1941 – Туман войны

Но он также прекрасно понимал – повезло, научили старшие и достойные товарищи, что оскотиниться, перейти черту и покатиться в бездну человеческих пороков можно в любой момент, и сделать это очень легко – достаточно только перестать сопротивляться, постоянно прилагать усилия, чтобы оставаться человеком. А потому не только сам ежедневно, ежечасно контролировал себя, чтобы не скатиться на легкий путь «выбивания» показаний, но и подчиненных своих держал жестко, всеми силами воспитывая в них правильные понятия о работе «карающих органов».

И вот, довоспитывался… Стоило только отлучиться, как вся гниль со дна нестойких душ и полезла…

Терзаемый этими мыслями о слабости и нестойкости человеческой натуры, Трофимов, осторожно касаясь Татьяны, закончил свой быстрый осмотр.

«Так… Голова цела, пара шишек, но рассечений нет, уже хорошо. Теперь лицо, губы разбиты, но зубы вроде все целы, на лице ссадины, кровоподтеки, но глаза, похоже, не пострадали, нос тоже уцелел… Будем надеяться, заживет так, что следов на лице не останется. Дальше… На теле тоже кровоподтеки, на груди следы щипков, но ребра, кажется, все целы, еще дальше смотреть не буду – судя по одежде, туда эти долбаные ублюдки еще не добрались. Слава богу, хоть так обошлось, малой кровью…

Но Иванов все равно не простит, да и кто бы такое простил, если бы с его девушкой какие-нибудь скоты вот так же обошлись? Он и так, можно сказать, пошел навстречу совсем недавно, не стал раздувать историю с пленными, когда мой чересчур усердный «помощничек» – дебил конченый – начал в тылу противника корчить из себя крутого опера-особиста и унижать Марину вместе со старшиной Авдеевым, но, как говорится, осадочек-то остался… А тут… Тут не его бойца или отрядную медсестру, тут, можно сказать, его боевую подругу, а может, уже и не только подругу, под пресс особых методов дознания запустили, да еще кто – опять мой подчиненный, более того, мой прямой заместитель, полномочный представитель органов, от которых Иванов и так не в восторге…

Нет, ну что за дебилы!.. Один, непонятно кем себя вообразив, в боевой обстановке дурью мается, совсем при этом о последствиях своей тупой башкой не думая, другой здесь, в тылу сидючи, великого инквизитора из себя корчит… Торквемада, бл…, недоделанный! А того не понимают, дурачье, что по их идиотским поступкам люди потом про всех сотрудников органов поголовно судить будут. И ведь что интересно: пока все тихо и спокойно было, так и они нормальными сотрудниками казались, старательными даже, а как война началась, так у них внутри все дерьмо разом забурлило и наружу поперло широким потоком!.. Слава богу, хоть тот, что с Ивановым в Суховоле остался, нормальным оказался, да и сам Иванов его в хорошую сторону отмечал.

А этих… На фронт! Всех на фронт, и не по специальности, чтобы в палатках отсиживаться да снова допросы вести, а на передовую, с понижением в звании, рядовыми, б…ские поганки!..»

Пожалуй, только сильным стрессом можно было объяснить тот дурацкий в сложившейся ситуации вопрос, который Трофимов задал, осторожно погладив Татьяну по голове.

– Как ты, девонька?

Та в ответ крепче стиснула на груди разорванную до пояса рубаху, подняла на бригадного комиссара полные слез глаза и тихо спросила: «За что?..», а потом зарыдала в голос.

«За что?.. – повторил мысленно Трофимов, продолжая успокаивающе поглаживать Татьяну по голове. – Девонька, молодая, наивная и чистая душой девушка, еще не запачканная грязью человеческой подлости и низости, просто не повезло тебе нарваться на гнид в человеческом облике… И кстати о гнидах! У нас здесь как раз одна имеется, в образе батальонного комиссара и моего заместителя, который жмется теперь в углу с преданно-подобострастной рожей. Вот у него сейчас и поспрашиваем».

И Трофимов, абсолютно не испытывая никаких угрызений совести от того, что он сейчас будет вполне осознанно оскорблять и унижать, развернулся лицом к тому, кого он совсем недавно считал своим соратником.

– Ну вот скажи мне, уе… ушлепок ты тупорылый, зачем ты ей рубаху на груди изорвал? – Трофимов говорил обманчиво спокойно, только полыхающие яростью глаза и катающиеся желваки на скулах выдавали его истинное состояние. – Что ты там, у нее, под нательной рубахой, искать собирался? Или ты думал, она там, между грудями, еще одного шпиона прячет? Или просто, пользуясь своим служебным положением, на запретное и недоступное полюбоваться хотел, натуру свою гнилую потешить, с-с-учий ты потрох, скотина мерзкая?!

