Орден Власти

– Нужно его сдать в полицию, – предложил Мирский.

– Можно-то оно можно. – Марина усмехнулась. – Да только придется объяснять, откуда появилась эта эксклюзивная штучка, на помойке такие не валяются. Естественно, полиция не поверит и начнет колоть нас на противоречивых показаниях. И что? Расскажем им про «Орден Власти», про «Братство Змеи», про девицу в черном комбинезоне? Вот интересно, через какое время за нами приедет экипаж из дурдома?

– Но это же уголовная статья! – не унимался Мирский.

– А я напишу заявление о находке и буду носить его вместе с пистолетом. Omnia mea mecum porto, «все свое ношу с собой». Но это не мое, это чужое, и вот как раз сейчас я несу его в полицию. Стандарт. Зато мы вооружены и очень опасны. Для врагов. Уразумел, Леша?

– А ты и вправду опасная. – Мирский успокоился. – А что ты вообще думаешь по поводу всех этих погонь и нападений? Они же не успокоятся и в конце концов нас достанут, как монаха или Скворцова… Да и Рыбников куда-то исчез…

– Что я думаю… – Марина на некоторое время примолкла. – Рыбников говорил про спящие структуры, которые возрождаются из пепла, как птица Феникс. Эта – одна из них. И проснулись эти «Змеи» недавно и начали свои тайные операции, в том числе по поиску «Ордена Власти». А поскольку они не владеют информацией, пока что не овладели, то действуют спонтанно, спорадически, ищут следы, концы, налаживают сетевую структуру. Их штаб-квартира, вероятно, находится где-то в Европе, а в России они пока слабы и проводят точечные акции. Будут ли они продолжать нас преследовать? Может, да, а может, нет. Все зависит от неведомых нам раскладов.

– И что же теперь, сидеть и ждать, когда нас отправят на тот свет?

– В этом ты прав – ждать не стоит, – сказала Марина. – Ты можешь организовать месячный отпуск мне и себе?

Мирского, к его собственному удивлению, обрадовал этот вопрос. Он почему-то представил себе пляжи на Испанской Ривьере, теплые египетские ночи, фешенебельные рестораны, где подают слегка недожаренные, сочные стейки и морских гадов под соусом.

– А почему нет? – вопросом на вопрос ответил Алексей. – Сейчас напишем заявления, махнем на юга и отдохнем в свое удовольствие где-нибудь… например…

Марина не дала ему озвучить сладкую мечту до конца.

– Какой еще отдых?! Забудь. Работа и еще раз работа! Мы тоже начнем поиски «Ордена Власти», параллельно со «Змеями». Артефакт вряд ли находится на территории России, поэтому нам предстоят заграничные операции. Мы превратимся в неуловимых призраков!

– Ага, – подыграл Мирский. – И создадим свое Братство! Допустим, Медведя… Тебе надо работать в предвыборном штабе какого-нибудь кандидата. Ты очень складно сочиняешь лозунги и призывы. Нет, а в самом деле – ты и вправду хочешь стать властительницей Мира? – спросил Мирский, и уже трудно было понять, серьезно он спрашивает или в шутку.

– Нет, я не хочу. Но и «Змеи» властителями не станут! Ты же помнишь, что говорил Рыбников про идеологию «Братства»? Свобода и хаос. Ничуть не сомневаюсь, что они передадут артефакт очередному Фюреру. Человечество еще не созрело для того, чтобы без жутких последствий пользоваться неограниченной возможностью изменять мир. Этот акселератор надо просто изъять из исторического оборота на пару-тройку веков. Пусть лежит где-нибудь в безопасном месте до лучших времен. И хорошо бы в России.

– Но на это понадобится куча денег! – В Мирском проснулся ученый и менеджер. Он увлекся предложенным планом и готов был приступить к его реализации немедленно. А уж вместе с Мариной… С ней он готов был отправиться хоть на край света.

