время первый вопрос делается, конечно, о петухах, хотя каждый охотник хорошо знает, что в ответ не услышит правды, а услышит по большей части похвальбу.

В октябре охотники начинают мало-помалу сходиться по вечерам, как бы по инстинкту, в какой-нибудь известный им трактир, при котором устроены где-нибудь на задах петушиные охотничьи ширмы, арена. Здесь уже начинаются вызовы на бой пока одними молодыми петухами, потому что бои переярков, третьяков и старых петухов бывают не ранее ноября, так как в октябре они в распадке, то есть линяют, и об них охотники в это время отзываются «мой еще не в мундире»: это значит, не совсем перелинял и убрался пером. Впрочем, в октябре, кроме вызовов на бой молодыми петухами, охотники начинают закладываться на переярков, третьяков и старых. Понятно, что обо всем этом между охотниками происходят самые оживленные переговоры, споры, похвальбы, опровержения и т. д. Так как в среду солидных охотников стекаются в тот же трактир, также по охоте, и всякие «красные жилетки», «бутылки» и тому подобные лица, у которых страсть к петушиной охоте разыгрывается не менее барской и купеческой, то между ними идут такие же, но еще более типичные переговоры, которые стоят того, чтобы о них сказать несколько слов.

— Ну, что ж, садись, что ли, со мною, а? Идет? — пристает сухопарый детина в бесцветном коротком пальто к сидящему с ним за одним столиком мастеровому в чуйке.

— Мой еще не в положении, — отвечает тот, — не готов.

— Как не готов? Ведь сам я видел — рожа лопнуть хочеть. А он, вишь, не готов.

— Тебе говорят, что не в положении, не стал бы и говорить.

— Что ты? Гм!.. Да ты где, под столом? — спрашивает сухопарый, приподнимая на столе конец скатерти и заглядывая под стол, ища будто бы там своего собеседника.

Сидящие за тем же столом охотники начинают подсмеиваться над сконфуженным мастеровым, приговаривая: «Что, брат, струсил!» Он, задетый за живое, приходит в азарт и, привскакивая, кричит своему противнику:

— Клади деньги, бью!

Эти магические слова производят общее движение за всеми столами, тотчас откуда-то выскакивает непрошенный глашатай и, бегая по комнатам трактира, кричит сидящим охотникам: «Господа, бой!» Его осыпают со всех сторон вопросами: «Кто бьет?» Он называет обоих заложившихся охотников их кличками, и бой действительно готов.

Таким или почти таким образом устраиваются петушиные бои между мелкими охотниками. Охотники же крупных размеров, то есть более состоятельные лица, уговариваются о бое и закладываются без выходок, подобных заглядыванию под стол, но также не без подзадориваний и разных подходов.

Итак, представьте себе один из октябрьских вечеров в плохо освещенном узком переулке; среди погруженных в полумрак домиков, жмущихся молчаливо один к другому, выделяется один дом, хотя также небольших размеров, но двухэтажный, каменный, все окна его освещены, на стене над окнами верхнего этажа красуется чуть ли не во весь дом вывеска с надписью: «Трактир»; одна лестница ведет вверх с улицы, другая со двора. Во дворе, в углу, под большим деревом, устроена, по всем правилам петушиной охоты, арена, вокруг которой стоят амфитеатром скамейки; на одной из ветвей дерева, над ареной, висит лампа. К трактиру подъезжают один за другим на извозчиках и на собственных лошадях разные посетители, все они поднимаются по лестнице в трактир, туда же тянутся и пешеходы; каждый из приезжающих и приходящих гостей вносит саквояж, мешок, порой клетку — это вносятся молодые петухи. Половые у дверей приветствуют каждого входящего поклонами и спешат подавать заветные па́ры чая* или, кому требуется, и очищенную или рябиновку, так как из так называемой жизненной эссенции только эти два сорта преобладают между охотниками плебейского отдела.

Но вот трактир скоро наполнился охотниками. Хозяин сам, конечно, заклятый охотник, поэтому он со всеми на короткой ноге и знает все их клички; половые его также знают всех своих гостей. Все охотники сидят чинно за столами, забавляясь большею частью чайком. Общий говор вертится на боевой птице, на птице в положении и не в положении, на молодых, переярках, третьяках и т. п. Порой возникает спор за тем или другим столом, при котором вдруг выхватывается из саквояжа или мешка петух и ставится гоголем на стол, а потом опять прячется; иногда раздается пение петуха где-нибудь в отдельной темной комнате.

