Русские сказки в ранних записях и публикациях (XVI—XVIII века)

И как приехал в город, то и доложили королю, что дурак всех перебил. Король весьма удивлялся и не верил тому, чтоб мог он перебить всех; однако выбрал король умного человека, которого и послал с тем, чтоб как возможно привезти дурака, хотя обманом. Посланный от короля поехал, и как приехал в ту деревню, где жил Емеля, то призвал к себе старосту и говорил ему: «Я прислан от короля за вашим дураком, чтоб его взять, а ты призови мне тех, с кем он живет». Староста тотчас побежал и привел его невесток, и посланный от короля спрашивал их: «Что дурак любит?» А невестки ему отвечали: «Милостивый государь! Наш дурак любит, что ежели станешь его просить неотступно о чем, и он откажет раз и другой, а в третий раз уже не откажет и сделает. А не любит он того, когда с ним грубо поступают». Посланный от короля отпустил их и не велел сказывать Емеле, что он призывал их к себе. После того, накупя изюму, черносливу и винных ягод, пошел к дураку, и как пришел в избу, то подошел к печи и говорил: «Что ты, Емеля, лежишь на печке?» И дал ему изюму, черносливу и винных ягод, и говорил: «Поедем, Емеля, со мной, я тебя отвезу к королю». Но дурак говорил: «Мне и тут тепло». Ибо он ничего, кроме тепла, не любил. А посланный начал его просить: «Пожалуйста, Емеля, поедем, там тебе будет хорошо». — «Да, — говорил дурак, — я ленюсь». Но посланный стал его еще просить: «Пожалуйста, поедем, там тебе король велит сшить красный кафтан, красную шапку и красные сапоги». Дурак, услыша, что красный кафтан велят ему сшить, ежели поедет, говорил: «Поезжай же ты вперед, а я за тобой же буду». Посланный не стал ему более докучать, отошел от него и спрашивал тихонько у его невесток: «Не обманывает ли меня дурак?» Но они уверяли, что он уже не обманет. Посланный поехал назад, а дурак после его полежал еще на печи и говорил: «Ох! Как мне не хочется к королю ехать, но так уже и быть». Потом говорил: «Нут-ка, по щучьему веленью, а по моему прошенью поезжай-ка, печь, прямо в город». Тотчас изба затрещала, и печь пошла вон из избы, и как сошла со двора, то и поехала печь столь шибко, что догнать нельзя. И он догнал еще на дороге того посланного, который за ним ездил, а с ним приехал и во дворец.

И как король увидел, что приехал дурак, то вышел со всеми своими министрами его смотреть, и, видя, что Емеля приехал на печи, весьма король удивился. Но дурак лежал и ничего не говорил. Потом спрашивал его король, для чего он столько передавил народу, как ездил за дровами в лес? Но Емеля говорил: «Я чем виноват? Для чего они не отсторонились?» И в то время подошла к окошку королевская дочь, и смотрела на дурака, а Емеля нечаянно взглянул на то окошко, в которое она смотрела, и, видя дурак ее весьма прекрасну, тихонько говорил: «Что кабы по щучьему веленью, а по моему прошенью влюбилась едакая красавица в меня». И лишь только сии слова выговорил, то королевна, смотря на него, и влюбилась, а дурак после того сказал: «Ну-ка, по щучьему веленью, а по моему прошенью ступай-ка, печь, домой». В тот час печь и поехала изо дворца; и выехал за город, поехал домой; а приехавши, печь опять стала на прежнее место. И Емеля жил после того несколько времени благополучно.

Но в городе у короля происходило другое, ибо по дураковым словам королевская дочь влюбилась и стала просить своего отца, чтоб выдал ее за дурака в замужество. Король за то весьма рассердился на ее и на дурака и не знал, как его взять. В то время доложили королю министры, чтоб послать того офицера, который и прежде ездил за Емелей и не умел его взять, то за вину, что он его не взял, послать. Король по их совету приказал представить того офицера, и как офицер пред него предстал, тогда король говорил ему: «Слушай, друг мой, я тебя прежде посылал за дураком, но ты его не привез, то за вину твою посылаю я тебя в другой раз, и чтоб ты привез его неотменно. Ежели привезешь, то будешь награжден, а ежели не привезешь, то будешь наказан». Офицер, выслушав от короля, поехал немедленно за дураком, и как приехал в ту деревню, то призвал опять старосту и говорил ему: «Вот тебе деньги, искупи все то, что надобно завтре к обеду, и позови Емелю, и как будет он к тебе обедать, то пой его до тех пор, когда ляжет здесь спать». Староста, зная, что он приехал от короля, принужден был его послушаться и, искупив все то, позвал и дурака. И как Емеля сказал, что будет, то и дожидался его офицер с великою радостию.

И на другой день пришел дурак, то и начал его староста поить, и напоил его так, что Емеля лег спать. Офицер, видя, что он спит, в тот час связал и приказал подать кибитку, и как подали, то положили дурака. Потом сел и офицер в ту кибитку и повез его в город. И как подъехал он к городу, то повез его прямо во дворец. Министры доложили королю о приезде того офицера, и как скоро король услышал, то немедленно приказал принести большую бочку, и чтоб набиты были железные обручи, что тотчас же и было сделано, и принесена была оная бочка к королю, и король, видя, что все готово, приказал посадить в ту бочку свою дочь и дурака и велел их засмолить. И как их посадили в бочку и засмолили, то король при себе же велел пустить ту бочку в море, и по его приказанию немедленно ее пустили. Король возвратился в свой город, а бочка, пущенная по морю, плыла несколько часов, и дурак во все то время спал, а как проснулся, и видя, что темно, то спрашивал сам у себя: «Где я?» Ибо он думал, что он один, но принцесса ему говорила: «Ты, Емеля, в бочке, да и я с тобой посажена». — «А ты кто?» — спросил дурак. «Я королевская дочка», — отвечала она и рассказала ему, за что она посажена с ним вместе в бочку. Потом просила его, чтоб он освободил себя и ее из бочки. Но дурак говорил: «Мне и тут тепло». — «Сделай милость, — говорила принцесса, — сжалься на мои слезы и избавь меня из сей бочки». — «Как же не так, — говорил Емеля, — я ленюсь». Принцесса опять его начала просить: «Сделай милость, Емеля, избавь меня от сей бочки и не дай мне умереть». Дурак, будучи тронут ее просьбой и слезами, сказал ей: «Хорошо, я для тебя это сделаю». После того потихоньку говорил: «По щучьему веленью, а по моему прошенью выкинь-ка ты, море, эту бочку, в которой мы сидим, на сухое место, только чтоб поближе к нашему государству. А ты, бочка, как на сухом месте будешь, то сама и расшибися». Лишь только успел дурак выговорить сии слова, как море начало волноваться, и в тот час выкинуло бочку на сухое место, а бочка сама и рассыпалась. Емеля встал и пошел с принцессою по тому месту, куда их выкинуло.

И увидел дурак, что они были на весьма прекрасном острове, на котором было премножество разных дерев со всякими плодами. И принцесса, все то видя, весьма радовалась, что они на таком прекрасном острове, а после того говорила: «Что ж, Емеля, где мы будем жить, ибо нет здесь ни шалаша, ничего». Но дурак говорил: «Вот ты уж и многого требуешь». — «Сделай милость, Емеля, вели поставить какой-нибудь домик, — говорила принцесса, — чтоб можно нам было где во время дождя укрыться». (Ибо принцесса знала, что он все может сделать, ежели только захочет). Но дурак сказал: «Я ленюсь». Она опять начала его просить. И Емеля, будучи тронут ее просьбою, принужден был для нее сделать и, отошед от нее, говорил: «По щучьему веленью, а по моему прошенью будь среди сего острова такой дворец, чтоб вдвое был лучше королевского и чтоб от моего дворца до королевского дворца был хрустальный мост, а во дворце чтоб были разного звания люди». И лишь успел выговорить сии слова, то в ту ж минуту и появился преогромный дворец и хрустальный мост. Дурак взошел с принцессой во дворец и увидел, что в покоях было весьма богатое убранство и было премножество людей, как лакеев, так и всяких разночинцев, которые ожидали от дурака повеления. Дурак, видя, что все были люди как люди, а он был один только не хорош и глуп, захотел, чтоб сделаться получше, и для того говорил: «По щучьему веленью, а по моему прошению, кабы я сделался такой молодец, чтоб мне не было подобного и чтоб был я чрезмерно умен». И лишь успел выговорить, то в ту же минуту сделался так прекрасен, а притом и умен, что все удивлялись.

После того послал Емеля из своих слуг к королю, чтоб звать его к себе и со всеми министрами. Посланный от Емели поехал к королю по тому хрустальному мосту, который сделал дурак. И как приехал во дворец, то министры представили его пред короля, и посланный от Емели говорил: «Милостивый государь! Я прислан от моего господина с покорностию просить вас к себе кушать». Король спрашивал: «Кто таков твой господин?» Но посланный отвечал: «Я не могу вам сказать, милостивый государь (ибо дурак ему не велел сказывать про себя, кто он таков), о моем господине ничего; а когда вы сами будете кушать, в то время он вам и скажет о себе». Король, любопытствуя знать, кто прислал его звать кушать, сказал посланному, что он будет непременно, и посланный возвратился назад. А когда пришел тот час, то король поехал со всеми министрами к дураку по тому мосту. И как приехал король во дворец, то вышел Емеля навстречу к королю и принимал его за белые руки, целовал в сахарные уста, вводил его в свой белокаменный дворец, сажал его за столы дубовые, за скатерти браные, за ества сахарные, за питья медвяные, и за столом король и министры пили, ели и веселились. А как встали из-за стола и сели по местам, то дурак говорил королю: «Милостивый государь! Узнаете ли вы меня, кто я таков?» И как Емеля был в то время в пребогатом платье, а притом и лицом был весьма прекрасен, то и нельзя было его узнать, почему король и говорил, что он не знает. Но дурак говорил: «Помните ли, милостивый государь, как дурак к вам приезжал на печи во дворец, и вы его, засмоля в бочку и с дочерью, пустили в море? И так, узнайте теперь меня, что я тот самый Емеля».

Король, видя его пред собою, весьма испужался и не знал, что делать. А дурак в то время пошел за его дочерью и привел ее пред короля. Король, увидя свою дочь, весьма обрадовался и говорил дураку: «Я перед тобой весьма виноват, и за то отдаю тебе свою дочь в замужество». Дурак, слыша сие, с покорностию благодарил короля, и как у Емели все было готово к свадьбе, то в тот же день и праздновали ее с великим великолепием, а на другой день дурак сделал великолепный пир для всех министров, а для простого народу выставлены были чаны с разными напитками. И как веселие то отошло, то король отдавал ему свое королевство, но он не захотел. После того король поехал в свое королевство, а дурак остался в своем дворце и жил благополучно.

ПОХОЖДЕНИЯ НЕКОТОРОГО РОССИЯНИНА (1790)

39

<Солдат-сказочник>

Некоторый купец, имея постоялый двор и будучи до слушания сказок великий охотник, пускал путешествующих ночевать, с коих вместо платы брал сказки. Но как они не суть вещество, то купец наш никогда обогатиться ими не мог. Некогда, к прекращению сей его привычки, случилось идти отставному солдату, который, захвачен будучи в сем селении ночною темнотою, принужден был просить ночлега у купца. Купец сим случаем был весьма обрадован, наслышась от своих собратий, что отставные солдаты сказывать сказки превеликие мастера, чего для и пустил солдата с тем условием, чтобы он всю ночь забавлял его сказками. Прохожий нимало с своей стороны сею должностью не обеспокоился, но только с тем обещался оную исполнить, чтобы никто ему в сказывании не мешал, а если, паче чаяния, подтвердил он, кто преступит сей договор, тот должен сам сесть на его место. После такого условия вошел он в избу.

Хозяин тщательно старался приказывать, чтобы все его домашние наблюдали осторожность в то время, как начнутся сказки. Однако ж сие его повеление осталось без успеха. После ужина все легли по местам, а солдату сего сделать было нельзя потому, что он долженствовал как купца, так и все его семейство во всю ночь забавлять сказками. Сперва он думал, что хозяин в рассуждении сна, который таковым людям весьма надобен, от сей должности его уволит, однако ж дело шло не на ту сторону. Итак, солдат, не хотя быть нарушителем своего обещания, начал повествовать: «Сыч сидит на сосне, а сова на ели... Сыч сидит на сосне, а сова на ели...» Таковое повторение продолжалось более часа. Хозяин, пришед в нетерпеливость слушать более сей вздор, закричал: «Ну к чёрту, что за сказка, неужели у тебя только и будет?» — «Хо! хо! хо! — отвечал солдат, — того-то мне было и надобно, чтоб тебе сказка моя наскучила. Спасибо, что избавил ты меня от сего труда, сказывай же теперь сам». Хозяину нельзя было от сего отговориться. «Ну, слушай, — сказал он, — изрядно же ты меня поддал. Быть так, сказывать сказку, только с таким же условием, чтоб никто не перебивал». И начал: «Где чёрт не носит, а к нам ночевать... Где чёрт не носит, а к нам ночевать...» Сии слова повторяемы были с полчаса. «Прямой ты чёрт, — закричала жена, лежа на печи, — по моему мнению, и черти-то так не врут, кроме бешеных». — «Хорошо, жена, — отвечал купец, — ежели я говорю по-чертовски, сказывай же ты по-человечьи». Выговорив сие, отправился на полати. Купчиха, боясь побоев, начала: «Каков чёрт хозяин, таков и прохожий». Сии слова препроводили весь остаток ночи, ибо никто препятствовать им не отважился.

Е. ХОМЯКОВ. ЗАБАВНЫЙ РАССКАЗЧИК (1791)

40

Победа крестьянская над господином

В некоторой деревне жил неубогий крестьянин, имевший у себя одну дочь, которая не была еще в замужестве. Она в одно время пошла на реку для нужд домашних с ведрами за водой, где встретился с нею один молодой человек и, поравнявшись с нею, взглянул на нее с таким видом, который изъявлял некоторое о ней будто сожаление. Крестьянская девушка, приметя сие и будучи от природы любопытна, просила неотступно, чтоб он объявил ей, что заметил из ее лица достойного сожаления. Молодой человек, испуская печальный вздох и как будто бы не хотя открыть, сказал ей: «Ах! Если б ты знала, дражайшая девица, какого ты достойна сожаления и какой ты имеешь угрожающий тебе великий прискорбием на лице твоем призрак. Он показывает, что как ты отдана будешь замуж, то родишь сына, после чего муж тебя оставит, а сын твой умрет». Простосердечная девушка, услышав сие, поверила сему угадчику и начала неутешно плакать, а пришед домой, рассказала слышанные ею от молодого человека предречения отцу своему и матери, которые, также поверя сему, начали обще проливать все трое неутешные слезы.

Во время сего плачевного происшествия в их доме сын их находился в поле и, возвращаясь, застал сие печальное позорище. Пришед в изумление, спрашивал у своих родителей о причине такого неутешного их плача. На что они ему так единогласно наперерыв кричали: «Ах, любезный наш сын! Ты еще не знаешь, что наша дочь, а твоя сестра родилась несчастною, и главное ее злополучие есть то, что как она выйдет замуж, то родит сына, после чего муж ее оставит, а сын умрет». Крестьянский сын, выслушав от них все сие, сказал: «Боже мой! Сколь вы легкомысленны. Дочь ваша еще не замужем и сына не родила, а вы уже плачете. Пойду от печального сего собрания и оставлю вас одних. Но притом объявляю вам, если найду на свете и еще легкомысленнее вас, то возвращусь к вам, а ежели не найду, то вечно вы меня пред собой не увидите». — «Ах, мой сын! — вскричал отец. — Как нам не плакать, когда сердце наше то предчувствует, что наша дочь несчастна, а ты еще более умножаешь нашего прискорбия и оставляешь нас одних восчувствовать более то несчастие». — «Я вас уверяю, — отвечал брат простосердечной девушки, — что вы ни в чем не премените моего намерения, но еще к скорейшему исполнению моего намерения меня приводите». Выговоря сие, он пошел, попрощавшись с своими родителями, благополучно из деревни, расположен искать легкомысленнее своих родителей.