– Деньги будут. Есть у меня один старый друг. Его зовут Константин. Офицер. Правда, не знаю точно, где служит. Но в свободное время занимается изучением всяких древних артефактов. Хобби у него такое… На поиски «Ордена Власти» он даст нам денег.

– А что, офицеры теперь так много зарабатывают?

– Он недавно получил наследство, – махнула рукой Друбич. – Папа у него был академиком, потомственным ученым… В общем, не парься, не забивай голову. Давай продолжим чтение рукописи – я тут собрала несколько эпизодов.

Глава третья

Барбаросса

Из реферата отца Александра Интерлюдия вторая

Да, Иисус не воспользовался силой «Ордена Власти», ибо сила его духа превосходила возможности артефакта, его проповеди зажигали умы и сердца, вселяли надежду на лучшее, призывали к покаянию за прошлые грехи и к бережному отношению к ближнему. Он зародил христианство и через своих учеников, апостолов, распространил его по всему миру.

А что же с Орденом? Куда он делся после распятия Христа? Некоторые источники сообщают, что Орден оказался у апостола Стефана, который продолжил дело Спасителя в Иерусалиме, за что был отдан под суд за «хульные слова на святое место и на закон». Но он не дожил до приговора – его забила камнями разъяренная толпа. Казалось бы, стихийно, спонтанно… Ан нет! Инициаторами побоища стали адепты «Братства Змеи», подспудно организовав беспорядки и прибрав к рукам артефакт. Стефан стал первомучеником, а на христиан начались гонения, их загнали в катакомбы.

Каким образом Орден оказался у Луция Аннея Сенеки Младшего и где он гулял до того – покрыто мраком неизвестности. Философ должен был передать его римскому императору Калигуле, который идеально подходил для воплощения в жизнь идей «Братства Змеи», но не передал, ибо считал, что над миром стоит единый Бог, а не олимпийский балаган, за что и был обвинен в тяготении к христианству. Сенека пережил Калигулу, Клавдия, а вот на Нероне споткнулся – философ являлся его наставником, излишне доверял императору, за что и поплатился. Сын Агриппины, распутной сестры Калигулы, получив артефакт в качестве подарка, лишил избавиться от лишнего свидетеля и принудил философа к самоубийству – тот, размышляя о вечном, перерезал себе вены.

Нерон в начале своего правления не особо заботился о нуждах империи, все переложил на сенат, а сам болтался по тавернам и борделям, предаваясь пьянству и разврату. Расцвели сепаратистские настроения, начались бунты, что вполне устраивало «Братство Змеи». Но император внезапно прозрел и, засучив рукава, взялся за укрепление государства: подавил бунты, разобрался с сепаратистами в лице Британии и Армении, упорядочил налоги, нещадно казнил коррупционеров, продвигал развитие культуры, при этом сам любил и умел музицировать. Недруги называли его диктатором, но народу такая диктатура нравилась больше, чем излишняя демократия.

Но враги не дремали, начались трения с сенатом, что кончилось для императора весьма плачевно: во избежание ареста он перерезал себе горло, перед смертью процитировав Гомера. «Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает», – продекламировал Нерон, вынимая кинжал из ножен. Талантливый человек! Ему бы в музыканты, а он в императоры подался.

Позднее Орден обнаруживается у Аттилы. Ну и…

Бытует мнение, что Аттила был то ли заколот, то ли отравлен своей молодой супругой по заказу римского сената. Но не факт, не факт… Может быть, и убили, а не сам умер от хронического кровотечения, но вот по чьей инициативе?

Долгое время артефакт хранился невостребованным, то ли у тавров, то ли у скифов, а потом засветился в руках Алариха, Вестготского короля, а позднее у Одоакра, вождя варваров-наемников. Одоакр устроил государственный переворот, в результате которого Италию накрыла долговременная смута, в конце концов похоронившая Западную Римскую империю. Зато буйным цветом расцвела Восточная, то есть Византия. Именно туда Одоакр отправляет «Орден Власти» вместе с императорским венцом.