Но вот завязывается между сидящими в углу за особым столом вызов на бой; после нескольких отрывистых возгласов бой решен, и в ту же минуту раздается по всем комнатам трактира магическое слово: «Бой! Кто бьет, кто бьет?» — «Ученая степендия с Мало!.. Вот так бой!»

Все охотники вскакивают и устремляются поспешно по лестнице во двор, в заветный угол, чтобы захватить ближайшие к арене места на скамейках. Лампа уже зажжена и ярко освещает арену, ветви дерева и скамейки.

— Кто за кого? — кричат бегущие охотники, вызывая на заклады.

— Я за красного три!

— Да ты кто?

— Не узнал, что ли?

— А, Бутылка идет!

— За черного пять! — кричат в толпе.

— Идет! — отвечают с другой стороны.

Охотники занимают места на скамейках, кто где попало, предлагая друг другу заклады то за того, то за другого петуха, и ожидают с нетерпением, когда их вынесут из трактира; но хозяева петухов, предназначенных для боя, что-то замешкались; нетерпение охотников усиливается, начинают высказывать уже на их счет разные колкие замечания и даже побранки…

— Идут, идут! — раздается между охотниками.

И действительно, оба охотника несут своих петухов, один проходит медленно к арене с правой стороны, другой — с левой; оба стараются подойти одновременно; вот они уже у самой арены друг против друга, держа каждый в обеих руках перед собой петуха, один — пера красного, другой — черного. Они стараются, чтобы петухи увидели еще до арены друг друга. Подойдя к самой арене, оба охотника начинают тихо раскачивать своего петуха вправо и влево и затем одновременно спукают их в арену и тут же садятся.

Все кругом замерло, мигают только блестящие глаза охотников, напряженно устремленные при ярком свете лампы на только что спущенных бойцов. Петухи долго ждать себя не заставляют. Ни с того ни с сего красный в ту же минуту подскакивает к черному, царапнул его обеими лапами в грудь, и хватил с размаху крыльями; черный предвидел это разбойничье нападение и в свою очередь встретил нападавшего когтями и размахами крыльев, полетело только с обоих по нескольку перьев. За первым ударом пошли одна за другою подобные же схватки. Петухи оказались прямого хода, бьются без фальши, грудь в грудь; охотники молча следят за каждым их движением.

— За красного десять! — слышится где-то сзади.

— Пошла, — отвечает, не оборачиваясь, хозяин противника.

— За красного пятерка!

— Пошла!

— За черного четвертная!

— Мало, тридцать пять!

— Пошла!

Между тем петухи щелкают друг друга неутомимо; оба начинают тяжело дышать, даже хрипеть, не смыкая носов; кружатся, вертятся, подпрыгивают; наконец один, видимо, слабеет, противник же будто понял это, бьет его сильнее и сильнее, и, увы, тот быстро поворачивает к нему свой хвост, моментально принимает вид какой-то мокрой курицы и бежит от противника.

Бой кончен, петухов берут с арены; охотники все разом заговорили, пошли суды и пересуды, и началась расплата закладов. Затем вся честная компания отправляется в трактир, там предстоит угощение, и если выигрыш был значительный, то хозяин победившего петуха угощает всех охотников на свой счет чаем и водкой; отказаться от этого угощения никто не вправе, потому что оно введено обычаем и предлагается по охоте. Во время угощения следуют новые вызовы на бой, и публика снова в угол двора тем же порядком. Так происходят петушиные бои один за одним, нередко далеко за полночь.

Много забавных рассказов привелось мне слышать об этих боях. Вот, между прочим, один рассказ, слышанный мною от петушиного охотника, известного в свое время оригинала.