Оставивший свою семью крестьянский сын в тот же самый день пришел в одну деревню, принадлежащую какому-то господину, который страстный был охотник до звериной ловли. Крестьянский сын увидел, что с господского двора вышла большая чуцкая свинья. Он тотчас выдумал изрядную для своей пользы хитрость и начал свинье весьма низко кланяться. Госпожа, которая сидела тогда под окном, увидев мужика, кланяющегося ее свинье, отворила оное и спросила: «Прохожий, для чего ты кланяешься сей скотине?» — «Милостивейшая государыня, — отвечал крестьянский сын с притворною робостию, — сия свинья моей матери сестра, а мне родная тетка. Но как ныне у нас в деревне небольшой праздник, то я пришел звать ее к родителям на пирушку». Госпожа была столь легкомысленна, что приказала взять мужику свинью. Крестьянин, дабы еще более уверить госпожу, начал вторично кланяться свинье и просить к обеденному столу. Однако ж, видя, что она противится его желанию, сказал госпоже: «Милостивая государыня! Она не хочет идти пешком».— «Ну, так возьми себе у меня лошадь, — отвечала госпожа, — на которой бы не стыдно было тебе в свою деревню с нею показаться». Все служители, видя легкомысленность своей госпожи, присовокупили к сему всевозможную проворность: положа свинью в телегу, приказали мужику ехать поскорее, дабы не попался ему навстречу их господин. Крестьянин, приехав в лес, поставил лошадь в сторону, а сам, выбежав на дорогу, похаживал взад и вперед. Но оставим сего крестьянина и обратимся к господину, возвратившемуся уже с звериной ловли.

Лишь только крестьянин наш выехал из деревни, как приехал муж той, которая ему отдала свинью. Сей, будучи на сей раз весьма сердит, что неудачно препровождал свою охоту и не имел ни малейшего удовольствия, кричал и бранил всех своих псарей. Но супруга, хотя его развеселить, вознамерилась уведомить его о сем чудном приключении. «Послушай-ка, мой батюшка, что я тебе скажу. К нашей свинье приходил какой-то мужик и объявил мне, что он пришел ее просить к себе на пирушку, ибо он был ее родной племянник. Я его просьбе не противоречила, приказала запрячь лошадь и положить свинью на телегу. И так отправила свою свинью к нему в гости». — «Ах, глупая, — вскричал вспыльчивый господин, — как может быть человек племянник свинье?! Но по крайней мере знаешь ли ты, по которой дороге поехал сей обманщик?» Супруга с великим страхом показала ему оную, и он, не медля нимало, приказал оседлать самую борзую лошадь, на которую сев, надел на руку плеть и пустился скакать за крестьянином.

Он скоро приехал в тот лес, в котором похаживал племянник барской свиньи, коего он лишь только увидел, то и спросил, не видал ли он мужика, везущего на телеге свинью? «Видел, сударь», — отвечал он. «Но куда же он поехал?» — «Да вам, сударь, его не догнать, — сказал мужик, почесывая голову, — разве дадите мне свой кафтан, лошадь и плеть, то, может быть, я, догнав мужика, возвращу свинью». Господин на сие с великою охотою согласился, а крестьянин, оставя его в одном камзоле и взяв за руку, начал стегать своею плетью, приговаривая при всяком разе, дабы впредь не гонялся за мужиком. Господин клялся всячески, что впредь гоняться не будет, однако ж крестьянин до тех пор не перестал его плетью стегать, покамест господин не упал на землю. И таким образом крестьянин наш возвратился домой с двумя лошадьми и с свиньею, а господин с испещренною спиною.

41

Угадчик

Некоторый король в один день приказал собраться во дворец всем своим придворным министрам для выслушивания приказания, кои тот же час собрались. По собрании оных король начал им говорить следующее: «Решите мне, господа министры, три сии загадки, то есть: Первую, сколько на небе звезд? Вторую, сколько глубоко море? И что у меня в то время будет на уме, как вы с ответом ко мне приедете?» Министры, приняв каждый позволение от короля, разъехались по своим домам, где всякий из них старался решить королевские загадки. Но сколько ни старались, труд их был тщетен, ибо они совсем были мыслям человеческим не объемлемы. Наконец, принуждены были они опять собираться во дворец с извинением, что не успели в решении оных. Король, услышав их извинения, весьма рассердился, но они ему отвечали: «В<аше> В<еличество>, сих загадок никто не может решить, кроме Гандана» (так было имя одного философа, которого король весьма любил). Вспомня о том философе, король тотчас призвал его и предложил ему те же загадки, требуя от него исполнения. Сей философ, сколь ни был остроумен, однако ж не мог сего узнать. Он испросил на сие у короля сроку и поехал в загородный замок, дабы там с своими мыслями лучше мог посоветовать. И, отъехав несколько верст, он был остановлен одним мельником, который просил его неотступно заехать к нему. Философ на сие ответствовал: «Не беспокой меня теперь, пожалуй, я нахожусь весьма в глубоких мыслях». — «Ах, милостивый государь! — вскричал мельник, — объявите мне оные, может быть, я вам подам некоторую в том помощь». Гандан из одного только любопытства вознамерился ему оные открыть, но мельник лишь только услышал от него причину его глубокомыслия, то и сказал: «Если вам королевские загадки кажутся к истолкованию невозможными, то позвольте мне завтра ехать во дворец с решением оных». Философ, сколько ни был обременен задумчивостью, однако ж при сих словах не мог удержаться от смеха. «Возможно ли, — вскричал он, — чтобы такой незнающий человек, как ты, мог отваживаться на столь трудные решения, когда уже я, просвещен будучи науками и довольно обращающийся в свете, не без затруднения к оным приступаю и сомневаюсь в успехе решения, хотя мои уши более наслышаны науками, нежели как твои, кои, кроме шуму вод, ни к чему не привычны!» — «Не сомневайтесь, — вскричал мельник, — чтоб я сего сделать не мог. Я вас уверяю, — продолжал он, — что король, выслушав мои слова, будет оными весьма доволен». Наконец, многими своими просьбами получил мельник от философа дозволения ехать во дворец.

Наутро мельник, надев на себя философское платье, которое он ему оставил, поехал во дворец. Королю нетрудно было почесть его за своего любимца, ибо мельник весьма был похож на него. Он, увидев мнимого Гандана, с радостным восторгом спросил его: «Исполнил ли приказание?» — «Исполнил, В<аше> В<еличество>», — отвечал мельник. — «Ну, так много ли ж на небе звезд?» — спросил король. «Пятьсот тысяч», — отвечал он. «Как, столь мало?» — спросил король с удивлением. «В<аше> В<еличество>, ежели сомневаетесь, то извольте принять труд сами пересчитать». Король, зная, что звезд на небе ему считать нельзя, поверил словам мнимого философа. «Сколько ж глубоко море?» — «Шестьсот тысяч сажен», — отвечал мельник. Король и тут немало сомневался, но мельник, видя оное, сказал также, что ежели и сему не верят, то освидетельствовал бы сам. «Однако ж, — говорил король, — оставим сие, но скажи, что у меня теперь на уме?» — «В<аше> В<еличество>, — отвечал он, — вы почитаете меня за философа, но я действительно с мельницы мельник». Сия выдумка столь королю понравилась, что он приказал дать угадчику в награждение немалую сумму денег. Итак, мельник, получа оную, оставил свое художество, начал жить в сем городе.

42

Два приятеля

Некогда были такие два молодца, что хотя самый прекрасный день, но один говорит: «На дворе дождь», а другой закричит: «Какой дождь — снег!» Если один скажет: «Я имею такую вещь, что во всем городе подобной не сыщешь», а другой подтвердит: «Не довольно во всем городе, но и в целом свете такой нет».

В одно время вознамерились они путешествовать до тех пор, пока не найдут хорошего для себя места, что и исполнили таким образом. Отошед несколько верст от города, пришли они в одну деревню, в коей господин говорил всем своим крестьянам, ежели кто из них принудит его сказать: «Неправда», то тот получит от него самое лучшее место при его доме. Но путешественникам нашим нетрудно было сего исполнить, ибо один умел хорошо лгать, а другой лучше того подлыгать. Итак, первый из сих начал следующими словами: «Мой батюшка имел такую капусту, что во время дождя мог целый эскадрон под одним листком оной укрыться». — «Это не диковинка», — отвечал господин, поелику если б не так сказал, то б должен был исполнить свое обещание. «Нет, а как я вам, сударь, что скажу, — прервал речь другой, — мой батюшка был страстный охотник до пчел, коих и имел у себя около пятидесяти ульев, они были все у меня под смотрением. Некогда пропала из них одна пчела. Отец, узнав о сем, согнал меня со двора, приказывая непременно сыскать пчелу. Я, заплакав, пошел в лес, но в каком же был тогда удивлении, когда увидел пчелу, сражающуюся с волками такою храбростию, что в короткое время победила она волков с пятьдесят. Я хотел было поймать свою пчелу, но она, сев мне на нос, столь сильно ужалила, что у меня нос отвалился, а на месте оного вырос вот другой». Господин, слушав довольно сию ложь, в забытии своего условия, сказал: «Неправда!» И лишь только выпустил он сие из своих уст, то два путешественника просили, дабы исполнил он свое обещание. Господин не мог уже от сего отговориться, почему производил последнему по сту рублей в каждый год жалованья.

СТАРАЯ ПОГУДКА (1794—1795)

43

Сказка о Василье-королевиче

В некотором царстве, в некотором государстве жил король с королевою, у которых был тридцать один сын, в один рост, в один голос и на одно лицо. Как они пришли в совершенный возраст, то начали все проситься у своих родителей, чтобы позволили им поехать в иные королевства посмотреть, как цари с царями съезжаются и короли с королями видятся. Король, родитель их, отпустил детей своих, дав им благословение. Они оседлали добрых коней, съезжали с широка двора и ехали долгое время путем-дорогою, наконец приехали к забору, у того забора стоял тридцать один столб, у тех столбов тридцать колец серебряных, а одно железное. Братья слезли со своих добрых коней и стали между собою спорить, кому привязать коня к железному кольцу. «Не шумите, братцы, — говорил им Василий-королевич, — я привяжу своего коня к железному кольцу». И таким образом прекращен был их спор. Привязав коней, пошли они искать ворот, нашедши оные, взошли на широкий двор и пришли в покои, в которых лежала из угла в угол Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок, губы на притолоке висят. Она, увидя их, сказала: «О! Русского духу давно слыхом не слыхано и видом не видано, а нонеча русский дух в очах совершается. Зачем вы, добрые молодцы, пришли сюда, — спросила Баба-Яга, — волею или неволею или молодецкою своею охотою?» — «Волею, тетушка-сударыня! — отвечали королевичи. — Вы видите, что нас тридцать один брат, то мы ищем, где бы нам найти столько же родных сестер, на коих бы нам пожениться». Выслушав сие, Баба-Яга сказала им, что у ней только десять родных дочерей, а двадцать падчериц. «Поезжайте вы к середней моей сестре, не знаю я, нет ли у нее столько дочерей». Потом проводила их с широка двора и указала им дорогу. Королевичи, поблагодаря Ягу-Бабу, сели на своих коней и поехали путем-дорогою. Ехали они долгое время, наконец приехали к забору, и у того забора стоял тридцать один столб, в тридцать столбов вколочены кольца золотые, а у одного серебряное. Братья опять между собой начали шуметь, кому из них привязать своего коня к серебряному кольцу. «Не шумите, — сказал им Василий-королевич, — я привяжу своего к серебряному кольцу». Чем и прекратили спор. Потом, привязав коней, взошли на широкий двор и пришли в покои, в которых лежала из угла в угол Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок, губы на притолоке висят. «О! Русского духу давно слыхом не слыхано и в виду не видано, — сказала Баба-Яга, — а нонече русский дух в очах совершается. Зачем вы, добрые молодцы, пришли сюда, волею или неволею, или молодецкою своею охотою?» — спросила она. «Мы все родные братья, тетушка-сударыня, — отвечали королевичи, — и ищем себе невест, которые чтобы все были родные сестры». — «Жаль, дитятки, что у меня только двадцать родных дочерей, а тридцать падчериц. Когда вы ищете таких себе невест, то поезжайте к моей большой сестре, у которой тридцать одна родная дочь да пятьдесят падчериц, но только я не знаю, чтобы вы оттуда живы могли выехать». Потом Баба-Яга проводила их с широка двора и указала дорогу, куда ехать. Королевичи, ее поблагодаря, сели на своих добрых коней и поехали. Ехали они путем-дорогой долее прежнего, напоследок приехали к воротам, у которых был врыт тридцать один столб и вбиты в тридцать кольца из разных каменьев, а в один золотое. Королевичи начали между собою спорить, кому привязать коня к золотому кольцу. «Не шумите, братцы, — говорил Василий-королевич, — я своего коня привяжу к золотому кольцу». И, привязав коней, взошли на широкий двор, где у крыльца стояли шестьдесят две тычинки с молодецкими головами, а тридцать одна тычинка пустая. Королевичи взошли в покои, в которых лежала из угла в угол Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок, а губы на притолоке висят. «О! Русского духу слыхом не слыхано и видом не видано, — сказала Баба-Яга, — а теперь русский дух в очах совершается. Зачем вы, добрые молодцы, пришли сюда, волею или неволею, или молодецкою охотою?» — спросила Яга-Баба. «Нас, тетушка-сударыня, тридцать один брат, и ищем себе невест, тридцать одну родную сестру». — «Очень хорошо, — сказала Баба-Яга, — у меня есть дочери», — и вывела им всех дочерей. Василью-королевичу досталась меньшая дочь Марья Ягинишна, которая была всех мудрее. Как скоро королевичи обвенчались, то они пошли в разные чуланы. Баба-Яга надела на дочерей своих колпаки. И когда отходили они спать, то Марья Ягинишна сказала Василью-королевичу: «Слушай, Василий-королевич, скажи своим братьям, что как скоро они лягут спать и сестры уснут, то бы сняли с них колпаки и надели на себя». Королевич объявил о сем своим братьям, которые обещались исполнить и исполнили.

Лишь только наступила полночь, то Яга-Баба пошла по всем чуланам, и которую голову ощупает без колпака, то оную отрубала, и таким образом тридцати дочерей лишила голов. Наконец, подошла к чулану, где спал Василий-королевич. Стучалась в двери, и как не могла отворить, то с сердцем говорила: «Помни ты, сука! Это все твоею хитростью». После чего ушла в свой покой. На другой день Марья Ягинишна сказала Василию-королевичу, чтобы они все шли благодарить тещу свою. И как все королевичи пришли в покой Яги-Бабы и благодарили ее, то она, видя зятевьев своих живых, обмерла и упала вдруг на землю. В сие самое время Марья Ягинишна говорила Василью-королевичу: «Если ты меня не покинешь, то вы все будете живы». Королевич уверял ее, что никак ее не покинет. Потом сказала она: «Вам надобно теперь отсюда удалиться». Дала ему гребешок, щеточку и платочек, приказав притом, как скоро мать ее за ними погонится вслед, то б кинул он сперва гребешок, потом щетку, а напоследок платочек.

Таким образом, распрощаясь с Марьею Ягинишною, Василий-королевич с братьями своими поехал с широка двора. И они долгое время ехали, наконец кони под ними устали, они пустили их в чисто поле, а сами пошли пешком. Шли несколько времени, как вдруг увидели пыль столбом. «Братцы, — сказал Василий-королевич, — посмотрите, как наша теща едет». Братья, увидя сие, испугались и не знали, что делать. И как уже Баба-Яга была в близком от них расстоянии, то Василий-королевич бросил гребешок и сказал: «Стань перед нами широкий путь, а за нами непроходимые горы, чтобы ни пройти, ни проехать, ни птице пролететь» — что вдруг и сделалось. Баба-Яга, подъехав к горе и увидев, что не можно проехать, воротилась назад, взяла пешню и начала ломать. Пока она ломала, то королевичи шли далее путем-дорогою. Между тем Баба-Яга, разломав гору, поскакала за ними и опять нагнала. Видя сие, Василий-королевич бросил щеточку, говоря: «Перед нами стань чистый путь, а за нами непроходимые леса, чтобы ни пройти, ни проехать, ни птице пролететь». Как Баба-Яга подъехала к лесу и, видя, что невозможно проехать на своей ступе, воротилась назад, взяла топор и, прорубя себе дорожку, погналась за ними вслед. Королевичи приближались уже к королевству, но Яга-Баба от них не отставала. Напоследок подошли они к морю и не знали, что делать. Василий-королевич тотчас бросил платочек и сказал: «Перед нами будь калиновый мост, а за нами моря и реки». И так перешли они благополучно. Баба же Яга, прискакавши к морю, кричала им: «Вы думали от меня уйти, не надейтесь; я вам отомщу за моих дочерей». Потом начала пить море, пила, пила и, выпив более половины, лопнула. Королевичи, видя сие, весьма обрадовались и возвратились благополучно к своему родителю, где поженились и стали жить да быть.