– Так это… чтобы, значит, сразу из душевного равновесия вывести, показать врагу его полную беспомощность и беззащитность перед карающими органами и тем самым еще перед допросом волю к сопротивлению сломить… Нам на спецкурсах методики особого допроса доводили… – залепетал побледневший заместитель, еще никогда не видевший своего начальника в состоянии такой холодной ярости.

– На спецкурсах, говоришь, – еще сильнее закипая внутри, но по-прежнему спокойно внешне, переспросил Трофимов. – А скажи-ка мне, образованный ты наш, на тех спецкурсах тебе не доводили, что такое олигофрения? Нет? А жаль, очень жаль, потому что олигофрен, причем законченный олигофрен, без всяких надежд на исцеление, – это ты и есть…

И вдруг резко, без перехода, на контрасте, заорал на своего заместителя в полный голос:

– Гребаный ты тупой ублюдок! Тебе, долбо… дятел ты неразумный, на спецкурсах эти методики доводили, чтобы ты с их помощью вражеских шпионов, диверсантов и прочих врагов нашей Родины разоблачал, а ты их для чего применять вздумал, идиот?! Для того, чтобы над невиновной и беззащитной девчонкой поиздеваться?! Шпионку он, бл… нашел… Ты что же, не видел, что я с ней уже разведбеседу проводил, да не одну, и все проверки по линии особого отдела она прошла?! Или тебе славы великого разоблачителя шпионов не хватает? Или острых ощущений захотелось?! Так я тебе эти самые острые ощущения быстро организую: на фронт, на передовую, командиром взвода в обычную пехотную роту пойдешь. Может, там из твоей башки дурь-то немного выветрится… если, конечно, раньше не убьют!

Потом Трофимов вдруг сменил тон и тихо, проникновенно, заговорил:

– А хочешь, я тебе еще более острые ощущения организую? Не знаю, в курсе ты или нет, но вот у этой девушки, которой ты так старательно ее беспомощность и беззащитность демонстрировал, защитник есть. Человек он решительный, на расправу быстрый и ко всякой несправедливости очень категорически относится, просто сам не свой, пока виновному «той же мерой не отмеряет». Вот я тебя к нему и определю, благо, у него как раз сейчас вакансии взводного комсостава есть. И девочку эту, избитую да зареванную, тоже к нему отправлю… А когда он спросит, что за твари смердящие его девушку до такого состояния довели, мне ведь придется ему всю правду рассказать… И вот тогда, товарищ бывший батальонный комиссар, боюсь, история с поисками вражеских шпионов может продолжиться, но с новым составом участников и новыми подозреваемыми, точнее с одним подозреваемым… Догадываешься, кто им станет? Ну, а уж примененные непосредственно к тебе «особые методы допроса» твое добровольное признание себя врагом народа и агентом трех, а может быть, и четырех разведок, обеспечат… Ты ведь это и сам очень хорошо понимаешь, верно?

– Но… товарищ бригадный комиссар, – снова залепетал заместитель, который очень ярко, в деталях, представил свою дальнейшую судьбу в этом случае. – Она ведь и есть взаправдашняя шпионка, которая вчера на жизнь товарища батальонного комиссара Козлова покушалась, у меня в сейфе и рапорт от него лежит…

Трофимов, злой до невменяемого бешенства, но сохранивший при этом ту самую, так необходимую чекистам «холодную голову», договорился с Татьяной о том, что за медицинской помощью она обращаться не будет, чтобы своим видом не шокировать окружающих и не раздувать слухи еще больше, первую помощь окажет себе самостоятельно (большую медицинскую сумку уже доставили), потом определил ее на отдых в своем кабинете, а сам, наплевав на усталость и недосып, лично провел расследование по поводу «покушения на жизнь товарища батальонного комиссара Козлова».

И даже не закончив, еще по ходу выяснения обстоятельств, отчетливо понял – воняет. И сам факт «покушения», и рапорт «раненого героя», и действия его собственных подчиненных, по отдельности и все вместе, не просто воняли, невыносимо смердели ложью, мерзостью, глупостью и тупостью всех «заинтересованных лиц», исключая только несчастную девушку, которую он чудом успел спасти от непоправимого, и еще старого Петровича, начальника медсанбата, которого тоже «доставили для выяснения», но оставили на потом, и которого Трофимов лично выпустил из камеры.