Византия укрепляется и начинает расширять свои владения. Особенно в ратных делах прославился император Юстиниан. Долгая эйфория закончилась, когда русский князь Олег прибил щит на врата Царьграда, как бы беря его под свою защиту. В качестве жеста доброй воли ему был преподнесен «Орден Власти». Русское государство принимает православие и бурно развивается.

Уж зачем Ярослав Мудрый передал артефакт Олафу, по недомыслию или по умыслу, а может быть, почувствовал какую-либо угрозу от Ордена, но тем не менее «просто Олаф» превратился в Олафа Святого, став королем Норвегии, а сама Норвегия приняла христианство.

Потом Орден оказывается у немцев, у Барбароссы.

Эх, Барбаросса, картавый Фридрих! Чем больше ты волновался, тем сильнее грассировал. Уж с рождения у тебя это было или у французов перенял… Стал императором Священной Римской империи, но так и не добрался до Святой земли, нелепо утонув в горной реке Селиф.

* * *

…Фридрих сидел возле небольшого костра и подрезал бороду острым как бритва кинжалом. Рыжие клочки он бросал в огонь, втягивал носом запах горящих волос и вспоминал родную Швабию, где он с детства любил греться у костра и часами смотреть на игру пламени, пребывая в замыслах и мечтах. И здесь, в окрестностях Дамаска, он не оставил своей привычки, но костер разводил не для тепла, а для успокоения нервов и сосредоточения мыслей. Дрова ему заранее приносил копьеносец из платановой рощицы, расположенной в сотне метров от военного лагеря. Нападения вражеских лазутчиков он не боялся: в его отряде соблюдалась железная дисциплина, боевое охранение несло службу исправно, да и меч находился всегда под рукой. А с мечом Фридрих, герцог Швабский, управлялся отменно. Его наставник из Рима с детства обучал его владению всеми видами холодного оружия, а также тактике ведения боя в качестве полководца. Стратегом же Фридрих был Божьей милостью.

Покончив с бородой, он оторвал взгляд от огня и посмотрел вдаль, на контуры крепостных стен Дамаска, очерченных на фоне звездного неба. Будучи подданным короля Конрада, Фридрих неуклонно участвовал во всех его военных походах, не всегда соглашаясь с его военной политикой, а порой и имел прямо противоположное мнение, которое не стеснялся высказывать своему сюзерену. Конрад порой соглашался с доводами герцога и ценил его за независимость суждений – «такой камень за пазухой не держит, не предаст как какой-нибудь Генрих Лев».

К походу на Эдессу Фридрих отнесся с настороженностью, считая, что уж если идти по пути Карла Великого, то сначала нужно разобраться в Европе, с Францией и Италией, тем более Иерусалим уже много лет находится под властью крестоносцев, и рискованно разевать рот, не подготовленный для еды, на пирог, которым можно подавиться. А к развороту на Дамаск после неудачи в Эдессе, герцог Швабский отнесся вообще отрицательно.

«Какой смысл было тащиться через Византию, вступать в конфликты с императором Мануилом, всю дорогу отбиваться от турков-сельджуков и в конце концов проиграть сражение под Дорилеей? А потом вторично наступить на те же шипы. Надо было сразу определиться с целью похода: либо, осознав ошибки, до конца разобраться с Эдессой, либо изначально идти на Дамаск водным путем с высадкой на палестинском побережье, а не брести по пустыне, страдая от жары и недостатка продовольствия, попутно отбиваясь от мусульманской конницы. Либо… либо покорять Рим и Ломбардию, подмять под себя Милан – ведь Конрад Третий желает во всем походить на Карла Великого.

Но королям виднее – они определяют политическую стратегию. С Людовиком все ясно, но зачем Конрад связался с иерусалимским властителем, у которого совсем иные цели?