44

Сказка о финифтяном перышке ясного сокола

В некотором царстве, в некотором королевстве жил-был один дворянин, у которого было три дочери, меньшая из них называлась Марья Премудрая. В некоторое время отец их вздумал ехать в столичный город и, пришед к своим дочерям, говорил им: «Дочери мои милые, дочери мои любимые! Я еду теперь в город, что мне прикажете для себя купить?» Большая и середняя дочери просили, чтобы он купил драгоценное платье, а Марья Премудрая просила своего отца, чтобы купил финифтяное перышко ясного сокола, ибо знала она, что в сие превращен был Иван-королевич. Отец обещался удовлетворить просьбам дочерей своих и, приехав в город, все искупил. Потом возвратился и привез каждой желаемое. Марья Премудрая наиболее всех благодарила своего родителя. Как она финифтяное перышко принесла к себе в покой, то с того самого времени начал к ней летать Иван-королевич ясным соколом: накупил ей платья наидрагоценнейшего и сделал карету золотую. По наступлении праздника обе сестры ее, нарядившись в свое платье, поехали к обедне, вздумала и Марья Премудрая туда же ехать. Сестры, увидя ее, весьма удивились и рассуждали между собою, откуда она могла получить такое платье. После обеда вздумали они пойти в ее покой и посмотреть, не ходит ли к ней кто-нибудь; и как подошли к дверям, то услышали ее разговаривающую с мужчиною. Они постучались в двери, в сие время Иван-королевич, оборотясь в ясного сокола, выпорхнул из окошка, сказав ей, что скоро опять будет к ней. Марья Премудрая отперла двери, и взошли к ней в комнаты, но не видали никого; догадались, что непременно кто-нибудь к ней летает. Посидев несколько, вышли вон из покоев сестры своей и согласились между собою через несколько времени прийти и подсмотреть. Марья же Премудрая, дожидаяся Ивана-королевича, облокотившись на стол, вздремала. В сие самое время подошли ее сестры к окну и натыкали на оном вилок и ножей, сами же ушли. Спустя после сего Иван-королевич, оборотясь в ясного сокола, подлетел к окошку, и, видя спящую Марью Премудрую и натыканные ножи, бился несколько у окна открытого, и весь изрезался так, что кровь текла ручьями по окошку, но, не могший разбудить Марью Премудрую, написал на окне: «Прощай, Марья Премудрая! Когда хочешь меня искать, то ищи за тридевять земель в тридесятом королевстве», — и улетел. Марья же Премудрая, пробудясь от сна, увидела на окошке кровь и надпись, догадалась, что был Иван-королевич и что это подшутили над ним из ненависти ее сестры. Прочтя надпись и не объявляя никому, пошла в кузницу, заказала сковать трое чёботов железных, три костыля и три просвиры чугунные. Как скоро сие все было исполнено, то пошла искать Ивана-королевича, оставя своего родителя и всю родню.

Шла путем-дорогою, долго ли, скоро ли, близко ли, далеко ли, уже истоптала одни чёботы, переломила палку и изглодала чугунную просвиру. Напоследок пришла к избушке, которая стоит на двух курьих ножках, повертывается, откуда ветер ни потянет. Подошед к ней, сказала: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом!» Избушка тотчас перевернулась. И как только Марья Премудрая взошла в избушку, то в ней лежит Баба-Яга, костяная нога, из угла в угол, нос в потолок, губы на притолоке висят. Увидя Марью Премудрую, сказала: «А! Доселева русского духу слыхом не слыхано и видом не видано, ныне же русский дух в очах совершается. Что ты, красная девица, волею или неволею?» — «Сударыня бабушка, — отвечала Марья Премудрая,— сколько волею, а вдвое того неволею», и рассказала ей о всем обстоятельно. «Знаю я Ивана-королевича, — говорила Яга-Баба,— он мне племянник родной. Далеко же тебе идти! Я слышала, что он сосватался уже». По сем выпарила Яга-Баба Марью Премудрую, угостила и дала ей серебряное блюдечко, на котором само катается золотое яичко ежеминутно; потом отпустила ее. Марья Премудрая, отблагодаря Ягу-Бабу, пошла путем-дорогою; и шла-шла, наконец истоптала другие чёботы, изломала палку и изглодала чугунную просвиру и подходила также к избушке, которая, стоя на курьих ножках, повертывается. Подошед к ней, Марья Премудрая сказала: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом». Избушка тотчас обернулась, и она, вошед в нее, увидела Бабу-Ягу, которая лежит из угла в угол, нос в потолок, губы на притолоке висят. Яга-Баба закричала: «А! Доселева русского духу слыхом не слыхано и видом не видано, а теперь русский дух в очах совершается. Зачем ты, красная девица, пришла, волею или неволею?» — «Сударыня бабушка, — отвечала Марья Премудрая, — не столько волею, сколько неволею». Потом рассказала ей о всем обстоятельно. Баба-Яга, выслушав ее, сказала: «Знаю я Ивана-королевича, он мне родной племянник, я слышала, он уже скоро женится, поди и заставай его». По сем в баньке ее выпарила, угостила и подарила скатерть, которую как скоро расстелешь, то всякие представятся яствы сахарные и напитки крепкие. Марья же Премудрая, отблагодаря Бабу-Ягу, пошла далее. Шла-шла, истоптала третьи чёботы, изломала палку и изглодала чугунную просвиру. Напоследок подошла к избушке, которая, на курьих ножках стоя, повертывается, и сказала: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом!» Избушка тотчас обернулась. Марья Премудрая взошла в нее, увидела Бабу-Ягу, костяную ногу, которая лежала из угла в угол, нос в потолок, губы на притолоке висят. «А! — закричала Яга-Баба, — доселева русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а теперь русский дух в очах совершается. Что ты, красная девица, волею или неволею сюда пришла?», — спросила Яга-Баба. «Не столько, сударыня бабушка, волею, сколько неволею. Ищу я Ивана-королевича». — «Знаю я его, — отвечала Баба-Яга, — он мой родной племянник, и уже женился». По сем выпарила в баньке, угостила и подарила ей шириночку, которую как скоро развернешь, то разные увеселения и забавы представятся. Потом приказала ей Баба-Яга: «Как скоро ты придешь в то королевство, то сядь в королевском саду и подарки сестер моих и мой ни за что не продавай, а только отдай за то, чтобы позволила тебе королева ночь просидеть над сонным Иваном-королевичем». Марья Премудрая, отблагодаря Ягу-Бабу, пошла путем-дорогою, и, пришед в то королевство, которым управляет Иван-королевич, пришла прямо в сад королевский, и, седши в оном, вынула блюдечко серебряное, на котором перекатывалось золотое яичко. Увидя сие, придворные донесли королеве. «Милостивая государыня! Какая-то женщина, у которой по серебряному блюдечку перекатывается само яичко золотое». Она тотчас пошла в сад посмотреть и, увидя это, спросила, не продаст ли она сего. «Никак мне продать не можно, — отвечала Марья Премудрая, — а если угодно вашему величеству, то я отдам, только с тем, чтобы мне позволили посидеть ночь над сонным королем». Королева, выслушав сие, засмеялась и, возвратяся к королю, сказала ему: «У женщины, батюшка, находится серебряное блюдечко, на коем перекатывается само собою золотое яичко, я покупала оное, и женщина не продает, а только просит, чтобы позволить ей посидеть ночь над сонным тобою». — «Очень хорошо, — сказал король, — для чего же ей сего не позволить? Она не укусит меня». И таким образом королева позволила ей прийти во дворец. Между тем королева старалась короля напоить напитками крепкими допьяна, чтобы он не мог во всю ночь пробудиться. Король же в сем случае взял предосторожность, и, несколько рюмок вылив вина, притворился бесчувственно пьяным, и пошел спать. По наступлении же ночи королева ввела ее в спальню королевскую и посадила. Как скоро все вышли из спальни, то Марья Премудрая села к кровати Ивана-королевича. «Батюшка мой! Иван-королевич, финифтяное мое перышко! Проснись, пробудись! Я к тебе пришла, Марья Премудрая, троя я чёботы железные истоптала, три палки изломала, три просвиры изглодала, все тебя, мой свет, искала». Иван-королевич, притворившись крепко спящим, ничего ей не отвечал. Таким образом Марья Премудрая проводила первую ночь. А за скатертку также вторую ночь проводила в спальне, не получа никакого ответа. На третий день разослала она свою шириночку, и королева, увидя всякие забавы и увеселения, спросила у нее, не продаст ли она. «Никак нет,— отвечала Марья Премудрая, — а когда вам угодно, то позвольте мне и третью ночь посидеть над сонным королем». Королева же с позволения короля на сие согласилась и приказала ей прийти во дворец. Как скоро наступило время, король пошел почивать, то туда же введена была и Марья Премудрая. И как все вышли из спальни, то она опять, подошед к кровати, говорила Ивану-королевичу, чтобы он проснулся. Он тотчас встал и всю ночь провел с нею в разговорах. В следующий же день приказал Марью Премудрую опять в драгоценное нарядить платье и, собрав своих всех министров, вывел пред ними обеих своих жен и сказал: «Государи мои! С которою женою вы лучше присудите жить, с такою ли, которая мужа искала и претерпевала различные опасности, или с тою, которая его продала?» Министры же, не зная сему причины, недоумевали, что отвечать, напоследок решились донести королю, что с тою женою лучше жить, которая его искала, нежели с тою, которая его продавала. Король весьма доволен был мнением своих министров и, оставя свою королеву, начал жить с Марьею Премудрою благополучно.

45

Сказка о Катерине Сатериме

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был король с королевою; у того короля было три дочери, из которых самая меньшая называлась Катерина Сатерима, которая была прочих сестер своих прекраснее и умнее. Неподалеку же от их королевства жил король, который приехал в их королевство единственно за тем, чтобы посмотреть красоты дочерей сего короля. В один день, прогуливаяся по садам королевским, увидел в оном сидящих королевен, которые, не видав короля, разговаривали между собою. Большая сказала им: «Послушайте, сестрицы! Если бы женился на мне Буржатский король, то бы я его королевство больше распространила». — «Нет, сестрицы, — подхватила середняя сестра, — если бы он на мне женился, то я бы в его королевстве весьма славную устроила армию». Катерина же Сатерима, слушая сие, сказала: «Куда вы, сестрицы, глупы! Если бы меня взял за себя Иван-королевич (так он назывался), то я бы ему родила двух сынов по локоть руки в золоте, по колено в серебре, на каждом волоске по жемчужинке». Король, выслушав все и не показываясь им, возвратился в свой дом и, нимало не мешкав в сем королевстве, отправился в свое.

Несколько спустя вздумал он отправить послов в Каржатское королевство, в котором жила Катерина Сатерима, и просить короля, чтобы он добровольно отдал за него свою меньшую дочь; а когда он сего не сделает, то войною пойдет против его. Король Каржатский, получа грамоту от послов Буржатского королевства, не знал, что делать; и вдруг отписал королю в ответ, что он без всякой ссоры отдает за него свою дочь. Как скоро Буржатский король получил таковой ответ, то, нимало не медля, поехал в то королевство жениться. Сестры Катерины Сатеримы весьма досадовали на нее и старались всеми силами ей за сие отомстить. Потом приехал король Буржатский в Каржатское королевство, где торжественно праздновал бракосочетание. После сего король с своею королевою возвратился в свое королевство, куда и сестры Катерины Сатеримы выпросились у своих родителей.

По прошествии полугодичного времени Буржатский король поехал на войну противу другого короля, который обеспокоивал его многими частыми набегами и разорениями некоторых городов; королева же после его осталась беременною. И как король долгое время находился на войне, то королева и разрешилась без него от бремени двумя сыновьями, по локоть руки в золоте, по колено в серебре, на всяком волоске по жемчужинке. Сестры же ее по прежней злобе отписали королю, своему зятю, что сестра их разрешилась от бремени двумя уродами. Король, получа такое известие, поверил сему и, не желая видеть уродов, послал к верховному своему министру повеление, чтобы он до его приезда жену его с двумя рожденными сынами посадил в бочку, засмолил и пустил бы их по морю. Министр в точности исполнил повеление короля своего, удивился, за что так король вдруг прогневался на свою супругу.

Между тем года три плавали они в бочке, и королевичи росли не по годам, а по часам; и, будучи в совершенных летах, спрашивали у своей матери, из какого они рода и за что посажены в сию бочку. Королева же начала им рассказывать о всем обстоятельно. «Я дочь короля Каржатского и выдана в замужество за короля Буржатского, которому я обещалась родить двух сыновей, что ясных соколов, по локоть руки в золоте, по колено в серебре, на каждом волоске по жемчужинке. И когда король, ваш отец, а мой муж, отъехал на войну, а я осталась беременною после него и родила вас, тогда сестры мои, а ваши родные тетки, отписали к нему, что я родила двух уродов, то король, рассердясь на меня, приказал и с вами посадить в бочку, засмолить и пустить по морю». Рассказывая сие, королева сама проливала горькие слезы. Наконец бочку их принесло к острову, и королевичи, упершись в дно, вышибли оное. Потом, вышед все на остров, состроили себе отменный терем.

По окончании войны король, приехав в свое королевство, вознамерился жениться на середней сестре Катерины Сатеримы и, нимало не медля, совершил оное. Торжество было несказанное. По прошествии некоторого времени вздумалось королю погулять по взморью; и приехав на остров для стреляния неких птиц заморских, остановился и пришел в некоторое изумление, увидя на оном похаживающих двух молодцев, у которых руки по локоть в золоте, по колено ноги в серебре, на всяком волоске по жемчужинке. Не терпя более король и будучи мучим любопытством, подошел к сим молодцам и спрашивал, кто они таковы и зачем здесь гуляют? «Мы дети короля Буржатского, — отвечал один из сих, — и живем здесь с нашею матерью». По сем пересказал подробно всю повесть, каким образом они попались на сей остров. Король, выслушав сие, догадался, что они его родные дети; и просил сих молодцев, чтобы они показали ему свою мать. Они взвели его в терем, и король, увидя свою супругу, прослезился; после чего взял их с собою во дворец всех. Как скоро они приехали, то король приказал нарядить их в драгоценное платье, и стал с ними жить да быть, а сестер обеих Катерины Сатеримы велел повесить на воротах и расстрелять.