Сама ситуация не стоила выеденного яйца. «Жертва покушения», то есть батальонный комиссар Козлов, оказался столичным хлыщом, каким-то родственником «высоких людей», и потому служить он был пристроен сразу повыше, в свиту наркома Кулика, но по политической части. После этого, как говорится, «жизнь удалась»: знай себе, выслуживайся, усердие да угодливость к тем, кто выше, проявляй, а всех, кто пониже, высокомерно-презрительно, в угоду своему начальству, ну и себе, любимому, прогибай. Ничего необычного: такая жизнь, такие правила у тех, кто наверху, в номенклатуре обретается, в чиновничьи игры играет. И все бы ничего, и «служил» бы этот подхалим дальше на вощеных паркетах, и выслуживался бы, но тут война… И грозного наркома артиллерии Кулика отправили сюда, в Белоруссию, опытом да знаниями поделиться, помощь в организации обороны оказать, а он с собой и свиту потащил, помощников да порученцев, ибо нельзя товарищу наркому одному, без свиты, опытом делиться и помощь оказывать. Но вот незадача – нарком с приближенными зачем-то поперся в район боев и там попал в окружение, из которого выходит теперь, как придется, растеряв по пути, в общей неразберихе, часть своих приближенных, которые теперь тоже выходят и тоже, как придется.

Конкретно этот «раненый герой», вместе с парой мелких сошек, выперся к оборонительным рубежам Сокулки вчера утром и сразу направился в медсанбат, лечиться. При этом из физических повреждений он имел: маленькую царапину на голове (скорее всего, задел своей дурной башкой ветку или сучок при блужданиях по лесам) и сильно стертые ноги (тоже понятное дело – сапоги-то не для боев и походов, а для пируэтов на паркетах, не под портянку, под тонкий носочек).

Ну, а «попытка убийства» этого героического слизняка, произведенная «немецкой шпионкой» Татьяной Соколовой путем подлого удара обычными портняжными ножницами в его задницу… Трофимов уже поговорил с начальником медсанбата и отчетливо понимал: молодой подонок, воспитанный в потакании его прихотям и, скорее всего, ни разу в жизни не получавший за свои проделки по зубам, увидел красивую девчонку, начал распускать руки и получил по заслугам… Эх, ему бы это ранение осиновым колом, да чуть более по центру…

Ну а дальше – взыграла униженная и оскорбленная мерзостная натура, и похромал в жопу раненный херой жаловаться в органы, а тут, в местных органах, с отъездом Трофимова остались, как на грех, одни слабоумные, но подобострастные дебилы, натуральные дураки с инициативой, которые со всем своим дурацким рвением кинулись «колоть немецкую шпионку», муравьев им полные штаны!..

– Бл…, откуда же вас, дебилов тупорылых, столько в органах набралось, медом вам здесь намазано, что ли?!

Трофимов, за время своего расследования, накопил столько яда, что сейчас, в итоговом разговоре со своим заместителем, уже не мог и не считал нужным сдерживаться.

– Ты хоть понимаешь, дурак слабоумный, что ты своим идиотским рвением наделал? Начальника медсанбата дивизии, старого, заслуженного и уважаемого врача – не чета тебе и таким, как ты – в камеру засунул, как воришку мелкого или пьянчугу проштрафившегося. А девчонка? Ее ты, сученыш, вообще по жесткому варианту, с насилием и издевательствами, обрабатывать вздумал. На каком основании, я тебя спрашиваю, мудак ты беспросветный? А если бы я не успел вовремя остановить? Ты хоть понимаешь, ублюдок, что тогда было бы?..

– Да что было бы, товарищ бригадный комиссар, – вяло, но упорно оправдывался его заместитель, уже отошедший от гневного напора начальника и нашедший для себя оправдания (сказался многолетний опыт плавания экономичным стилем «дерьмо на поверхности»). – Ну, допросили бы по-жесткому, как немецкую шпионку, так у нас и сигнал ведь есть, письменный, в деле подшит. И ничего особенного с ней не было бы: мы ведь не убивать ее собирались, а что до остального, так ничего, пережила бы… К этому делу бабы привычные…

– Сука, какой же ты выродок, – с вновь вспыхнувшей яростью и бешенством вызверился на своего подчиненного Трофимов. – А вот если бы твою мать вот так, чтобы она… пережила бы, она ведь к этому делу привычная – вон какого ублюдка-сына родила!..