«Взгляните, братья, вот оно, желанное время, вот благословенные дни! Содрогнутся и вострепещут страны, ибо Господь на небесах начал терять свою землю. Я повторяю: свою землю, ибо там Он учил слово Отца своего, там более тридцати лет Он странствовал меж людей…» Так говорил аббат Бернар Клервоский. Но в Иерусалиме свои проповедники, и они вещают совсем по-другому…

Фридрих недоверчиво относился к иерусалимским христианам, считая, что за несколько десятилетий владения Вечным городом они переродились, ослабили Христову веру, вступают в сомнительные союзы с мусульманскими вождями, и не исключено, что в сиюминутных корыстных целях.

«И здесь, при осаде Дамаска, жилища утех и роскоши, зачем перевели войско на другую сторону города, которая более укреплена? А ведь все шло хорошо, захватили пригороды, несмотря на тучи вражеских стрел, а потом перешли в другое место со всеми требюше и баллистами – пустая трата времени и сил. Конрад, конечно, хорош, лихо в поединке, одним ударом меча рассек сарацина, от плеча до седла, повторив подвиг Гопиррида. Но зачем он усложнил нам задачу? Ходят слухи, что его уговорили иерусалимский король и рыцари, подкупленные золотом мусульман. Так это или не так, но от этого не легче. Сколько можно осаждать Дамаск, месяц, год? Город полностью не блокирован, и продовольствие туда худо-бедно поступает. А забрасывать его зажигательными бомбами можно до бесконечности – защитники крепости к этому приноровились. Если идти на штурм, преодолевать ров с водой и высокие каменные стены, то для этого сил недостаточно. Какой-то тупик!»

Фридриха утомляло тягучее осадное безделье, он жаждал активных действий, выискивая поводы для прямых боевых столкновений и устраивая провокации, чтобы досадить врагам, которые чувствовали себя весьма вольготно: выходили на крепостные стены, выкрикивали ругательства и демонстративно справляли малую нужду. Особо наглых отстреливали из арбалетов, но даже это их уже не пугало и не вразумляло. Однажды они поставили между зубцами пленного крестоносца и, проткнув его мечом, скинули в ров.

В паре километров от лагеря имелся небольшой холм со скудной растительностью, но вполне достаточный, чтобы за ним спрятать отряд тяжелой конницы. Что и было сделано ночью. А рано поутру он пустил вдоль стены якобы продовольственный обоз – несколько груженых повозок с немногочисленной охраной. Для защитников города это казалось желанной добычей – с продовольствием было туговато. Вскоре из боковых ворот крепости, миновав опущенный мост, выехала небольшая группа всадников, а вслед за ней легкая пехота в количестве сотни человек. Они начали быстро приближаться к обозу, проезжавшему аккурат возле холма. Обозники и охрана бросились наутек, а когда вражеские пехотинцы начали грабить подводы, загруженные вместо еды всяким растительным хламом, перед ними неожиданно появилась тяжелая конница. Дамасские пехотинцы – это не Римские преторианцы, они не умели ставить каре и строить черепаху, поэтому были моментально порублены на куски, а несколько человек, оставшихся в живых, подтащили к крепостным стенам, и там демонстративно отрубили им головы, а на трупы справили нужду. Долг платежом красен. Это принесло временное удовлетворение, но не решало проблемы в целом.

Время катило за полночь, у Фридриха разболелась голова, и он было собрался пойти спать в палатку, но внезапно в свете костра появилась странная фигура человека, одетого в черный плащ с капюшоном. Это был дервиш из Аравии по имени Кадиш. Он прижился в отряде, владел лекарскими навыками и слыл хорошим лозоходом – умел искать воду в пустыне, но при этом не походил на местных жителей – в его лице, несмотря на загар, отчетливо проявлялись черты европейца.

Фридрих жестом предложил ему присесть возле костра и вопросительно взглянул на неожиданного визитера. «Что ему надо? От скуки или по делу?»

– Я вижу, ваша светлость, у тебя разболелась голова, – сочувственно сказал Кадиш. – Я могу помочь.