46

Сказка о сизом орле и мальчике

В некотором царстве, в некотором королевстве жил-был старик со старухою; у них было три дочери, а четвертый сын, из коих две большие сестры очень ненавидели своего брата, а меньшая столь горячо его любила, что ни на минуту не могла быть с ним в разлуке. В некоторое время выпросились они все четверо у своих родителей в лес за ягодами; отец и мать отпустили их, только приказали наблюдать меньшого брата, чтобы он не ушибся и не заблудился в лесу. И как они сошли со двора и подходили к лесу, то откуда ни взялся сизый орел, спустился на землю, и, когтями своими схватив брата их, поднявшись в воздух, полетел и вскоре потом пропал из глаз из их. Сестры, видя сие, от страха не знали, что делать, плакали, кричали и употребляли все то, до чего отчаяние всякого довести может, однако сим нимало помочь не могли. По сем возвратясь домой, стали сказывать своему отцу и матери, что сизый орел унес их брата. Старик и старуха, выслушав сие, неутешно плакали и досадовали на самих себя, что отпускали маленького сына в лес. На другой день большая дочь начала проситься у своих родителей: «Государь мой родной батюшка и государыня моя родная матушка! Отпустите меня погулять в чисто поле и там поискать своего братца родимого». Старик и старуха, любя сердечно своего сына, позволили дочери идти в чистое поле и искать тамо брата ее родимого, а своего сына любимого. Девица, вышед из двора, шла путем-дорогою и подошла к белой березе, которая возговорила ей человеческим голосом: «Красная девица, обдери березу, возьми себе, оставь и мне, я тебе сама пригожусь вовремя». — «Есть мне время обдирать тебя, — сказала девица, — и можно надеяться, что ты мне когда-нибудь пригодишься». Сказав сие, нимало не останавливаясь, пошла далее. Шла долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, не скоро дело делается, а скоро сказка сказывается; потом подходила к яблоньке, которая также человеческим голосом промолвила к девице: «Красная девица! Отряси меня, яблоньку, возьми себе яблочков и оставь мне, а я тебе сама пригожусь». Девка с гордостию отвечала: «Есть мне когда заниматься такою безделицею, мне не до яблоков, я ищу своего брата родимого». Проговорив сие, пошла далее. После сего подошла она к печуре, коя говорила ей человеческим голосом: «Красная девица! Замети печуру, напеки проскур, себе возьми и мне оставь». — «Досужно мне заметать тебя, печь проскуры, брать себе и оставлять тебе: я иду искать своего брата родимого». Проговоря сие, пошла далее. Наконец пришла в чистое поле, где стоит избушка на курьих ножках, куда ветер повеет, туда она и поворотится. Девица, подошед к ней, сказала: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом». И лишь только она промолвила сии слова, то избушка стала к лесу задом, а к ней передом, и девица, взошед в оную, увидела, что у дверей сидит кот казанский, разум астраханский, ус усастерский, песни поет и сказки сказывает; а брат ее, сидя на бархатном стуле, по серебряному блюдечку перекатывает золотое яичко. Взошед подалее, усмотрела она, что лежит из угла в угол Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок, губы у притолоки висят, которая закричала: «О! Русского духу давно было слыхом не слыхано, видом не видано, а теперь в очах совершается. Зачем ты пришла сюда, красная девица, — спросила Баба-Яга, — волею или неволею, или своею охотою, не братца ли ищешь своего родимого?» — «Бабушка сударыня! — отвечала девица. — Я гуляла по чисту полю, и заблудилася, и зашла в сию избушку переночевать, а брата у меня никакого нет». — «Хорошо,— сказала ей Баба-Яга, — отдохни. Да не умеешь ли ты в голове искать? Когда умеешь, то, пожалуй, поищи меня».— «Извольте, бабушка сударыня», — отвечала девица и, взявши гребень, начала искать. Искав довольно времени, приговаривала: «Спи глазок, спи другой». Вдруг Баба-Яга захрапела. В сие время девица, подхватя своего брата, побежала из избушки с великою поспешностию и, прибежав к печуре, говорила: «Печура, печура, схорони меня». Печура отвечала ей, что «нельзя мне тебя схоронить, девица, ты сама не замела печуру, не напекла проскур, себе не взяла и мне не оставила». Девица, не медля на сем месте, побежала далее и, подошед к яблоньке, просила ее: «Яблонька, яблонька, схорони меня». Яблонька отвечала ей: «Нет, девица, я сего для тебя сделать не могу, ты не отрясла яблоньки, себе не взяла яблоков и мне не оставила». Девица, видя, что все безуспешно, пошла далее и наконец, уже пришед к березе, говорила: «Береза, береза, схорони меня». — «Никак не можно мне сим тебе услужить, девица, — отвечала ей береза, — я тебя просила, чтобы ты ободрала березу, но ты сего не исполнила». Девица, надеяся, что уже недалеко до их селения, побежала с братом поскорее. Между тем Баба-Яга проснулась и подкликала к себе кота Еремея, чтобы он продрал ей глаза; и как увидела, что девка унесла брата, то, вышед в чисто поле, кричала: «Орел сизый, спеши домой, сестра пришла, брата унесла». Орел, услышав сие, прилетел скоро в избушку и спрашивал у Бабы-Яги, давно ли сестра унесла брата. «Не очень давно», — сказала Баба-Яга. Сизый орел полетел и, прилетев к печуре, спрашивал: «Печура, печура, не пробегала ли мимо тебя девчура с мальчиком?» — «Только теперь пробежала», — отвечала печура. Орел полетел вслед за нею далее и, прилетев к яблоньке, спрашивал: «Яблонь, яблонь, не пробегала ли мимо тебя девчура с мальчиком?» — «Только теперь прошла», — сказала ему яблонь. Наконец орел прилетел к березе и спрашивал: «Береза, береза, не пробегала ли мимо тебя девчура с мальчиком?» — «Только сейчас пробежала», — отвечала ему береза. Орел полетел прямо к той деревне, из которой унес мальчика, и, нагнав девчуру, всю ее исцарапал, а мальчика, опять ухватя в когти, понес с собою в избушку. Потом высек его, приговаривая, чтобы он не уходил от него, и, посадя опять на бархатный стул, поставил перед него на столике серебряное блюдо и дал золотое яичко; сам же, нимало не мешкав, улетел в чистое поле.

Между тем девка, возвратясь в дом свой, сказала отцу и матери, что ходила по чистым полям и по всем дремучим лесам, но не нашла своего братца родимого. Сие самое привело старика и старуху в несказанную печаль, и, видя лицо у своей дочери исцарапанное, спрашивали, отчего это. «Ходя по дремучим лесам, исцарапалась о сучья», — отвечала девка. В следующий же день середняя дочь просила своих родителей, чтобы отпустили ее погулять во чисто поле, поискать там брата своего родимого. Они отпустили ее, и девка таковой же <в> сем деле получила успех, какой и большая сестра ее, кроме того, что лицо ее гораздо более исцарапано. Напоследок меньшая дочь начала проситься у своего отца и матери: «Государь мой родной батюшка и государыня моя родная матушка! Отпустите меня погулять во чисто поле, поискать там братца своего родимого». Отец и мать долгое время не соглашались, но усильные ее прошения склонили их на ее сторону.

И так она благополучно вышла из своего дома и, прошед всю деревню, вышла в чисто поле. И как шла мимо белой кудрявой березы, которая говорила ей человеческим голосом: «Красная девица! Обдери березу, возьми себе, оставь и мне». Она остановилась и начала драть березу, взяла себе, оставила и ей. «Спасибо тебе, красная девица, что ты потрудилась ободрать меня, за что я тебе во время пригожусь». По сем девица пошла далее и, немного отошед, поравнялась с яблонью, которая к ней также человеческим голосом воскликнула: «Красная девица, отряси меня, яблоньку, возьми себе яблочков, оставь и мне». Девица в сем случае не отказалась оказать услуги своей яблоньке, которая ее благодарила и сказала, что она сама ей за то при случае не откажется услужить. По сем девица пошла своим путем и, пришед к печуре, которая к ней возговорила человеческим голосом: «Красная девица! Замети печуру, напеки проскур, возьми себе, оставь и мне». Она вскоре исполнила требование печуры, и сия ей также обещалась услужить. По сем вышла девка в чисто поле, раздолье широкое, увидела избушку на курьих ножках, которая туда и сюда повертывается. Девица, подошед к ней, сказала: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом». Избушка тотчас повернулась к лесу задом, а к ней передом. Она, вошед в нее, увидела, что у двери сидит кот Еремей, песни поет и сказки сказывает. Девица дала ему проскур, мяса и молока, который был столько тому рад, что перестал песни петь и сказки сказывать. Потом взошла она в другую комнату, где из угла в угол лежит Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок, а губы на притолоке висят, подле которой сидел ее брат на бархатном стуле, по серебряному блюдечку покатывал золотое яичко, и, увидя ее, Баба-Яга сказала: «Ба! Ба! Русского духу слыхом давно не слыхано и видом не видано, а ныне русский дух в очах появляется. Зачем ты, красная девица, пришла сюда или ищешь брата своего родимого?» — «Бабушка сударыня! — отвечала девица. — У меня никакого брата нет, а гуляла по чисту полю и в лесу заблудилась, и пришла сюда отдохнуть». — «Очень хорошо, — сказала Яга-Баба, — да не умеешь ли ты поискать в голове?» — «Извольте, бабушка сударыня!» — сказала девица. И как начала искать Ягу-Бабу, то приговаривала: «Спи глазок, спи другой». Баба-Яга захрапела. В сие время топилася у Бабы-Яги печка и растапливалась смола, которою девица залила ей глаза; а сама между тем, ухватя своего брата, побежала из избы вон.

Баба же Яга, проснувшись, чувствовала необычайную боль и не могла продрать себе глаза, кликала кота Еремея, чтобы он продрал ей глаза. «Я не хочу тебе продирать глаз, — отвечал кот Еремей, — потому что у тебя живу столько лет и не видывал не только мяса, но и куска хлеба: красная же девица принесла мне мяса, молока и проскур». Баба-Яга, осердясь за сие на своего кота Еремея, не требуя более его помощи, пошла слепою. И лишь только вышла из избушки, то, оступясь, упала в яму, в которой лежа начала кричать: «Орел сизый, лети домой, сестра пришла, брата унесла», — и раза два крикнула. Орел, сие услыша, прилетел и спросил у Бабы-Яги: «Давно ли девка ушла?» — «Очень недавно», — отвечала Баба-Яга.

Девица же, в сие время с братом своим прибежав к печуре, говорила: «Печура, печура, схорони меня с братом». — «Изволь, красная девица!» — отвечала печура и вдруг развалилась, а девка с братом своим стала в середку оной. Лишь только они успели схорониться, как прилетел к печуре сизый орел и спрашивал у ней: «Печура, печура, не проходила ли мимо тебя девчура с братом?» — «Не видала», — отвечала печура. «Да что ты так развалилась?» — примолвил орел. «Я почуяла ненастье», — сказала печура. Орел, не говоря более ни слова, возвратился в избушку к Бабе-Яге и начал ее бить, приговаривая, зачем она пускала девку в избушку и для чего ее не съела. Но девка между тем с братом своим побежала и, прибежав к яблоньке, говорила: «Яблонька, яблонька, схорони меня с братом». — «Изволь, красная девица», — отвечала яблонька, и тотчас распустила свои плоды и поставила девицу с братом в середину. Сизый орел, побив Ягу-Бабу, полетел нагонять девицу с мальчиком и, прилетя к яблоньке, спрашивал: «Яблонька, яблонька, не пробегала ли мимо тебя девчура с братом?» — «Нет, сизый орел, я не видела», — отвечала яблонька. «Да что ты так распустила свои плоды?» — продолжал орел. «Или ты не знаешь, — сказала яблонька, — что уже пора-то приходит». Орел с великим огорчением полетел к Яге-Бабе, которую без всякой пощады начал бить и царапать лицо когтями. Между тем девка с братом прибежала к белой березе, которой говорила: «Береза, береза, схорони меня с братом». — «Изволь, красная девица», — отвечала береза. Тотчас распушилась, а ее поставила с братом своим в середину. Орел, потом прилетя к березе, спрашивал: «Береза, береза, не проходила ли мимо тебя девчура с братом?» — «Никак нет», — отвечала береза. «Да что ты так распушилась?» — спросил ее орел. «Разве тебе не известно, сизый орел, что ныне то время», — говорила береза. Орел, не зная, где более искать девчуры с братом, возвратился к Яге-Бабе в избушку, а девка с братом благополучно дошла в свою деревню. Отец и мать, увидя ее с сыном, чрезмерно обрадовались. И с тех пор сына своего до самого совершенного возраста никуда не пускали, и стали жить-быть да добра наживать.

47

Сказка о Ивашке-медвежьем ушке

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был крестьянин, у него родился сын, у которого было медвежье ухо, почему и назван он был Ивашкой-медвежьим ушком. Но как Ивашка-медвежье ушко начал приходить в совершенный возраст, то стал ходить на улицу рогатицу с робятами играть: и кого ухватит за руку, то оторвет руку прочь, кого за голову, то оторвет голову. Крестьяне, не стерпя таковых обид, начали говорить Ивашкину отцу, чтобы он унимал своего сына или бы не пускал со двора на улице играть с робятами. Отец долгое время бился с Ивашкою, но, видя, что сын его не унимается, наконец, решил его сослать со двора, сказав ему: «Поди от меня куда хочешь, а я тебя держать в доме своем не стану, я опасаюсь, чтобы мне не нажить от тебя какой себе беды». И так Ивашка-медвежье ушко, простясь с своим отцом и матерью, пошел путем-дорогой. Шел он долгое время, потом подошел к лесу, увидел человека, копающего дубовые пенья. Он, подошед к нему, спросил: «Добрый человек, как тебя зовут?» — «Дубынею», — отвечал сей, и они с ним побратались, и пошли далее. Подходя же к каменной горе, увидели человека, копающего каменную гору, которому сказали: «Бог на помочь тебе, добрый молодец! Как тебя зовут?» — спросили они. «Имя мое Горыня», — отвечал сей. Они также назвали его своим братом и предложили ему, чтобы он, оставя рыть гору, согласился идти с ними вместе: он согласился на их предложение, и пошли все трое вместе путем-дорогой, и шли несколько времени. Идучи по берегу реки, увидели человека, сидящего и имеющего превеликие усы, которыми он ловил рыбу для своей пищи. Они все трое сказали ему: «Бог на помочь тебе, брат, ловить рыбу». — «Спасибо, братцы», — отвечал он. «Как тебя зовут?» — спросили они. «Усыня», — отвечал он. Они и сего назвали своим братом и звали Усыню с собою, который не отказался.

И таким образом они все четверо шли, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Напоследок, подойдя к лесу, увидели избушку на курьих ножках, которая туда и сюда повертывается. Они, подошед к ней, сказали: «Избушка, стань к лесу задом, а к нам передом». Избушка им повиновалась, и, взошед в оную, стали советовать, как бы им жить да быть. Потом пошли все в лес, набили дичи и настряпали для себя кушаньи. На другой день оставили Дубыню для стряпни, а сами пошли в лес для промыслу. Дубыня, приготовя кушанья, сел под окошко и дожидался своих братьев. В то самое время приехала Баба-Яга на железной ступе, пестом погоняет, а языком след заметает и, взошед в избушку, говорила: «Доселева русского духу слыхом не слыхивала и видом не видывала, а ныне и слышу, и вижу». Оборотясь же к Дубыне, спросила: «Зачем ты сюда, Дубыня, пришел?» Потом зачала его бить и била до полусмерти, по сем приготовленную пищу всю поела, а сама уехала. Как пришли товарищи Дубынины с охоты своей, то требовали от него кушанья, и он им, не объявляя, что его прибила Яга-Баба, сказал, что занемог, а потому и ничего не стряпал. Таким же образом поступила Баба-Яга с Горынею и Усынею.[164] Напоследок досталось сидеть дома Ивашке-медвежьему ушку; он остался, а товарищи его пошли на добычу. Ивашка всего наварил и нажарил и, нашедши у Бабы-Яги кринку меду, сделал у печи столб, сверху воткнул клин и мед пустил по столбу, а сам сел на печи, спрятался за оный столб, приготовя три прута железные. Несколько спустя приехала Баба-Яга и закричала: «Доселева русского духу слыхом не слыхивала и видом не видывала, а ныне и слышу, и вижу. Зачем ты, Ивашка-медвежье ушко, сюда пришел да еще наругаешься моим добром?» И начала по столбу лизать языком мед, а как стала доставать языком по трещине, то Ивашка вынул из столба клин, и, прищемя ей язык, вскочил с печи, и до тех пор сек ее теми железными прутьями, пока начала она просить, чтобы он ее отпустил, и обещалась с ним жить мирно, и к нему более не ездить. Ивашка согласился исполнить ее просьбу, освободил язык и, положа Ягу-Бабу под угол, сам сел под окошко, дожидаяся своих товарищей, которые вскоре пришли и думали, что и с ним также поступила Яга-Баба. Но, увидя, что у него кушанье все приготовлено, весьма сему удивились. После обеда рассказал им, как он поступил с Ягой-Бабою, и смеялся им, как они сладить не могли с нею. Напоследок, желая им показать избитую Ягу-Бабу, повел их под угол, но уже ее не было, почему вознамерились за нею идти следом, и пришли к камню, который подняв, усмотрели глубокую яму, и они вздумали туда опуститься. Но как никто из его товарищей не осмеливался сего учинить, то согласился Ивашка-медвежье ушко, и начали вить веревки, сделали люльку и опустили его в яму. Между тем Ивашка приказывал им дожидаться себя целую неделю, и если в сие время не получат от него никакого известия, то бы более не ждали. «Когда же я буду жив и потрясу за веревку, то вытащите люльку, если будет легко, а когда тяжело, то отрубите, дабы вместо меня не вытащить Яги-Бабы». И, простясь с ними, опустился в ту глубокую подземную пропасть.