«Держал я у себя бои, которые были тогда в ходу. Все шло своим порядком, как вдруг приезжает охотник из Петербурга и привозит петушищу ростом чуть не со слона. Ну, хорошо, приехал он и явился на бой; пошли заклады, кто сколько в силах; кто что ни предложит, он все — пошла, да пошла; пустит своего верзилу в бой, раз, два, и готово; с кем ни пускал, всех отчитал; на другой вечер опять та же история; на третий — тоже; так он лупил нас с неделю, всю нашу птицу перебил и обобрал рублей под тысячу. Вот и говорят мне охотники, пустите, мол, с ним своего переярка; куда же переярка, отвечаю я, он и третьяков и стариков обработал, тут нечего соваться с переярком, а злость берет на шельму такая, что страсть. Начали опять приставать: „Пустите переярка“. Э, думаю, была не была, идет! Заложились. А заложились не на шутку, на 300 рублей; мы-то сложились, я вложил четвертную, а петербургский, забравши силу, держит против нас один. Птица у меня была хорошая, отдержанная как следует, в положении, а все страшно, ну как, думаю, убьет? Тогда хоть ложись и умирай! Пошел я, взял своего переярочка, несу, и петербургский своего несет, ничего; подошли мы к ширме. А народу собралось — не продерешься, сидят все молча. Петербургский говорит: „Пускаем?“ Я говорю: „Пускаем“. Он пускает своего в ширму, я тоже помахал птицу, пускаю. Только что я поставил переярка, как он с разгону хвать его, да так махнул, что вышиб его прямо на дерево, стало быть, сразу покончил с ним. Тут пошла катавасия, лампу разбили и давай колотить петербургского-то.

— Позвольте, за что же колотили петербургского-то?

— Как за что? Ведь он нас всех обобрал и всю птицу перебил.

— Все это так, но в этот раз, по вашим же словам, он проиграл.

— Конечно, проиграл, за это и поколотили, сорвали на нем сердце, уж очень было обидно. С тех пор он уж и не совался с своим петухом, убрался восвояси».

Вот другой подобный случай. Спустили на бой двух переярков; у обоих были подточены шпоры; петухи изодрались до такой степени, что легли один против другого. Хозяин одного из них протянул руку, чтобы взять своего петуха, оговорившись, что ничья; как другой охотник мгновенно вскочил в ширму, и отталкивая протянутую руку, закричал неистово: «Не смей трогать!» Это взорвало противника, он, в свою очередь, вскочил в ширму, и около лежавших петухов произошла свалка их хозяев, а в это время отдохнувшие петухи начали снова свой бой, и таким образом на петушиной арене произошло самое ожесточенное побоище двух петухов и двух их хозяев, которых, однако же, скоро розняли хохотавшее охотники. Спустя четверть часа оба дравшиеся охотника сидели в трактире вместе и дружно попивали чаек. На замечание же, что они уже успели помириться, они простодушно отвечали: «Мало ли что бывает, в охоте сам себя не помнишь».

И. А. Слонов. Из жизни торговой Москвы*

Москву мы с бабушкой приехали вечером (в 1864 г.)… После маленькой и тихой Коломны Москва поразила меня своей величиной, громадными, ярко освещенными домами, большим уличным движением и грохотом многочисленных экипажей на железных шинах (резиновых в то время не было)…

На другой день приезда я пошел гулять по московским улицам. На каждом шагу я останавливался и с любопытством смотрел на щеголевато одетых людей и на красивых лошадей, запряженных в богатые экипажи.

Но более всего меня заинтересовали большие колониальные магазины и кондитерские с их красивыми выставками разных деликатесов, которые я видел в первый раз. Я подолгу стоял и любовался такими великими для меня соблазнами.

Вечером, проходя по одной из больших улиц, я впервые увидел магазин, освещенный газом. Подойдя к окну, я долго стоял, любуясь красивым освещением. Меня очень заинтересовал вопрос, как это может гореть воздух без фитиля?..

Москва была очень оригинальна и патриархальна. В те времена у москвичей действительно был «от головы до пяток — особый отпечаток».*

Он сказывался во многих проявлениях московской жизни.

Начиная от ее знаменитого «хозяина», московского генерал-губернатора Владимира Андреевича Долгорукова,* который более четверти века чисто «по-отцовски» управлял Москвой.

При князе долгое время служил полицмейстером Николай Ильич Огарев… Его высокая типичная фигура с громаднейшими запорожскими усами часто появлялась на страницах юмористических журналов. Среди московского населения он пользовался большой популярностью.

Из приказов Огарева особенно был известен следующий: он приказал, чтобы в каждой будке на столе лежала книга, в которой должны расписываться квартальные во время ночных обходов. Но так как в то время на улицах не было такого движения и суеты, как теперь, и вообще нравы были проще, то квартальные обходы делали очень редко, предпочитая им спокойный сон.

Взамен ночных обходов будочники ежедневно утром приносили книги для подписи в околоток.

Про эти проделки квартальных узнал Огарев и приказал находящиеся в будках книги припечатать к столам.

Но это нисколько не изменило дела.