Не дожидаясь ответа, дервиш встал, подошел к Фридриху и наложил ему на лоб ладони. Закрыв глаза, он прошептал какое-то заклинание, слегка поглаживая круговыми движениями лоб герцога. Через пару минут Фридрих почувствовал, что боль отступила. Кадиш сделал умывающее движение руками, как будто счищал невидимую грязь, и вновь уселся возле костра.

– Спасибо, дервиш, – сказал Фридрих и встряхнул головой. – Не болит.

– Но ведь это не главная боль, что тебя мучит, боль у тебя в душе. Тебе не кажется, герцог, что вы здесь напрасно тратите время? Дамаск вам не по зубам. – Кадиш наткнулся на гневный взгляд Фридриха, но глаза не отвел и добавил: – Нужно уметь смириться с тем, что тебе не по силам и не подвластно. Гнев твой от бессилия, и вовсе не потому, что ты не обладаешь силой, но не ты принимаешь решения, не ты являешься вершителем судеб. Я вижу, что ты, герцог, не согласен с действиями королей, но вынужден плыть под чужими парусами. Ты истинный воитель, я оценил, как ты вчера разделался с недооценившим тебя противником, но личный и даже групповой героизм не решает исхода войны.

– Зачем ты мне все это говоришь?

Фридрих погасил свой гнев, его заинтересовали слова дервиша, и он чувствовал, что все это сказано неспроста, а с каким-то тайным умыслом. И ему очень захотелось познать эту тайну.

– Я хочу тебе дать шанс проявить свою суть, возможность не участвовать в событиях, а управлять ими. – Кадиш сунул руку под плащ и достал золотой медальон с отчеканенным изображением орла, топчущего змею.

– Это «Орден Власти». Никто не знает время и место его изготовления, он тысячи лет гуляет по миру по неисповедимым путям и творит историю руками его владельца. Но не всякого и не всегда. Он может непонятно по чьему велению и хотению превратиться из талисмана в смертельную обузу. Не всякий способен это вовремя понять, остановиться на достигнутом и пустить его дальше по миру. Рискни, герцог, иначе всю оставшуюся жизнь будешь жалеть об упущенных возможностях.

Дервиш протянул медальон Фридриху. Тот взял артефакт и почувствовал исходящее от него тепло, которое растеклось по жилам, проникло в мозг и наполнило его уверенностью и скрытой силой. При этом он ни на секунду не сомневался в правдивости слов Кадиша.

– Кто ты на самом деле? – Фридрих внимательно посмотрел на дервиша. – Ты ведь не тот, за кого себя выдаешь!

– Это так! – Черты лица Кадиша ужесточились, а через щелки сощурившихся глаз сверкнул давящий, всепроникающий взгляд. – Но не всем об этом обязательно знать. Я магистр «Братства Змеи» и действую от его имени.

– А почему бы вам самим не воспользоваться силой Ордена и насладиться властью? – задал неожиданный вопрос Фридрих.

– Это глобальный вопрос, тебе сложно будет понять суть мировых процессов с точки зрения Создателя. Да это тебе и не нужно. Но кое-что я поясню. – Кадиш на несколько секунд задумался. – Государства возникают и рушатся, одни народы растворяются в других народах, города превращаются в руины и на их месте возникают новые города… А «Братство Змеи» незыблемо существует тысячи лет. Любой правитель, если он не сиюминутный временщик, старается создать справедливое в его понимании общество. А мы управляем несправедливостью, ибо только хаос и попытки восстановить справедливость в виде войн, смут и бунтов двигают мир вперед. Вот так-то, Рыжая Борода! Ты – Барбаросса – это по-италийски.

– Ты мне даешь такое прозвище?

Фридрих опустил глаза и губы его сложились в загадочную улыбку.

– Это не прозвище, это судьба. На этом прощаюсь. Удачи тебе, Фридрих Барбаросса. Да поможет тебе Создатель.