Он ходил там долгое время, наконец пришел к одной избушке, в которую взошед, увидел трех прекрасных девиц, сидящих за пяльцами и вышивающих золотом, и оные были дочери Яги-Бабы. И как они увидели Ивашку-медвежье ушко, то спросили: «Добрый молодец, зачем ты сюда зашел, здесь живет наша мать Яга-Баба, и как скоро она сюда придет, то уже теперь не быть живому, она тебя умертвит, но если ты нас освободишь из сего жилища, то мы тебе дадим наставление, как спасти свою жизнь». Он обещался их вывести из сей пропасти, и они сказали ему, что «как скоро мать наша приедет, то бросится на тебя и станет с тобой драться, но она потом устанет и побежит в погреб, в котором у ней стоят два кувшина с водою, в синем кувшине сильная вода, а в белом — бессильная». Лишь только дочери Яги-Бабы окончили свой разговор, то услышали, что мать их едет на железной ступе, пестом погоняет, а языком след заметает, и сказали о сем Ивашке. Приехав же, Баба-Яга закричала: «Доселе русского духу слыхом не слыхала и видом не видала, а ныне и слышу, и вижу. Зачем ты, Ивашка-медвежье ушко, пришел сюда? Ты и здесь уже вздумал меня беспокоить?» Бросилась вдруг на него, и начали драться; долгое время дрались оба, и напоследок упала на землю. Баба-Яга, полежав несколько, вскочила и побежала в погреб, куда за ней следом бросился Ивашка, и она, не рассмотря, ухватила белый кувшин, а Ивашка синий, и пили. После сего вышли из погреба и начали опять драться: Ивашка ее одолел и, схватя за волосы, бил Бабу-Ягу ее же пестом. Она стала просить Ивашку, чтобы он ее помиловал, обещаяся с ним жить мирно, и что сей же час выйдет из сего места. Ивашка-медвежье ушко на сие согласился и перестал бить Ягу-Бабу.

Как скоро она уехала, то он, подошед к ее дочерям, благодарил их за наставление и сказал им, чтобы они приготовлялись к выходу из сего места. Как они собрались, то он, подошед к веревке, и потряс за оную, тотчас его товарищи опустили люльку, он посадил большую сестру и с нею приказал, чтобы их всех вытаскали. Товарищи Ивашкины, вытаща девицу, удивились, но, известясь от нее обо всем, и прочих сестер ее перетаскали. Напоследок опустили люльку за Ивашкою, и как он в то время наклал в люльку много платья и денег, к тому же сел и сам, то товарищи его, почувствуя тяжесть, думали, что это села Яга-Баба, отрубили веревку и там Ивашку оставили. Между тем согласились на тех девицах жениться, что исполнить не замедлили.

Между тем Ивашка-медвежье ушко долгое время ходил по сей пропасти и искал выхода, наконец к счастью нашел в темном месте железную дверь, которую отломав, шел долгое время по оной темноте; потом вдали увидел свет и, шедши прямо на оный, вышел из пропасти. По сем вознамерился искать своих товарищей, которых вскоре нашел, и они уже все трое поженились. Увидя их, стал им говорить, для чего они его оставили в пропасти. Но товарищи, испужавшись, говорили Ивашке, что Усыня отрубил веревку, которого Ивашка убил, а жену его взял за себя, и стали все вместе жить-быть да добра наживать.

48

Сказка о Иване-королевиче

В некотором царстве, в некотором государстве, в Дурасском славном королевстве жил-был король с королевою; а как у них не было детей, то они со слезами молились богу и просили его, чтобы дал он наследника. Спустя несколько времени дал бог им сына, которому нарекли имя Иван-королевич. По рождению сего королевича король, призвав волхвов, спрашивал у них, долго ли проживет новорожденный сын их Иван-королевич? Волхвы, будучи мужи искусные в отгадывании и прорицании, справясь по своим книгам, объявили королю, что если доживет он до двадцати лет и не увидит бела света, то проживет долго. Король, утверждался на их словах, приказал построить палаты белокаменные без окошек с троими только дверями; и с самых пеленок заключил туда Ивана-королевича, приставя к нему дядьку и учителей, которым приказал настрого, когда Иван-королевич придет в возраст, то бы не выпускали его на широкий двор.

Как королевич приходил в возраст, то стал расспрашивать у своего дядьки: «Любезный мой дядька, что бы такое значило, что мы все при огне сидим?». Дядька кое-как ему сказал, однако не мог отбиться от того, чтобы не открыть истину, и сказал королевичу, что «когда ты родился, то родитель ваш, а наш король призвал волхвов и спрашивал, долго ли вы проживете? Они ему сказали, что если он будет вас держать в темном месте, то вы будете живы». — «Как! — вскричал Иван-королевич. — У меня есть родитель? Не хочу жив быть, чтобы вы меня к нему сей час не пустили». Дядька не смел без приказания королевского сего исполнить и, пришед к королю, став на колена перед ним, говорил: «Ваше величество, милостивый государь, осмеливаюсь вам донести, что Иван-королевич просится посмотреть бела света». Король, подумавши несколько, приказал выпустить королевича и представить к себе. Дядька, с радостию возвратясь к Ивану-королевичу, взял его за руку и повел к королю. Он, увидя своего сына, весьма ему обрадовался, начал с ним разговаривать о разных вещах и показывать ему то, чего он не видывал; наконец, повел его с собою на конюшню и показывал самых лучших лошадей, примолвя при том, что они служат для езды. Королевич спросил у своего родителя, каким образом на них ездят? Для удовлетворения любопытства своего сына король приказал оседлать двух лошадей, одну для королевича, а другую для его дядьки. Королевич, седши на лошадь, как скоро съехал со двора, то поскакал во всю конскую прыть и ехал все прямо. Дядька говорил королевичу, что время возвратиться назад ко двору. «Поезжай себе один, — отвечал королевич, — а я не хочу». Почему и дядька принужден был с ним ехать. И наконец, ехавши по дороге, увидели старика, сидящего при дороге, просящего милостыню. Королевич спросил дядьку своего: «Что это сидит за человек и качает головою, или мне смеется?» Дядька сказал ему, что «это сидит бедный человек, не имеющий пропитания, и просит у вас, чтобы вы ему что-нибудь из милости пожаловали на пищу». Королевич, выслушав сие, вынул из кармана червонец и бросил старику, а сам поехал далее путем-дорогою. Ехали они долгое время, напоследок приехали в один город и увидели, что у одного двора стоит великая толпа народа. Королевич, желая б сем узнать, послал своего дядьку, чтобы он разведал, зачем народ стоит у оного двора. Дядька, повинуясь приказанию королевича, подскакал к народу и спрашивал, какая причина сему, что народ собрался у сего двора? Отвечали ему, что сей дом был одного знатного купца, но ныне он по смерти его находится пуст, и никто не смеет войти в оный, потому что ночью происходит великий стук и гром. Дядька, возвратясь к королевичу, пересказал ему о всем обстоятельно. Королевич, услышав сие, вознамерился ночевать в оном доме, и, подъехав ко двору, слез с своей лошади, и пошел прямо на двор. Взошед в переднюю покоев, не видя никого, пошел в другую комнату, в которой стоял стол и на нем лежали книги. Он сел на стул подле стола и начал читать книгу. День клонился уже к вечеру; и как стало в покоях темно, то он высек огня и засветил свечи, которые расставил на всех окнах покоя. Около полуночи слышит он голос, из трубы происходящий: «Ох! Батюшка! Упаду, ушибусь». Королевич, услыша сие и схватя со стола свечу, подбежав к печи, говорил: «Ну, падай скорей, кто ты?» Вдруг видит он, упала сперва одна нога, потом другая, далее голова, а, наконец, и все туловище, которое мало-помалу начало сдвигаться; и напоследок сдвинувшись, встал перед ним престрашный старик. Королевич, увидя его, сказал ему: «Ах! Ты старый шут! Теперь явился здесь, а давеча, на дороге сидя, просил милостыню» (он думал, что это нищий). Королевич взял его за руку, повел с собою в комнату, посадил его подле себя и начал читать книгу, говоря: «Слушай, старик, что я буду читать». Старик, несколько посидя, схватил зубами за плечо королевича и очень его ловко щипнул. Королевич, оборотясь к нему, сказал ему: «Что ты, старый шут, взбесился; ведь я тебя убью». После чего опять начал читать. Старик же спустя немного в другой раз схватил зубами королевича за плечо, который насилу мог промолвить: «Что ты, старый шут, разыгрался», и, вскоча со стула, ухватил старика за волосы, и начал таскать его. Совсем бы старик умертвил Ивана-королевича, если бы, к счастию его, не запел петух. Как скоро он запел, то Иван-королевич одержал победу над стариком, который вдруг ему заговорил с почтением: «Не бей меня, добрый кавалер! Пойдем со мною». Королевич согласился на сие. Старик, идя с ним из покоев, говорил: «Милостивый государь! Я хозяин сего дома». Потом вывел его в сени, отпер железные двери, и взошли в светелку, в которой на правой стороне разложен был огонь, а на левой лежало все его имение. Королевич набрал себе довольное число драгоценных каменьев, после чего говорил старик: «Милостивый государь! Извольте выходить вон из сего покоя, потому что приходит тот час, в который должно ему претерпевать наказание от духов». Как скоро королевич пошел вон, то старик за ним так сильно ударил дверью, что оторвал у него полу от кафтана. Королевич, обернувшись, сказал старику: «Что, брат! Надавал ты мне подарков, да и опять тебе жаль стало». После чего королевич вышел из двора и рассказал дядьке своему о всем том, что с ним в ночи ни приключилось. Напоследок, севши на свою лошадь, поехал с дядькою в свое королевство, куда приехав, стал жить благополучно; и по кончине своего родителя принял правление престола, которым управлял благоразумно, любим был своими подданными.

49

Сказка о старике и сыне его журавле

В некотором селении жил-был старик со старухою, которая беспрестанно ворчала и бранила своего мужа, что он только все сидит дома, а ничем не промышляет: хотя бы на старости своих лет бродил в лес и ловил каких ни есть птиц. Старику наскучили ежедневные старухины журби и ворчания; и так в один день, вставши, он поранее пошел в лес, где расставил для поймания птиц тенета, сам же притаился за куст. По счастию его в скором времени попал журавль. Старик с несказанною радостию выскочил из-за куста и, подходя ближе к тенетам, говорил сам себе: «Ну, слава богу! Теперь старуха на меня не будет ворчать; я ей принесу журавля, которого убьем, наварим, нажарим и вместе съедим». Журавль, услыша сие, возговорил старику человеческим голосом: «Почтенный старик! Не носи ты меня домой и не бей, но выпусти из тенет и дай мне свободу; будь ты мне отцом, а я тебе буду сын. Когда же старуха твоя за сие будет на тебя сердиться и ворчать, то приходи ко мне». По сем, указав ему лужайку, говорил: «Вот мое жилище, я всегда пребываю на сем месте». Старик долгое время занимался глубоким размышлением и не хотел лишиться своей добычи, думая, что журавль его обманывает; напоследок по усильном прошении журавля согласился удовлетворить ему и, выпустив его из тенет, сказал: «Слушай, сынок! Будь в своем слове крепок». Журавль же, напротив, утверждал с клятвою, что он никак не переменит своего данного слова и старика не только будет называть своим отцом, но и никогда не оставит его в нужде. Таким образом, старик, нимало не медля в поле, возвратился в свой дом, куда пришед, говорил своей старухе: «Ну, жена, я ныне поймал журавля». — «Очень хорошо, батька, — отвечала старуха с веселым духом. — Вот чем тебе сидеть дома, почаще бы ты ходил, то чтобы-нибудь хотя помаленьку носил, и то бы все годилось для домашнего. Да где же у тебя журавль?» — спросила потом старуха. «Я его опять отпустил, — отвечал старик, — он называл меня своим отцом и уверял с клятвою, что ни в чем меня не оставит». Сии слова столько раздражили старуху, что она ругала немилосердно старика, и, наконец, вышед из границ благопристойности, ухватя кочергу, начала ею ворочать старика, приговаривая: «Поди, старый хрыч, от меня со двора долой и живи у своего сына журавля». Таким образом согнала его она со двора. Бедный старик шел путем-дорогою, проливая горькие слезы, напоследок достигнул лужайки, по которой журавль, сын его, похаживал; и он, увидя своего отца, подбежал к нему с торопливостию и учтиво спрашивал: «Все ли ты, батюшка, в добром здоровье?» — «Не очень, — отвечал старик, потупя глаза, — меня старуха, как чёрта, изворочала всего кочергою и сбила со двора долой, сказав, поди живи у сына своего журавля». О таковом несчастии старика журавль весьма сожалел; и потом взял своего отца в избушку, накормил и напоил. Угостив таким образом отца своего, отпустил его благополучно из своего дома, дал ему в подарок сумку, приказывая, что если ему потребуется что-нибудь, то бы только закричал: «Два из сумы!», а когда доволен будет, то бы сказал: «Два в сумы!», прося притом, чтобы он шел прямо домой к своей старухе, никуды не заходя.

Старик, отблагодаря своего сына журавля, пошел путем-дорогою и шел немалое время чистым полем, вздумалось ему узнать, что такое находится в сумке. Середи самого поля закричал он: «Два из сумы!» Вдруг выскочили два молодца, поставили середи поля чистого дубовый стол, разостлали скатерти браные, наставили яствы сахарные и напитки пьяные. Старик, видя действие сумки, удивился и, будучи несколько разгорячен напитками, вознамерился зайти к своей куме, которая жила на дороге и к которой он никогда прежде не хаживал. Как скоро он пришел в дом своей кумы, которая его приняла не очень ласково и спрашивала, где он побывал и как вздумал ее навестить. «Я был у сына своего журавля, — говорил старик, — который меня подарил сею сумочкою». — «Да что это за сумка?» — спросила кума. «Ха! ха! ха! — отвечал старик. — Садись за стол, то увидишь прок». Лишь только кума с стариком сели за стол, то он вдруг закричал громким голосом: «Двое из сумы!» Тотчас выскочили два молодца, накрыли на стол скатерти браные, поставили яствы сахарные и напитки пьяные. Кума, приметя сие, желала нетерпеливо сумку сию присвоить себе и вдруг сказала своему куму очень ласково: «Любезный куманек, я думаю, ты устал от дороги, то не истопить ли для тебя баню?» — «Не худо, кумушка», — отвечал старик. Тотчас баня была изготовлена; и как пошел в оную мыться, то кума его в сие время точно же такую сшила сумку и повесила на стенку, а настоящую отнесла в свой чулан и заперла накрепко. По сем, как старик выпарился и вымылся в бане, вышел из оной и, поблагодаря куму свою за угощение и приязнь, взяв подложную сумку на плечо, с радостию поспешал к своей старухе, рассуждая сам с собою, что она уже более на него ворчать также и бить не будет.