После этого приказа можно было видеть на московских улицах будочников со столами на головах… которые таким образом представляли в околоток столы с припечатанными книгами для подписи начальства…

На бойких местах площадей и больших улиц можно было видеть очень типичную достопримечательность Москвы — будочников в высоких киверах и с большими алебардами, спокойно спящих на посту, прислонившись к своим будкам…

Очень заметный след оставил после своей непродолжительной службы в Москве обер-полицмейстер Власовский.*

До его назначения московская полиция была страшно распущена, взятки были в большом ходу. Частные пристава и квартальные вели дело спустя рукава, городовые стояли на постах на тротуарах, прислонясь к стенам, грызли подсолнухи и большей частью занимались разговором с кухарками и дворниками.

Извозчики, в рваных зипунах, ездили на грязных и худых «калибрах» без всякого порядка и не придерживались правой стороны, при этом они слезали с козел и оставляли лошадей без всякого присмотра.

Московские домовладельцы, пользуясь слабым надзором полиции, у себя на дворах рыли поглощающие ямы и закапывали в них нечистоты и мусор. Таким простым способом очистки выгребных ям они довели смертность в Москве до неслыханной цифры — на тысячу умирало 33 человека…

Власовский, вступив в отправление обязанностей московского обер-полицмейстера, с первых же дней принялся энергично чистить Москву и вводить новые порядки.

Он начал с московских домовладельцев, обязав их подпиской в месячный срок очистить на дворах выгребные, помойные и поглощающие ямы. Лиц, не исполнявших его приказа, он штрафовал от 100 до 500 рублей, с заменой арестом от одного до трех месяцев. После такой чувствительной кары началась страшная очистительная горячка. За ассенизационную бочку вместо 3 рублей платили по 12 рублей, и в месячный срок московские клоаки были очищены. Вслед за этим Власовский начал чистить полицию: большинству частных приставов и квартальных надзирателей он приказал подать в отставку и на их места набрал новых лиц, обязав их делать ночные проверки постов городовых и дворников.

Городовым приказал стоять на посту посредине улиц и площадей и строго следить за наружным порядком и движением экипажей. Извозчиков обязал подпиской немедленно починить рваные зипуны и экипажи, при езде строго соблюдать установленный порядок и держаться правой стороны, на стоянках с козел не слезать. На первых порах извозчики никак не могли освоиться с новыми порядками и ежедневно сотнями попадали под штраф от 1 до 3 рублей.

Власовский почти ежедневно, во всякое время дня и ночи, появлялся неожиданно как в центре города, так равно и на его окраинах. Никто не знал, когда он спал. Одно время в Москве прошел слух, что Власовский антихрист… поэтому он не спит и будоражит всю Москву…

Но самым главным московским «отпечатком» были московские мостовые. Это было нечто невозможное. Вымощенные крупным булыжником, всегда грязные и пыльные, с большими ямами, а зимой глубокими ухабами, они всегда были египетскою казнью москвичей. На них часто происходили аварии, калечились лошади, ломались экипажи. Часто страдали и седоки, ломая себе руки и ноги. На этих удивительных мостовых долгое время были «притчей во языцех» московские извозчики, одетые в грязные и рваные зипуны. Они слезали с козел, становились кучками у тротуаров и зазывали к себе седока. Найдя такого, они бросались на него толпой и с оглушительным криком «пажа… пажа…» хватали седока за руки и каждый тащил к своему экипажу.

Особой назойливостью отличались извозчики, стоявшие у вокзалов; там они пассажиров и их багаж буквально рвали на части…

В семидесятых годах в Москве не было ни конок, ни трамваев, ни пролеток — ездили на линейках и в кабриолетах, или, как их называли в простонародье, «калибрах».

Интересен был способ уничтожения кабриолетов. Все московские экипажные фабрики и кузницы, получив предписание от полиции, были обязаны подпиской не вырабатывать более новых кабриолетов и старых не чинить. После этого распоряжения число «калибров» на московских улицах начало быстро сокращаться, и, таким образом, в течение трех лет они были совсем уничтожены.

По московским улицам бродило множество нищих калек, юродивых, странников и разных проходимцев, на все голоса выпрашивавших милостыню.

Нищих особенно много было около церквей, где они в праздничные дни выстраивались у паперти в два длинных ряда.

Однажды днем на Красной площади появился Михаил архангел. В одной руке он держал деревянный меч, в другой длинное копье с флагом.