Кадиш встал и скрылся в темноте. Фридрих посмотрел ему вслед, а потом перевел взгляд в сторону Дамаска. Туда летели огненные снаряды из требюше. В крепости занимался пожар, высвечивая зубцы каменных, неприступных стен.

Второй крестовый поход оказался провальным, не было достигнуто ни одной намеченной цели. Бесполезную осаду Дамаска пришлось снять и отправиться восвояси. Но герцога Фридриха в родной Швабии встретили как героя, проявившего свою доблесть на полях сражений. И при дворе Конрада Третьего на него смотрели с уважением и завистью, которая особо усилилась, когда король на смертном ложе рекомендовал избрать своим преемником Фридриха Барбароссу. А потом… Король умер, да здравствует король!

Барбаросса проанализировал ошибки Второго крестового похода, слабости в кооперации участников, но, вспомнив тяготы переходов по пустыням, конфликты с властями Византии, различие интересов, предательства мнимых союзников, корысть иерусалимской знати, решил отложить на время, а может быть, и навсегда посещение Святой земли. Он возжелал вернуть завоевания Карла Великого, перешел Альпы и вторгся в Северную Италию. Конфликт между папой Андрианом Четвертым и римской знатью позволил Барбароссе безболезненно войти в Рим, занять подступы к собору Святого Петра, где он и был удостоен императорской короны. Римляне взбунтовались, но мятеж был подавлен.

Путь от формального получения власти до ее реального употребления очень длинный, а порой и тупиковый. Это хорошо понимал Фридрих, чувствовал, что Италия за прошедшие годы стала независимой от империи, и эту страну придется завоевывать вновь. Но на данный момент это было нереально. Поэтому на следующее утро он покинул Вечный город и вернулся в Германию. Так закончился Первый итальянский поход.

Мог ли мечтать герцог Швабский, сидя у костра на фоне неприступных стен Дамаска, что через пару лет он станет римским императором. Вряд ли. Но тем не менее это произошло. Фридрих иногда доставал «Орден Власти», который всегда носил при себе, сжимал его в кулаке, чувствуя, как от него растекается тепло по всему организму, предвещая новые победы и свершения.

В зыбкой утренней дымке Барбаросса смотрел на едва различимые стены города Конью. Его необходимо было взять по договоренности с византийским императором. Фридрих, занимаясь европейскими делами, никогда бы не согласился на участие в Третьем крестовом походе, хорошо помня о провале предыдущего. Но тут было дело чести, дело принципа – Иерусалим захватил султан Египта, амир Дамаска и правитель Сирии Саладин. Крестоносцы потеряли Святую землю, и Вечный город следовало вернуть неминуемо.

Взятие Конью Барбаросса воспринимал не более чем дорожное приключение. Имея обширный опыт взятия крепостей, он не сомневался в скором успехе. Глядя на застывший в тревожном ожидании город, он думал о так до конца и не покоренной Ломбардии, вспоминал толпы переселяемого народа, растекающиеся во все стороны света из разрушенного Милана, взгляды людей исподлобья, непокорные и жаждущие мести. Через несколько лет они вернули и заново отстроили свой город, сумев объединить на борьбу другие города. Верона, Виченца, Падуя… Целых пять походов! А результат? Нет, результат был, Ломбардия вошла в состав империи, но на своих условиях, с сохранением вольностей. Все пошло не совсем так, как задумывалось.

Барбаросса часто вспоминал предупреждение Кадиша, что «Орден Власти» может из талисмана превратиться в смертельную обузу. А где тот предел? В какой момент следует избавиться от опасного артефакта? И надо ли? Милан был разрушен, Ломбардия покорилась. Это был пик его величия, заоблачное счастье победителя. А потом телега покатилась вниз, сначала медленно, но все больше набирая скорость. Вот что им было надо? Справедливые законы, развитие дорог и речных портов, щадящие налоги… Но нет! Вольности вернуть они хотели, свободы жаждали. Если бы они еще понимали, что это такое!