В сих мыслях дошел он до своего двора и лишь только взошел в горницу, то закричал: «Старуха! Встречай меня». — «Что такое, старый хрыч?» — говорила с сердцем старуха. «Не бранись, старуха, — продолжал бедный старик, — я был у сына своего журавля, который меня подарил драгоценным подарком, и я надеюсь, что ты на меня во всю свою жизнь более ворчать не будешь». По сем сказал он ей: «Садись за стол, я тебя накормлю и напою». И как старуха села за стол в передний угол, также и старик подле ее присел, то он, думая, что у него сумка не обменена, закричал по-прежнему: «Два из сумы!» Но ничего не было. Он крикнул раз, другой и более, и, не видя прежнего действия сумы своей, догадался, что кума ему обменила, и, не говоря более ничего, вышел вон из-за стола. Старуха сочла сие, что муж над нею насмехается, начала на него ворчать, а напоследок, ухватя кочергу, потчевала его, приговаривая: «Поди, старый пес, к сыну журавлю, живи у него, а ко мне не ходи». И по-прежнему согнала его со двора долой. Старик, проливая горькие слезы, шел полем и по немногом времени пришел к сыну своему журавлю, который уже не очень ласково его встретил и спрашивал: «Все ли ты, батюшка, в добром здоровье?» — «Не очень, сынок, не очень здоров, меня старуха избила и опять согнала со двора». Потом рассказал он сыну своему обстоятельно о всем, как он заходил к своей куме и парился у ней в бане, которая у него подменила сумку. Журавль посердился немного на своего отца и выговаривал ему, для чего он не послушался его слов и заходил к своей куме, а лучше бы шел прямо к своей старухе в дом. После всего взвел своего отца в избушку, накормил, напоил и подарил ему еще сумку, с которою поступать советовал так же, как и с первой. Потом приказывал, чтобы он до двора своего не кликал из сумы и никуды не заходил, а шел бы прямо к своей старухе. Старик, отблагодаря сына своего журавля, обещался исполнить его приказание. Но лишь только вышел подалее в чистое поле, то не мог вытерпеть того, чтобы не полюбопытствовать, и закричал: «Двое из сумы!» Тотчас выскочили два молодца, растянули старика и начали сечь, приговаривая: «Слушайся сына своего журавля!» Старик, чувствуя жестокую боль, едва сквозь зубы мог проворчать: «Два в суму!» Вдруг оба молодца сокрылись. Вставши, пошел далее и, желая отомстить своей куме за подмену прежней сумки, пошел прямо к ней. Кума, увидя старика, весьма ласково встретила и спрашивала, где он побывал. «У сына своего журавля, — отвечал старик, — который мне подарил еще сумку». Кума, не говоря ничего, сказала куму своему, чтобы он попарился и помылся в бане. «Очень хорошо, кумушка», — отвечал старик. Потом лишь только успел выйти из горницы, как кума его, желая любопытствовать, что в сей сумке заключается, сев за стол, закричала: «Два из сумы!» Тотчас выскочили два молодца, растянули ее по полу и начали сечь, приговаривая: «Отдай старикову сумку!» Дети кумы его, видя, что мать их жестоко наказывают, побежали к старику в баню, и большая дочь просила его,[165] чтобы он поспешил выйти из бани и запретил бы мать их более сечь. Выслушав сие, сказал старик: «Погоди, друг мой, я еще не парился». Спустя несколько прибежала другая дочь, просила его, что мать ее хуже становится. «Повремени, друг мой! Я еще не мыл головы». Напоследок третья дочь прибежала и говорила, что уже мать ее совсем умирает. «Очень хорошо, — сказал он, — я уже голову вычесал и совсем иду». Потом, пришед в горницу, закричал: «Два в суму!» Вдруг два молодца схоронились. Между тем кума насилу встала и, пошед в чулан свой, вынула оттуда сумку и отдала старику. Старик, взяв обе сумки свои, простясь с кумою, шел с радостию к своему дому и, пришед, по-прежнему говорил: «Старуха, встречай меня». Старуха на него ворчала: «Что ты, старый пес, бесишься». Напоследок он принудил старуху, чтобы она села за дубовый стол, а подле ее и сам сел, и вдруг закричал: «Два из сумы!» Тотчас выскочили два молодца и накрыли на стол скатерти браные, ставили яствы сахарные и напитки пьяные, старуха весьма развеселилась; а старик между тем встал из-за стола и, вынеся сию сумку в чулан, на место оной повесил другую и вышел вон. Старуха же думала, что та же сумка висит, закричала: «Два из сумы!» Тотчас выскочили два молодца, растянули старуху по полу и начали ее сечь, приговаривая: «Не брани старика, не бей старика, живи с ним ладно!» По сем старик вошел в горницу, и старуха просила его, чтобы он ее помиловал, обещалася, что с сих пор не будет с ним браниться. Вдруг закричал старик: «Два в суму!» Тотчас молодцы убралися. После сего старик с старухою начали жить-быть хорошо да добра наживать.

50

Сказка о Бархате-королевиче и Василисе Премудрой

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был король, который имел у себя трех дочерей, меньшая из них называлась Василисою Премудрою. Король, их отец, отъезжая на войну, приказал всем дочерям сшить по шириночке и вызолотил на теремах их маковки золотом. Прощаясь с ними, сказал: «Слушайте, дочери мои любимые! Если которая из вас будет жить непорядочно, у той потускнеет маковка». После сего выехал из своего королевства. Соседственный король Бархат-королевич, узнав об отсутствии короля, отца и, вскоре приехал в их королевство под неизвестным именем и, нарядясь в нищенское платье, пошел к большой королевской дочери и начал просить у нее милостыни. «Милостивая государыня! — говорил он,— ради своего родителя сотворите мне милостыньку». Она приказала ему высыпать чашку гороху, и Бархат-королевич подбирал оный до самого вечера, по наступлении коего стал проситься, чтобы пустила его ночевать в терем. Королевна, не знав сего, приказала его пустить. И как он взошел в терем, то скинул с себя нищенское платье, объявил королевне, что он не нищий, а Бархат-королевич. Королевна не знала, что делать, наконец решилась его оставить ночевать в своем тереме. Как скоро поутру встала она, то увидела, что маковочка на тереме ее почернела, почему говорила она Бархату-королевичу, чтобы он пошел и к прочим ее сестрам. На другой день пошел он к середней сестре и просил у нее также милостыни, которая велела высыпать чашку конопляного семя. Как наступил вечер, то он просился ночевать к ней в терем, которая согласилась его пустить: он и ей также объявил, что он не нищий, а Бархат-королевич, которая, не зная, что делать, решилась напоследок его оставить у себя в тереме. Поутру вставши, увидела она, что маковка на ее тереме почернела, о чем она весьма сожалела и просила Бархата-королевича, чтобы он пошел к меньшей их сестре Василисе Премудрой. Он, пришед к терему ее, начал просить милостыню: «Милостивая государыня, Василиса Премудрая, ради своего батюшки сотвори мне милостыньку». Она, узнав о сем, приказала высыпать чашку ему маку, который он подбирал до самого вечера; по наступлению коего просился он к ней в терем ночевать. Она его пустила; и как он вошел, то, скинув нищенское платье, объявил ей, что он не нищий, а Бархат-королевич. «Очень хорошо, — отвечала Василиса Премудрая, — я прошу покорно со мною вместе опочивать». Бархат-королевич, услыша сие, сказал сам себе: «Говорили, что Василиса-королевна премудрая, а она простее всех». По сем Василиса Премудрая, вышед вон, приказала послать постелю над ямою и помостить драночками; а притом кровать убрать весьма великолепно. Между тем, взошед в терем, сказала: «Бархат-королевич, время почивать, извольте идти со мною в спальню». Он согласился, и только лег на кровать, то и провалился в яму, где весь изрезался о стекла; а она ушла в терем и легла благополучна почивать. Бархат же королевич, лежа в яме и несколько опамятовавшись, начал стонать. Дядька, услыша его голос, вытащил его из ямы и, принеся на квартиру, искал доктора.

Сестры же Василисы Премудрой, вставши поутру, увидели, что маковочка у ней не почернела, весьма за сие на нее досадовали. Между тем Василиса Премудрая, узнав, что ищут доктора для Бархата-королевича, одевшись в мужское платье, взяла с собою чесноку и натолкла хрусталю. Приехав в дом, сказала лакеям, чтобы доложили Бархату-королевичу, что приехал доктор. Бархат-королевич сему обрадовался, и доктор, осмотря раны, сказал: «Прикажите истопить баню, где я к ранам вашим приложу живительного пластыря». Как скоро сие было исполнено, то Василиса Премудрая в раны наклала ему хрусталя с чесноком; по сем вышла вон и, сев в карету, уехала домой. После сего Бархат-королевич начал кричать, слуги, пришед, и видя его одного, испугались; вскоре побежали опять за доктором, который, приехав, увидел хрусталь и чеснок в ранах, принялся лечить и вскоре его вылечил.

По прошествии некоторого времени возвратился король, родитель их, с войны и увидел, что у обеих дочерей на теремах маковки почернели, а у Василисы Премудрой как жар горит. Отец за сие на них посердился. Потом от Бархата-королевича получил грамоту, в которой он пишет, чтобы отдал ему король половину своего королевства или бы вел с ним войну. Такое известие опечалило крайне короля, и он не знал, что делать. Между тем большая дочь пришла к нему и, видя его печальным, спрашивала, что его беспокоит. «Как мне не печалиться, любезная дочь, — говорил король, — сына у меня <нет>, а я уже стар, но Бархат-королевич прислал ко мне грамоту и просит, чтобы я ему отдал или половину своего королевства, или бы шел противу его войною» — «Ах! Батюшка сударь! — говорила большая дочь, — есть о чем печалиться, я противу его пойду». — «Очень хорошо, — отвечал король, — я этим буду очень доволен, что ты переменишь мою старость». Потом королевна приказала оседлать коня богатырского и, одевшись в мужское платье, поехала в королевство Бархата-королевича. Король, желая испытать мужество своей дочери, превратясь в столб огненный, стал посереди дороги. Королевна, увидя сие, пришла в великий страх и, оборотя лошадь свою, не доезжая до королевства Бархата-королевича, воротилась назад к отцу своему, которому сказала, что лишь только она въехала в королевство Бархата-королевича, то он чрезмерно испугался и просил прощения, что вас осмелился беспокоить. Она еще не успела окончить своих слов, как от Бархата-королевича прислана вторичная грамота, чтобы король или согласился отдать половину своего государства, или бы шел противу его войною. Середняя дочь, узнав о сем, просила своего родителя, чтобы позволил ей ехать в королевство Бархата-королевича; отец долго отговаривался, но наконец позволил. Она, одевшись в му<ж>ское платье и сев на богатырского коня, поскакала. Король, превратясь в страшного зверя, забежал вперед и стал на дороге; а дочь его, увидя сие и не доезжая до королевства Бархата-королевича, возвратилась назад и так же пересказала отцу, как и большая дочь. Она еще не докончила своих слов, как от Бархата-королевича прислана третья грамота такого ж содержания. Узнав о сем, Василиса Премудрая просила своего отца, чтобы позволил ей ехать в королевство Бархата-королевича. Король не соглашался, но напоследок не мог оставить усильных прошений своей дочери. Она, одевшись в воинское платье и сев на коня богатырского, поскакала. Король, желая испытать мужества и храбрости своея дочери, превратясь в страшного льва, забежал наперед и стал на дороге. Василиса же королевна, зарядя пистолет, ударила по льву и выстрелила ему один глаз; потом поскакала далее.

Как скоро приехала в то королевство, то Бархат-королевич встретил ее с честию, думая, что какой-нибудь приехал королевич. Она назвалась Иваном-королевичем и объявила Бархату-королевичу, что приехала просить мира с королем Загорским (который был их отец). При ней находилась постельная собачка, которая все пересказывала Василисе Премудрой, что ни слышала. У Бархата-королевича была мать, которая приметила, что это была девка, а не королевич, и объявила о сем своему сыну, который никак сему не верил. «Слушай, Бархат-королевич, — говорила ему мать его, — я испытаю, девка ли это приехала или королевич. Я приказала на поварне сварить кашу, в которую накласть жемчугу; и если приехал королевич, то будет бросать на пол, а когда девка, то станет выбирать и класть на тарелку». Собачка же, услышав сие, пересказала все Василисе Премудрой. На другой день Бархат-королевич звал к себе Василису-королевну обедать. Она не отказалась; и как поставили на стол кашу, то она жемчуг, сбирая ложкою, бросала под стол и потом сказала: «Как вам не стыдно, Бархат-королевич, что в вашем королевстве не достает круп; когда вам угодно, то я пришлю вам из нашего королевства». По окончании стола Бархат-королевич выговаривал своей матери, что она его привела только в стыд. «Послушай меня, Бархат-королевич, — говорила его мать, — позови к себе завтра после обеда Ивана-королевича и прикажи в комнате по одну сторону посадить девок, чтобы вышивали разными шелками и золотом, а по другую накласть все оружие кавалерское. И когда он девка, то бросится прямо смотреть на девок, а если королевич, то примется за оружие». Собачка, подслушав сие, все пересказала Василисе Премудрой. В следующий день Бархат-королевич позвал к себе Василису Премудрую и, между прочим, ввел ее в ту комнату, где на одной стороне сидели девки и вышивали шелком и золотом, а на другой лежали оружия. Василиса Премудрая, взошед, взглянула на сабли и пистолеты, подошла к ним и, любуясь, говорила: «Где ты, братец Бархат-королевич, мог достать такое сокровище?» Бархат же королевич стал хвалить, что девки очень прекрасно вышивают шелком и золотом. «Как тебе не стыдно, Бархат-королевич, любоваться на девок, вот наша молодецкая охота», — указывая на ружья, сабли и пистолеты. После сего Бархат-королевич, пришед к своей матери, говорил: «Вот, матушка! Ты только меня приводишь в стыд». — «Слушай, любезный мой сын! Завтрашний день позови с собою в баню Ивана-королевича, когда он не девка, то не откажется с тобою идти, а если девка, то за какими-нибудь причинами отговорится». Собачка, услышав сие, пересказала Василисе Премудрой. На другой день Бархат-королевич, пришед в комнаты Василисы Премудрой, предложил ей: «Не угодно ли вам, Иван-королевич, со мной пойти в баню?» — «Очень хорошо», — отвечала Василиса Премудрая; и лишь только Бархат-королевич вышел из ее комнаты, то она тот же час пошла, смочила голову и начала опять одеваться. В сие самое время Бархат-королевич шел только в баню, а Василиса Премудрая говорила ему: «Куда вы долго сбираетесь, не по-кавалерски». Бархат-королевич, пришед к своей матери, сказал ей, что она не девка, а истинный королевич. После сего заключил вечно мирный договор с Загорским королем. Василиса Премудрая, получа оный и распростясь с Бархатом-королевичем, поехала на пароме через реку; и как она переехала на другую сторону, то приказала канат отрубить, и стоявшее войско на пароме Бархата-королевича все потопила; потом сказала: «Знай, Бархат-королевич, что у тебя в гостях был не королевич, а Василиса Премудрая». По сем, приехав в свое королевство, отдала отцу мирный договор, заключенный вечно Бархатом-королевичем.

Между тем Бархат-королевич приехал в их королевство и стал свататься за Василису Премудрую. Сестры же ее сделались беременными и просили Василису Премудрую, чтобы она съездила к Бархату-королевичу в сады и попросила у него яблоков. Она, одевшись в такое платье, какое у Бархата-королевича, и, приехав в сад его, приказала садовнику нарвать яблоков; и как он сие исполнил, то сказала, чтобы он изрубил весь сад. Потом возвратилась к сестрам и отдала им яблоки. Вскоре за нею приехал в сад Бархат-королевич, спрашивал у садовника, на что он порубил все дерева. Садовник отвечал, что сие исполнил по вашему приказанию. Бархат-королевич догадался, что проворила сие Василиса Премудрая, сказал садовнику: «Слушай, братец, вперед не исполняй моего приказания, я часто бываю в задумчивости». Сестры, досадуя, что Василиса Премудрая не попадется в руки к Бархату-королевичу, просили ее вторично, чтобы она съездила к Бархату-королевичу и попросила у него пеленок и свивальников. Она от сего не отказалась и, приехав к Бархату-королевичу, который был дома, говорила ему, что сестры приказали у него просить пеленок и свивальников. Он, получа сей случай, сказал ей: «Очень хорошо, Василиса Премудрая, что ты мне попалась в руки», и тотчас поставил скамейку с кольцами и говорил, чтобы она ложилась. Василиса Премудрая повиновалась ему, то он, видя, что она не так ложится, сказал ей, чтобы она ложилась так, и сам лег, показывая ей пример. Как только он лег на скамейку, то она захлестнула кольцы и начала его сечь, приговаривая: «Давай пеленки и свивальники!» Он показал ей укладку, и она, взявши пеленки и свивальники, села в карету и уехала, а его оставила в кольцах растянутого. Бархат-королевич начал кричать, дядька, вошед к нему и увидев его в кольцах, сказал: «Что это с вами такое приключилось?» — «Василиса Премудрая подшутила надо мною», — отвечал Бархат-королевич. Дядька его развязал, а Василиса Премудрая между тем приехала во дворец и отдала сестрам пеленки и свивальники. Поблагодаря сестры Василису Премудрую за такой труд, просили, чтобы она съездила к нему на погреб и попросила меду. «Хорошо», — сказала она и, переодевшись в мужское платье, тотчас поскакала; и, приехав на погреб, призвала ключника, которому приказала, чтобы налил бутылку меду, а после сего все бы напитки выпустил. Ключник исполнил ее приказание, а она, взявши бутылку с медом, привезла к сестрам. После сего Бархат-королевич приехал на свой погреб и, увидя, что напитки все выпущены, спросил у ключника, для чего это он сделал. «Вы приказали», — отвечал ключник. «Пожалуйте, братцы, меня впредь не слушайте, потому что я часто бываю в задумчивости».