Его окружила большая толпа любопытных. Шествие направлялось от Никольских ворот к Василию Блаженному. Посредине площади будочник арестовал «небесного жителя» и отправил его в околоток. Там при дознании выяснилось, что это был беглый монах.

В Замоскворечье, на Пятницкой улице, богатым купцом Л. был построен большой каменный дом специально для монахов, странников и богомольцев; там они всегда находили бесплатный стол и приют.

На самых центральных улицах Москвы можно было видеть мальчиков-мастеровых, одетых в грязные халаты. Потом, когда я служил у хозяина, мне самому пришлось ходить в таком наряде…

С самого раннего утра на дворах, вместе с петухами, начинали громко кричать разносчики, ходившие целыми полчищами по московским улицам…

На берегу Москвы-реки, у большого Каменного моста, в низеньком одноэтажном каменном здании помещались бани, под названием «Каменные». Со стороны Москвы-реки к ним был пристроен деревянный крытый коридор, выходивший в зимнюю купальню в реке. Многие любители в трескучие морозы бегали из бань в купальню, окунались в реку и бежали опять в баню. Я купался там зимой много раз. Окунувшись в оледенелую воду, я моментально из нее выскакивал и быстро бежал в горячую баню, на поло́к… Такие резкие контрасты мне очень нравились и всегда сходили благополучно.

Против храма Христа Спасителя* на Москве-реке ранее помещалась пристань Общества московских рыболовов, где они наподобие клуба собирались в небольшой избе, поставленной на деревянном плоту; кругом последнего было привязано много лодок.

Но здесь не столько ловили, сколько пили…

Однажды я случайно попал на заседание этого комичного Общества, происходившее в Московском трактире в большом белом зале. Собралось 27 членов, все люди довольно пожилые; тут были купцы, чиновники, капельдинеры, дворцовые лакеи и несколько подозрительных лиц неопределенной профессии.

Председатель Общества, редактор «Московского листка» Н. И. Пастухов,* ярый рыболов, деловым тоном открыл заседание следующим заявлением: «Господа, на сегодняшнем заседании нам предстоит обсудить всесторонне давно назревший вопрос относительно груза: на чем лучше становить лодки для ловли рыбы — на якорях, рельсах или камнях?.. Желающих прошу высказаться по этому вопросу». Рыболовы, выслушав это заявление, почти все одновременно заговорили об отрицательных и положительных качествах этих грузов. После непродолжительных дебатов выяснилось, что большинство высказалось за то, чтобы становиться на рельсах. Затем следовал доклад члена Общества, богатого купца и страстного рыболова Михаила Ивановича Носикова о вновь изобретенном им поплавке, который он тут же демонстрировал. Рыболовы с серьезными лицами и с большим интересом долго рассматривали этот поплавок, нашли его практичным и постановили благодарить его изобретателя.

Находившаяся на собрании жена одного из членов Общества сказала мне, что Михаил Иванович хороший человек, только у него из карманов живые черви выползают…

Изобретенный им поплавок он также носил всегда при себе в кармане.

Следующий очередной вопрос на повестке был о приманке. Но в это время в заседание половой принес большой поднос с водкой и закусками… и я поспешил удалиться «из заседания»…

У Воскресенских ворот, около здания губернского правления, с незапамятных времен находилась сутяжная биржа стряпчих, приказных и выгнанных со службы чиновников, занимавшихся писанием разных доносов, ябед и прошений для неграмотного, темного люда.

В простонародье такие лица известны под названием «аблакатов от Иверской». Все они поголовно алкоголики, с опухшими лицами и с красно-сизыми носами.

«Аблакат», найдя на улице клиента, приглашал его следовать за ним в трактир «Низок». Там за косушку водки, выслушав клиента, он писал ему такое витиеватое прошение, что понять написанное нельзя было не только постороннему человеку, но оно часто было непонятно и самому автору…

Заканчивая описание более характерных московских «отпечатков», я должен еще указать на московскую тьму.

В то время центральные улицы Москвы освещались керосиновыми фонарями, а на окраинах и в глухих переулках горели подслеповатые масляные фонари; зажигать и чистить их лежало на обязанности пожарных, которые большую часть конопляного масла, отпускавшегося им для освещения, довольно плохого, съедали с кашей. Вследствие этого редко поставленные масляные фонари, ночью едва мигавшие на темных улицах, рано гасли, и улицы с переулками погружались в кромешную тьму и тем дополняли картину патриархальной Москвы семидесятых годов…

*