Барбаросса не признавал долгие осады, а использовал их лишь как отвлекающий маневр для подготовки штурма, если не существовало предпосылок для добровольной сдачи города. Но по докладам лазутчиков в крепости имелся солидный запас продовольствия и воды. Сдаваться они не собирались, поэтому только штурм хорошо и неоднократно отработанными методами.

Когда окончательно рассвело, к стенам двинулись деревянные осадные башни, укрытые свежесодранными шкурами скота для защиты от огня. Между ними, за плетеными щитами прятались группы арбалетчиков. Штурмовали с востока, и появившееся солнце слепило осажденных, мешало им правильно оценивать обстановку. На стенах крепости появились лучники, начали обстреливать тягловые группы и пытались поджечь башни зажигательными стрелами. С башен вяло отвечали – берегли себя для последующих действий.

Когда расстояние до стен достаточно сократилось, плетеные щиты были отброшены, и прятавшиеся за ними арбалетчики дали массированный залп по лучникам, сметая их со стен. А потом второй, третий… Несколько десятков метров стены оказались очищенными от защитников. Туда высадились штурмовые группы с башен и начали теснить противника вдоль стен, чтобы удержать прорыв. Тут же были задействованы воины с осадными лестницами, закипела рукопашная, и спустя несколько часов крепость пала.

Византийский гарнизон Барбаросса допустил в город лишь через сутки, дав возможность своим бойцам вволю пограбить и насладиться победой. Условие было выполнено, и, получив от византийцев необходимое количество оружия и продовольствия, войско двинулось на воссоединение с союзниками. А дальше – Иерусалим.

К горной реке Селиф подошли в сумерки. Барбаросса решил форсировать водную преграду утром и приказал разбить лагерь. Ночью, обманув охранение, в табун расседланных лошадей пробрался один из армянских проводников и скормил коню Фридриха сладкую лепешку, пропитанную медленнодействующим ядом.

Река имела метров пятьдесят в ширину и бурное течение. Брод был не особо глубоким, но узким. Барбаросса почувствовал неуверенную поступь коня при подходе к реке, но не придал этому особого значения. Яд действовал медленно, но неумолимо. Войдя в реку, под напором воды конь потерял равновесие и завалился набок, сбросив всадника на глубину. Бурный поток подхватил тело Барбароссы и понес его вниз по течению. Облаченный в тяжелые доспехи, он с трудом удерживался на поверхности.

– Император тонет!

Замешательство, шум, суета. Несколько всадников спешились, они начали раздеваться, чтобы спасти императора, и никто не заметил две неясные фигуры, которые вошли в реку чуть ниже по течению, и вскоре тело Барбароссы скрылось под водой. Правда, ненадолго – вскоре оно вновь появилось на поверхности. Когда Фридриха вытащили из реки, он был уже мертв.

Спустя некоторое время к прибрежным кустам подъехал верхом на ишаке человек в черном плаще с капюшоном. Ему навстречу из кустов вышел молодой мужчина в мокрой одежде и передал ему блеснувший на солнце медальон, в ответ получив кошель с золотыми монетами. Они коротко кивнули друг другу и разошлись.

Глава четвертая

Софья

Из реферата отца Александра Интерлюдия третья

Орден перешел к Ричарду Львиное Сердце.

После взятия Яффы король расслабился, напился, и артефакт умыкнули ассасины, завершившие свои темные делишки в поверженном городе. По дороге домой они нарвались на группу всадников, были убиты, ограблены, а Орден оказался в руках их хозяина Саладина, султана Египта, амира Дамаска и правителя Сирии. Саладин наградил подданных золотом, рабами и, осознав, что за ценность ему попала в руки, без особых усилий прибрал к рукам Иерусалим, изгнав оттуда крестоносцев.

Но «Орден Власти» нельзя удержать против воли неведомых сил, которые им управляют. Невесть какими путями артефакт оказался у императора Фридриха Второго. Завладев Орденом, он возвращает Иерусалим мирным путем. После него Орден попадает к правителям Ахайи – одного из княжеств, созданных крестоносцами после захвата Константинополя. Наследница князя выходит замуж за брата последнего византийского императора Фому Палеолога, прихватив с собой артефакт.