Спустя несколько Бархат-королевич отправил своего министра к королю, родителю Василисы Премудрой, чтоб он отдал за него дочь свою Василису Премудрую. Отец дал верное слово Бархату-королевичу, и день был назначен к торжественному бракосочетанию. Бархат-королевич приготовлялся к браку и портному своему приказал для себя сшить из драгоценной материи платье. Василиса же Премудрая, узнав о сем, приехала в му<ж>ском платье к портному и спрашивала, сшито ли платье. Портной отвечал, что готово. Она, взяв, примерила и говорила, что сшито нехорошо, приказала все при себе изрезать в самые мелкие лоскуточки. Как скоро портной изрезал платье, то Василиса Премудрая села в карету и уехала домой. После ее приехал Бархат-королевич и спрашивал, сшито ли платье, на что ему отвечал портной, что оно было готово, но по его приказанию изрезано в самые мелкие лоскуточки. «Не слушайте, братцы, вперед меня, я бываю в задумчивости». Потом приказал сшить другое из той же материи. По сем Василиса Премудрая поехала к Яге-Бабе и просила ее, чтобы она ей пособила, потому что уже никак не может избежать рук Бархата-королевича. Баба-Яга дала ей куклу, налитую разными напитками, и сказала: «Слушай, Василиса Премудрая! Когда ты в спальне останешься одна, то сама ляжь под кровать, а куклу поставь пред кроватью и дергай за проволоку и говори только в ответ Бархату-королевичу: „Виновата, сударь“. Когда же он срубит кукле голову и выйдет в другой покой, то ты не опасайся ничего, ложись на кровать». Она поблагодарила Бабу-Ягу и привезла куклу с собою домой. День уже наступил бракосочетания, и Бархат-королевич приготовлялся к оному, королевна же, переодевшись в мужское платье, приехала в его поварню и говорила главному повару: «Слушай, друг мой! Как скоро мы приедем из церкви с Василисой Премудрой, то ты разорви тотчас собаку и подай сердце трепещущее на стол».

По наступлении того часа, в который надлежало ехать к церкви венчаться, Василиса Премудрая оделась в драгоценное платье и, приняв от родителя своего благословение, поехала. По окончании же брачной церемонии король и королева приехали во дворец, и как только сели за стол, то главный повар принес собачье живое сердце и поставил на стол. Бархат-королевич, увидя сие, приказал снять. Как скоро стол окончился, то гости все разъехались, а королевна пошла раздеваться в спальню, где уже приготовлена была кукла. Бархат-королевич, раздевшись в другой комнате, пришел в спальню, лег на кровать и, положа возле себя саблю, говорил ей: «Слушай, Василиса Премудрая, сколько ты мне виновата! Первая твоя вина, ты уронила меня в яму и всего изрезала стеклами; вторая твоя вина, растравила мои раны чесноком и хрусталем битым; третья твоя вина, потопила у меня войско; четвертая вина, порубила весь сад; пятая вина, напитки все выпустила; шестая вина, меня высекла; седьмая вина, платье у меня изрезать велела; и напоследок осьмая твоя вина, приказала ты на стол подать собачье сердце». Она, лежа под кроватью, отвечала ему: «Виновата, сударь». Окончив сие, схватил он саблю и отрубил кукле голову, и напитки, брызнувшие из куклы, попали ему на язык. Он вскочил с кровати и, вышед в комнату к дядьке, говорил, проливая слезы: «Я срубил голову Василисе Премудрой, и кровь попала мне ее на язык, которая не похожа на кровь, а как самые дорогие напитки». Между тем как Бархат-королевич разговаривал с дядькою, то Василиса Премудрая легла на кровать, убравши куклу. Потом он с дядькою вошед в спальню и, увидя Василису Премудрую на кровати, весьма обрадовался; забыл все ее вины и начал с ней жить весьма благополучно.

51

Сказка о старушке и ее сыне

В некоторой деревнишке жила старушка, которая имела у себя одного только сына. Малый, пришедши в совершенный возраст, упражнялся в крестьянской работе и тем доставал себе с матерью пропитание. Как в летнее время сын отошел на свой промысел в соседственную деревню, то мать его, в отсутствие его, купила себе курочку-тарарушечку несушечку, которая каждый день по пяти яиц ей несла. Несколько по сем спустя времени старуха курочку свою выпустила по улице гулять: она и пропала в ту же минуту. Старуха, высуня язык, без памяти бегала по соседям, спрашивала свою курочку, но нигде не нашла; почему, пришед домой, начала плакать и выть. Услыша сие, ближняя ее соседка пришла к ней и спрашивала: «О чем ты, соседушка, плачешь?» — «Как мне, матушка, не плакать, — говорила старуха, — была у меня курочка-тарарушечка, которая каждый день несла мне по пяти яиц, и я выпустила ее погулять по улице, а она пропала». Соседка, выслушав сие, принялась вместе с старухою плакать и выть.

В сие самое время возвратился с работы старухин сын, который, увидя мать свою, обнявшись с соседкою, неутешно плачущих, спрашивал: «О чем ты, матушка, плачешь?» — «Как мне, дитятко, не плакать, — отвечала старуха, — была у меня курочка-тарарушечка, несла мне по пяти яиц на день, но она пошла по улице гулять и пропала». Сын, видя, что мать его уже растеряла свой ум, утешал ее, чтобы она перестала плакать, обещаяся ей купить такую же курочку-тарарушечку несушечку. Старуха послушалась своего сына и прекратила свой вой.

Спустя несколько после сего в один день затопила старуха печь и, уроня с шестка полено, начала плакать, говоря сама себе: «Ну если бы сын у меня был женат и невестка моя родила бы сына, которого бы я посадила подле шестка греться, и сим поленом убила бы его до смерти, то какая бы нам была всем печаль» И, брося свою стряпню, пригорюнясь, стояла против печи и плакала. Сын, вошед в избу, спрашивал мать свою, о чем она плачет. «Как мне не плакать, милое мое дитятко? Я уронила с шестка полено, и если бы ты был женат и у тебя бы сын был, который бы сидел подле шестка, то бы я его до смерти убила». Окончив сгие, больше начала плакать. Сын, видя, что мать его не имеет здравого рассудка, сказал ей: «Ну, матушка, я пойду ходить по белу свету, и если в оном найду глупее тебя, то я к тебе возвращуся, а когда не найду, то не ожидай меня никогда». Выговоря сие, простился с нею и пошел с широкого двора долой, взяв с собой на дорогу несколько денег. Шел он путем-дорогою, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, не скоро дело делается, а скоро сказка сказывается. Напоследок пришел в одну деревушку, жители которой все были на поле, и во всей деревне нашел он одну только престарелую старушку, у которой попросился отдохнуть. Старуха с радостию приняла прохожего и, между прочим, спросила его, не хочет ли он поесть. «Очень хорошо, бабушка!» — отвечал прохожий. Она налила ему чашку щей, потом подала кашу и сказала: «Прохожий, поешь ее с молоком». Сей, видя, что на столе стоит одна только каша, а молока и в духу нет, спросил у старухи: «Да где же, бабушка, молоко?» — «В погребе, батюшка», — отвечала старуха. — «Пожалуй, принеси сюда немножко», — примолвил прохожий. «Как, батюшка, добрый человек, можно принести, ведь горшка-та не поднимешь?» — «Как же вы едите кашу с молоком, бабушка?» — спросил прохожий. «Мы захватим ложку каши, — говорила старуха, — и побежим в погреб прихлебнуть молока; у нас во всей деревне такой обычай». Прохожий, видя, что еще на первой встрече попались ему люди глупее его матери, по сем спросил у старухи, где у них погреб, и, взяв чашку, налил в оную молока, и, принеся в горницу, начал хлебать оное с кашею. Старуха, приметя, благодарила его за наставление и просила, чтобы он остался жить у них в деревне. Прохожий на сие не согласился и, переночевав в доме старухи, поутру вставши и отблагодаря ее за хлеб, за соль и за все ласковое угощение, пошел далее.

Продолжая свой путь, случилось ему идти чрез поле, где женщины жнут рожь не серпами, а зубами отгрызают солому. Он весьма удивлялся глупости народа и, проходя их, по обыкновению сказал им: «Бог на помощь вам, добрые люди». — «Спасибо тебе, прохожий». Сожалея о них, постоял он несколько и поглядел; потом, не говоря им ни слова, пошел в кузницу и велел кузнецу, чтобы он сковал серп. Кузнец, услыша сие, пришел в изумление и спрашивал прохожего, что такое за серп. Он ему растолковал, и кузнец по научению его сковал серп. Прохожий, взяв сие орудие, нужное для жнецов, пошел на поле, с которого народ сошел в свои домы для обеда. Он в сие время нажал довольное количество и, связав снопы, заткнул в один из них серп. После чего сам ушел в ближайший лесок и, влезши на дерево, смотрел, догадается ли кто-нибудь из крестьян, что сие служит в их пользу. Вскоре по сем собрался народ на поле и, увидя снопы связанные, закричали: «Ах! Сколько червяк попортил хлеба у нас». Один из них казался похитрее и, увидя серп, заткнутый в сноп, сказал: «Братцы! Вот еще и червяк-та здесь». Всякий стремглав побежал в свой дом, кто за шестами, кто за баграми, кто за веревками, и, пришед опять в поле, не осмеливались приближаться к снопу, опасаясь, чтобы червяк не переел их самих. Разумные крестьяне начали сперва серп потрогивать шестами и баграми, желая его отдернуть от снопа: напоследок закинули мертвую петлю, и удалось им оною зацепить за серп; потом несколько человек, ухватись за веревку, тащили червяка сего к реке топить. Серп же, будучи сам по себе леток, от скорого тащения крестьян то вскакивал, то зацеплялся за кочки, они удивлялись сему и переговаривали между собою, что червяк мечется на них. Наконец, по несчастию их как-то серп вскочил на шею одному мужику и зацепился. Крестьяне, желая пособить сему горю, чтобы червяк не заел мужика, сильно веревкою тянули серп, которым перерезали шею бедному крестьянину. Прохожий, сидя на дереве, взирал на безумие сих поселян с крайним соболезнованием, что гораздо глупее на свете есть его матери. Между тем мужики мнимого своего червяка благополучно притащили к реке и, бросив между собою жребий, кому достанется переплыть с веревкою на другой берег. Роковой от сего не ушел, которого избрали переезжать на другой берег, посадили его на бервно, но как бервно начало волнами туда и сюда качаться, то они, опасаясь, чтобы не утонул у них парень, догадались: взяли веревку и опутали оною ему ноги, потом толкнули бервно от берега. Лишь только он отплыл на бервне несколько от берега, то вдруг и перевернулся: почему ноги одни только торчали кверху. Стоявшие же на берегу не могли догадаться, что их парень утонул, и закричали на него: «Как, брат, тебе не стыдно, что ты бережешься обмочить ноги, хотя бы несколько и обмочил онучи, то мог бы их высушить дома». Но крестьянин, не внемля их выговорам, пошел, как ключ, ко дну и, плывя с бервном, втащил за собою и серп. Крестьяне радовались, что утопили червяка, а того приметить не могли, что погубили двух крестьян. Прохожий же по окончании сего слез с дерева и, не показываясь сим глупцам, пошел далее.

Между тем шел прохожий несколько времени чистым полем, широким раздольем, и потом лежала ему путь-дорога мимо лесочка, где, увидев несколько человек, сидящих в кружке и обедающих, подошел к ним и, поклонясь, сказал: «Хлеб да соль вам, добрые люди!» Они пригласили его к себе обедать. Прохожий, садясь подле них, рассуждал сам в себе, что нашел умных людей. И как только все пообедали, то мужики просили прохожего, чтобы он пересчитал их, все ли они тут. «Мы уже раз двадцать считались сами, — говорили крестьяне, — но все одного не досчитались». Сие самого прохожего привело в удивление, и он спросил их: «Сколько вас было?» — «Нас из двора, батюшка, пошло десятеро, — отвечали мужики, — а теперь по нашему счету только осталось девятеро: и мы не можем домекнуться, кого из нас нет; кажется, по виду мы все, а по счету не все». Прохожий велел им при себе сделать счет, и который считал, тот себя никак в число не включал. Прохожий, засмеявшись глупости сих людей, перечел их, и они были сим довольны. После чего просили также они прохожего, чтобы он с ними лег отдохнуть, объявляя ему, что они, как пошли из двора, восьмые уже сутки ни на одну минуту не могли сомкнуть своих глаз, отчего все остолбенели; причиною же сему то, что никому не хочется лежать с краю, а всякому желательно быть в середине. Прохожий, выслушав сие, говорил сам себе, что еще не случалось ему видеть таковых глупцов нигде. По сем обещался их всех положить в середине, и что никто из них с краю спать не будет. Выбрал он одну кочку, для сего способную, и головами их положил на оную кругом, отчего они все казались быть в середине. Они за сие его благодарили и просили, чтобы он пошел с ними жить в их селение, где его будут почитать наипаче отцов и матерей. Прохожий от сего отказался и возвратился к своей матери, которой сказал: «Ну, матушка! Сколько я по белу свету ни ходил, а умнее тебя не нашел». С сих пор стал в деревне жить да быть и принялся за прежний свой промысел, чем доставал себе пропитание.

52

Сказка о ленивой жене

В некоторой деревне жил-был крестьянин, который имел у себя столь ленивую жену, что скучно ей было что-нибудь сработать на самую себя. Крестьянин с великим прискорбием взирал на свою жену, но пособить было нечем. Он приметил, что на жене его изорвалась вся рубашка, сказал ей в одно время: «Надобно, жена, тебе переменку; вот я завтре пойду на торг и куплю тебе рубашку». Жена весьма сему обрадовалась, что муж о ней имеет попечение. Крестьянин на другой день, вставши поутру, пошел на торг, на котором вместо рубахи жене купил гуся. Жена его в сие время топила печь и, увидя в окно, что муж ее несет белое, сочла то за рубашку, и, снявши, черную бросила в печь, а сама осталась в одном только сарафане. Лишь только муж ее вошел в горницу, то жена требовала от него рубашки. Он отвечал ей, что вместо рубахи купил гуся, которого и приказал зажарить. Как наступало время обеда, то муж ее, желая более уличить жену свою в лености, позвал к себе кума, который от того не отказался.

Между тем ленивица говорила своему мужу: «Оставь мне, муж, гуся, а я лягу на полати и схоронюсь от кума». Муж обещался ей оставить. И как пришел кум, то сели они двое за стол и начали есть. Ленивица, лежа на полатях, приметила, что уже гуся доедают, думала рукой достать себе кусок мяса; и лишь только свалилась с полатей, то совсем и упала на пол. Кум, вскоча из-за стола и ухватя оглоданного гуся, начал оным бить куму свою, не зная, что это была она. Кума просила милости, говоря, что это она. Муж, видя, что кум все кости и ребра перещупал его жене, вскочил из-за стола и отнял у него жену. В сие время кум, схватя шапку свою, сказал: «Прощай, кум, я у тебя с сих пор никогда в доме не буду».

На другой день крестьянин стал собираться к своему тестю, куда звал и жену свою, которая отговаривалась, что ей не в чем ехать. «И, глупенькая! — говорил муж. — Я оберну тебя в солому и положу в сани, а как приедем к матери твоей, то она даст тебе рубашку». И, завернув ее в солому, положа в сани, поехал. И на ту пору прежестокий был мороз. И как он приехал к тестю на двор, то, вынув жену свою из саней, поставил ее в углу, а сам вошел в горницу, где тестем и тещею принят был очень ласково. И прошло сему уже много времени, между тем теща его вышла на двор и услышала, что кто-то стонет; взошла в горницу и говорила своему мужу, что у них кто-то стонет на дворе. Зять, вскоча из-за стола, говорил теще своей: «Ах! Матушка сударыня! Я позабыл вам сказать, что это жена моя, у которой нет рубашки», и потом рассказал проказы все жены своей. Мать, сожалея о своей дочери, взяла ее в избу, надела на нее рубаху и шубу, а она, весьма озябнув, просила у матери льну прясть. Мать ей отсоветовала в тот день работать, но твердила ей, чтобы она не ленилась. И таким образом муж ленивую свою жену призвал к работе, и стали жить-быть да добра наживать.

53

Сказка о волке и лисице

В чистом поле жили да были волк с лисою, которая волка назвала своим кумом, а он ее кумою, и жили очень ладно. Как только наступила зима студеная, то задумали кум с кумою построить себе по избушке. Волк построил лубяную, а лисица ледяную. По прошествии зимы растаяла лисицына избушка, и она, придя к волку, сказала: «Куманек батюшка! Пусти меня обогреться: я сама лягу на приступочке, а хвост положу под приступком». — «Хорошо, кумушка, — отвечал волк, — ложись». Лисица сперва легла на приступок, но немного погодя вскочила на печь, а напоследок, забравшись на полати, начала в волка метать поленьями, говоря: «Вон отсюда, долгохвостый чёрт, это не твоя, а моя избушка». Волк, не стерпя побоев, вышел вон и, стоя у дверей, плакал. В сие время бежал косой заяц, который, увидя, что волк плачет, остановясь, спросил его: «О чем ты, волк, плачешь?» — «Как мне не плакать, — говорил волк, — мы построили с лисою избушки, она ледяную, а я лубяную. Но как ее избушка по наступлении весны растаяла, то она, пришед ко мне, просилась обогреться, я ее пустил, а она теперь и меня из нее выгнала». — «Не плачь, волк, — сказал косой заяц, — я пойду ее выгоню». Тотчас заяц вскочил в избушку и говорил: «Лиса, поди вон». — «О, косой пес! — закричала лисица с полатей, — еще ты пришел сюда. Я выпущу из-за куста кустов черных соболей, велю тебя по клочкам разорвать». Заяц, испугавшись сего, выскоча из горницы мимо волка, побежал опрометью. Волк же, видя худой успех, начал опять плакать. Между тем бежит медведь, который, остановясь, спрашивал волка, о чем он плачет. Волк ему пересказал, так же как и зайцу. «О! — сказал медведь, — не плачь, волк, я ее пойду выгоню». Лишь только он взошел в избушку и сказал: «Лиса! Поди вон», она, бросив в медведя полено с полатей, закричала: «Как, и ты, толстомясый, пришел сюда; да я выпущу из-за куста кустов черных соболей, велю тебя по клочкам разорвать». Медведь насилу мог от страха выйти из избушки и мимо волка пробежал без памяти. Волк, видя сие, пуще заревел и пошел прямо куда глаза глядят. Лишь только он немного отошел от своей избушки, проливая слезы, то попался ему навстречу шмель, который спрашивал волка, о чем он плачет. Волк ему рассказал о своем несчастье. Шмель, выслушав волка, сказал ему: «Полно, волк, плакать, пойдем, укажи мне избушку, я лису из нее выгоню». Волк не надеялся сего от шмеля, говорил: «Где тебе выгнать, когда заяц и медведь не могли сего сделать». — «Пойдем, — говорил шмель, — увидишь, что будет». Волк послушался шмеля и пошел с ним к избушке. Волк остановился на дворе, а шмель влетел в избушку и говорил: «Лиса! Поди вон». — «Ах ты, негодный, — отвечала лисица, — смеешь ли ты мне так сказать, я выпущу из-за куста кустов черных соболей, велю тебя всего изорвать». Шмель, несмотря на ее угрозы, влетел на полати и впился лисе в ухо, начал ее жалить. Она, более не стерпя сего, вскочила с полатей и побежала без памяти из избушки. Волк же со шмелем остались в оной полными хозяевами и поныне живут ладно.

54

Сказка о сером волке

В одном небогатом городе жил-был купец, который торг производил рыбою и тем пропитание доставал всему своему семейству. В одно время вздумалось ему со снетками поехать в ближайшую деревню, и как он ехал по полю, то лиса легла по середине дороги, притворясь мертвою. Купец ударил ее раз и другой своим бичом, но она не только не вставала, ниже пошевелилась. Купец, почитая ее мертвою, слез с саней и поднял лисицу, положил ее к снеткам, чему лиса была и рада. И как еще не близко было ехать до деревни, то лисица прогрызла дырочку у саней, выкидывала понемногу снетки на дорогу и потом, наевшись сама досыта, выпрыгнула из саней и убежала в лес. Приметила она, что простосердечный купец далеко уже отъехал, выбежала из леса и начала подбирать раскиданные ею снетки, которые собрав, побежала опять в лес, и села на пенечек, и кушала. Случилось в то время идти мимо Лисы Ивановны серому волку, который, подошед к ней, сказал: «Бог на помощь тебе, кумушка Лиса Ивановна!» — «Спасибо, куманек батюшка!» — отвечала лиса. «Что ты делаешь, кумушка?» — спросил серый волк. «Снеточки кушаю», — говорила лиса. «Дай-ка мне отведать, каковы они вкусом, я их сроду своего не едал». — «Изволь, куманек», — и дала ему несколько снетков. «Какое же прекрасное кушанье! Да где ты их, кумушка, взяла?» — «Наловила, друг мой! Я не так ленива, как вы лежебоки». — «Сделай со мною такую милость свою, кумушка, научи меня, как ловить рыбу, за что я тебе вечно буду обязан». — «Очень хорошо, — говорила лиса, — поди промысли где-нибудь кузов, и пойдем вместе к проруби». Волк, выслушав сие, с поспешностию побежал в селение, и в одной пустой избенке нашел превеликий кузов и, ухватя оный, прибежал к лисе, которая, приведя его к проруби и привязав кузов к хвосту, велела опустить оный в воду и ему сидеть. Волк долгое время сидел, а лиса, около его похаживая, говорила: «Ясни, ясни на небе, мерзни, мерзни волчий хвост в проруби». Сии слова повторила раз до пяти. Услыша волк, что лиса говорит, ходя около него, спросил: «Что ты, кумушка, говоришь?» — «Я говорю, — отвечала лиса, — чтобы рыбка скорее попадала в кузов». — «Дай бог, лисанька», — говорил волк. По сем лиса велела волку приподняться и, видя, что еще хвост не примерз к проруби, приказала, чтобы еще немного подождал. Но как уже хвост примерз твердо к проруби, то она говорила, что «время уже вытаскивать из воды кузов, чай, много нашло в него рыбы». Волк сколько ни силился вытащить хвоста своего из воды, но никак не мог, и старание его оставалось тщетно, и он начал реветь и кричать. Крестьяне, услыша такой рев необычайный, сбежались с кольями на реку и, видя, что волк приморозил хвост, начали его бить. Он столь сильно вдруг дернул его, что большую половину оторвал оного, и бросился без памяти в лес. Лиса, видя таковое несчастие, случившееся с волком, и опасаяся, чтоб он ее с сердцов не изорвал, побежала в деревню и, прибежав в одну избушку, в которой у добренькой старушки стоял раствор, Лиса Ивановна несколько оным утолила свой голод, потом, окунувши в крынку голову, всю тестом себя вымазала. После сего выбежала навстречу изуродованному волку, который на нее сперва озлился, но, видя, что она избита, спрашивал: «Что это такое с тобой сделалось, кумушка?» — «Вот, куманек, я в чужом пиру приняла похмелье: ты ходил ловить рыбу, а мне до мозгу голову разбили». — «Ах, жаль мне тебя, кумушка, — говорил волк, — да не знаю, чем пособить». — «Так и быть, куманек, — отвечала лисица, — я буду помнить твою хлеб-соль». Между тем предложила волку: «Бросим, куманек, жеребий, кому кого из нас достанется на себе нести, ибо оба мы изувечены». По жребию досталось волку везти на себе лисицу, которая, севши на него, говорила: «Битый небитого везет», и сие повторила раз до трех. Волк слышал, что лисица ворчит, но не понял ее слов и спросил: «Что ты, кумушка, говоришь?» — «Я говорю, — сказала лиса, — что битый битого и везет». — «Правда твоя, кумушка», — отвечал простосердечный волк. Но как им путь лежал через лужок, то и пролетела птичка, которую увидя, волк сказал: «Куда эта хороша птичка, желал бы я претвориться в оную». — «Это неудивительно, — говорила лиса, — когда хочешь, я тотчас это сделаю, потому что и сию птичку я сделала из зайца». — «Сделай такую со мною милость, кумушка, — просил волк лисицу, — преобрази меня в птичку». — «Очень хорошо, — говорила лиса, — поди теперь в деревню, приноси зажженный пук лучины и приходи на сие место», — указывая ему на стог сена. Волк побежал в деревню за огнем и лучиною, а лисица в середину стога прорыла дырку небольшую, только бы пролезть волку, намереваяся его в оном сжечь. Как скоро волк принес лучину с огнем, то лиса приказала ему забиться в середину стога и, обложа кругом огонь, зажгла оный, а сама побежала с поспешностию в лес, желая уйти от волка. Бегучи дорогою, говорила она сама себе: «Ушки мои, послушай-ка меня, кому вы служите?» — «Тебе, Лиса Ивановна». — «Глазки мои, проводники мои, кому вы служите?» — «Тебе, Лиса Ивановна».— «Ножки мои, скороходки мои, кому вы служите?» — «Тебе, Лиса Ивановна». — «А ты, пес, хвост, кому служишь?» — «Я служу волку, — отвечал хвост, — и мешаю тебе бежать за тем, чтобы тебя серый волк нагнал и съел». — «Хорошо... сын, я с тобой управлюсь», и, прибежав к лесу, в дупло села, а хвост выпустила наружу, для того чтобы оный оторвал волк за его непокорность. Между тем серый волк, сидя в середине стога, почувствовал чрезмерный жар, выскочил из оного и бежал искать Лису Ивановну, желая ее съесть. Пробегая мимо дупла, увидел хвост лисицы, подбежал к дуплу, схватил лисицу за хвост и съел оную, а сам пошел в лес, где и поныне гуляет, не имея ни малейшего знакомства с лисицами и прочими зверями.

«ЖУРНАЛ ПРИЯТНОГО, ЛЮБОПЫТНОГО И ЗАБАВНОГО ЧТЕНИЯ» (1804)

55

Попова корова

Крестьянин пошел в Благовещенье к обедне с женою. Поп по окончании литургии сказывал проповедь, в которой увещевал прихожан своих к подаянию милостыни. Между прочими убеждениями, что должно подавать ради имени божия, доказывал он, что бог всегда сугубо награждает подаяние, и этот довод подействовал на крестьянина. «Жена, — говорил он, выходя из церкви, — вслушалась ли ты, что говорил батько? Коли бог с такою лихвою назад отдает, то я отдам нашу корову ради имени его; она ж нам немного дает молока, как ты думаешь?» — «И вестимо, — отвечала баба, — коли мы вдвое получим». Итак, муженек решился и, отвязав свою корову, повел ее к попу, которого усильнейше просил взять ее. «Она только одна у меня и есть, — говорил он, — да я отдаю ее тебе ради имени божия». С этими словами всунул он веревку попу в руки. Поп весьма похвалил такой поступок своего прихожанина и от всего сердца желал, чтоб казанье его таковое же действие произвело в сердцах всех его слушателей.

Когда ушел крестьянин, то поп велел полученную корову отвести в хлев и связать рогами с его коровою, дабы они свыклись вместе. По исполнении того попова корова покойно ела, но другая, дичась, стала дергаться, чтоб отвязаться. Наконец, удалось ей вытащить другую из хлева. Оттуда поволокла она ее из поля в поле домой, до самого прежнего своего хлева. Крестьянин, увидев их обеих издали, закричал жене, чтобы вышла подивиться на чудо. Они радовались оба, что отдали свою корову, и верили, что поп не обманул их, сказывая им, что господь всегда сугубо воздает. Но как хлев их был тесен для двух коров, то они положили сбыть с рук вновь прибылую, и подлинно: крестьянин, не мешкав, повел ее на базар и продал.

КОММЕНТАРИИ

Цель настоящего комментария — дать по возможности самые необходимые сведения для прочтения текстов главным образом со стороны их записи и публикации.

Комментарий строится по следующему плану.

Для сказочного текста, перед которым не стоит характеристика источника, вслед за порядковым номером и названием сказки дается ссылка на «Указатель сказочных сюжетов по системе Аарне» Н. П. Андреева и дополнительно на «Указатель сюжетов», составленный В. Я. Проппом к сборнику А. Н. Афанасьева «Народные русские сказки» (т. 3. М., 1957, стр. 454—502), отмечаются отдельные варианты, не зарегистрированные «Указателями», а затем уже приводится литература, откуда данный текст взят.

Для сказочного текста с характеристикой источника вслед за порядковым номером и названием сказки сразу же дается номер цифрами без знака номера или страница этого источника, а потом делаются ссылки на «Указатели» сюжетов и дополнительные к ним варианты.

Приводится характеристика сказочного текста с привлечением литературы предмета.

СКАЗКИ В ЗАПИСЯХ XVI—XVIII ВЕКОВ

Сказка в записи Павла Иовия Новокомского (XVI век)

1. <О поселянине и медведице>. «Указатель», 1900 А («Медведь вытаскивает человека из дупла»). Близких вариантов в русском сказочном репертуаре не зарегистрировано, если не считать заключительного эпизода в сказке «Небылицы в лицах, или не любо — не слушай, а лгать не мешай» (Собрание русских народных сказок. М., 1820, стр. 1—23, отд. пагинация; переп.: Сказки XIX в., 2), где, однако, человек спасается от медведя-лакомки, убивая его топорищем. По родственному сходству ряда мотивов и деталей ср. «Указатель», 1877*В («Человек в дупле»), 1875 («На хвосте у волка»), 1900*В («Волк вытаскивает человека из болота»). Дополн.: Левшин. Вечерние часы, 1, стр. 118; С. В. Савченко. Русская народная сказка, Киев, 1914, стр. 62.

В стихотворном изложении сказка-небылица о русском крестьянине, угодившем в огромное дупло с медом и спасшемся оттуда с помощью медведя, фигурирует в латинской поэме Севастиана Фабиана Кленовича «Роксолания», изданной в 1584 году (См.: А. В. Стороженка. С. Ф. Кленович и латинская его поэма Роксолания. Киев, 1881, стр. 35—37).

Печатается по сочинению Павла Иовия Новокомского (XVI век) «Книга о московском посольстве» (пер. А. И. Малеина, 1908), стр. 266—267; текст записан со слов царского посла и толмача Димитрия Герасимова во время его пребывания в Риме с ноября 1525 по июль 1526 года.

Характерно, что эпизод с дуплом излагается рассказчиком как подлинный факт, на что обратил внимание В. Бахтин в кн.: Господин леший, господин барин и мы с мужиком. Записки о сказочниках Дм. Молдавского и сказки, собранные Вл. Бахтиным и Дм. Молдавским. М. — Л., 1965, стр. 347.

Подробно о сказке-небылице см. настоящий сборник, стр. 7—10.

Сказка об Иване Грозном в записи Самуила Коллинза (XVII век)

Две сказки (№№ 2 и 3) в записи Самуила Коллинза извлечены нами из его сочинения «Нынешнее состояние России» (Лондон, 1671), переведенного с английского на русский язык П. В. Киреевским и напечатанного в ЧОИДР, кн. 1, 1846 (отд. «Материалы иностранные»).

2. <Иван Грозный и лапотник>, стр. 15. «Указатель» (дополн.: Пропп), *921 II («Горшеня»). Ср. немецкий вариант «Репа Людовика XI» («Спутник и собеседник веселых людей», I, 103).

В басне В. Майкова «Повар и портной» вместо царя выступает важный пан, едущий из гостей домой; за остроумный ответ он награждает встречного повара, а завистливого и глупого портного наказывает (в сказке наказание несут бояре). В русской сказочной традиции сюжет в ряде случаев связывается с личностью царя Ивана Грозного и носит острый антибоярский характер (Афанасьев, 325; Ончуков, 7).