Император надеется с помощью Ордена победить турок, но брат предает его. Орден становится приданым дочери Фомы – Зои, впоследствии принявшей имя Софья. Она через свое доверенное лицо передает его в Москву, а потом прибывает на Русь сама вместе с византийской библиотекой (ее назовут позднее библиотекой Ивана Грозного) и выходит замуж за великого князя Ивана Васильевича. Итак, Орден попадает на Русь…

Но это отдельная история.

* * *

Пресвитер Ананий умирал. Он возлежал на широком диване в задних покоях православного храма, единственного в Пелопоннесе, что остался невредимым после нашествия османов. Рядом с ним, на подносе, стояло блюдо с фруктами и чаша с разбавленным вином, но последние дни его организм отвергал еду, в отличие от вина. Вино он пил, когда еще мог до него дотянуться, но потом руки ослабли, и его стала поить прислужница, приставленная для ухода за пресвитером.

Боль из тела ушла, а само тело потеряло чувствительность, стало чужим, как деревянная колода, но сознание еще не угасло, остатки жизненной силы иногда просыпались в увядающих членах, и Ананий мог пошевелить пальцами. Это его радовало, вселяло маленькую надежду. «Пока я мыслю, я существую». Перед ним непрерывной лентой мелькали эпизоды прошедшей жизни, образы друзей и врагов, вспомнился император Константин, воскликнувший: «Город пал, а я еще жив!», его безрассудный рывок в гущу врагов и героическая гибель во славу уже несуществующей империи.

Ананий же остался жив. Он не был воином, он числился советником по религиозным вопросам при императоре. Император ему доверял и перед неминуемой кончиной призвал его для исповеди. Так вот, Ананий выжил. Он прятался в кухонном чуланчике, в то время как озверевшие от крови османы грабили императорский дворец, а ночью пробрался в порт, где за несколько золотых на рыбацкой шхуне его переправили к Фоме, к правителю Морейского деспотата. Там он возглавил один из православных храмов.

Фома Палеолог приблизил к себе Анания, зная благосклонное отношение отца к этому священнику, ввел его в семью. Единственную дочь Фомы звали Зоя. Ананий сразу ее приметил, ее пытливый, развивающийся ум, необычную внешность, особенно большие глаза с поволокой и взглядом, устремленным в будущее. Девочка тоже полюбила священника и доверяла ему все свои детские тайны.

После очередного вторжения турок на территорию Пелопоннеса Фома с семьей перебрался в Рим, с промежуточной остановкой в Корфу. Ананий же остался при своей церкви, где правдами и неправдами сумел ее сохранить. Перед самым отбытием он напутствовал маленькую Зою:

– Береги себя, не предавай веру предков, что бы тебе ни сулили взамен.

Эти слова отпечатались в мозгу ребенка намертво, и Зоя, впоследствии Софья, пронесла их через всю свою удивительную жизнь.

Вошедшая прислужница прервала воспоминания пресвитера, и он приказал позвать Николая. Николай был искусным воином, но служить к османам не пошел, а остался при храме. И немудрено – в малолетнем возрасте он прибился к приходу, изможденный, голодный. Ананий его приютил и воспитал как сына, обучил грамоте и воинским искусствам, наняв учителя фехтования. Николай не принял никакого сана – местный правитель, с которым пресвитер сумел поладить, запретил какое-либо расширение православной паствы, и юноша остался при храме в качестве охранника, блюстителя порядка и выполнял отдельные поручения.

В комнату зашел статный молодец в гражданской одежде, но с кинжалом на поясе и присел на кровать умирающего Анания.

– Вы меня вызывали, отец?

Ананий с трудом поднял отяжелевшие веки и остро посмотрел на Николая.

– Ты помнишь Зою, дочь правителя? Много времени прошло…