Трофимов орал и ярился, потому что отчетливо понимал: больше всех в этой грязной и вонючей истории виноваты именно его подчиненные. Со столичного мерзавца взятки гладки – он просигнализировал, а там «компетентные органы» разберутся. Ему, хоть он еще и здесь обретается, даже предъявить нечего, ну, кроме того, что он тварь последняя, а вместо совести и чести в его душе давно поселились гниль и подлость, так за это не репрессируют, по крайней мере, до тех пор, пока такие вот «гнилые души» самой власти полезны…

В этом месте Трофимов неожиданно поймал себя на шальной мысли: вот узнает лейтенант Иванов про столичного хлыща и его проделки, да вдруг если встретит его здесь, на фронте, вдалеке от защитников и покровителей, вот уж конфузия для того гаденыша может получиться, изрядная конфузия, может даже и со смертельным исходом… И он, Трофимов, будет на стороне Иванова.

А вот «компетентные органы» в лице его подчиненных, вот они да, они, мало того, что облажались, так еще и натуру свою мерзкую, гнилую, во всей красе и на всеобщее обозрение выставили, а ведь люди кругом все увидели, другим рассказали и выводы свои уже сделали. Сокулка городок маленький… Как теперь дивизионный особый отдел здесь работать сможет?..

И снова Трофимова озарила неожиданная мысль: может, именно поэтому у лейтенанта Иванова в разговоре иногда прорывается столь сильная неприязнь к НКВД и армейским особым отделам? Из-за того, что в его времени все такие вот «души гнилостные порывы» отдельных тварей, просочившихся в органы и там наделенных властью судить и карать, после войны стали известны и их деяния были широко обнародованы?

Окончательно поняв, что ни объяснить, ни достучаться до стыда и совести своего подчиненного не удалось и вряд ли уже удастся, Трофимов прекратил разговор и грубо послал того… куда подальше, а сам тоскливо задумался.

«Да, похоже, не зря говорят: в двадцать лет ума нет – уже и не будет… Воспитывать таких уже бесполезно, хоть ты тресни – только карать, жестоко карать и гнать из органов поганой метлой… Конкретно же этого, вконец оскотинившегося ублюдка, моего зама, я всеми силами буду стараться из органов убрать и отправить на фронт с понижением в звании… или, может, действительно, сдать эту тварь Иванову?..

Нет, оскотиниваться сам и одновременно провоцировать на преступление Иванова я не хочу, не буду, поэтому – на передовую, в пехоту, с максимально возможным понижением в звании, а там, как бог рассудит… Но вот, что касается девчонки, Татьяну отсюда надо однозначно забирать – пусть лучше Иванов будет недоволен, что я ее с собой на войну потащил, чем оставить ее здесь, с этими «усердными дебилами». Впрочем, Иванов отнюдь не дурак – как только увидит ее лицо, так сразу и сам все поймет, вот только после этого разговор с ним предстоит тяжелый, ох и тяжелый…»

С этими нерадостными мыслями Трофимов снова отправился на узел связи, где ему предстоял второй за сегодня доклад, теперь по вновь открывшимся обстоятельствам и его планируемым дальнейшим действиям. Вот только выполнять новые распоряжения и инструкции в отношении Татьяны, в свете «мутности» тех же самых новых обстоятельств, он собирался отнюдь не бездумно…

Глава 7

Первое утро при старой «новой власти» все, как один, жители небольшого польского городка Суховоля встретили в тревожном ожидании. Да и как иначе, если накануне, незадолго до рассвета, тихая и теплая ночь конца июня вдруг наполнилась заполошной стрельбой, буханьем пушек и разрывами ручных гранат, так что все, кто воевал в империалистическую (а таких старых солдат, воевавших по обе стороны линии фронта той войны, здесь было в достатке), сразу поняли: в городе идет серьезный бой.

Вот только… кто и с кем там воюет?.. На улицу, посмотреть, не выйдешь – там комендантский час, а у нынешних германских хозяев с этим строго, пары печальных случаев всем жителям города хватило за глаза. Да и шальную пулю или осколок словить очень даже можно, поэтому тихо, но напряженно сидели по домам, за закрытыми ставнями, пытаясь побороть беспокойство и гадая, что будет дальше.

Чуть позже, когда звуки яростного боя стихли, на смену им пришел гул автомобильных и треск мотоциклетных моторов, дополненный лязганьем гусениц бронетехники, и всем местным, напряженно вслушивающимся в предутреннюю темноту, стало еще тревожнее.

Чем закончился бой?.. Кто победил?.. Если немцы, то как оно будет наутро, и не достанется ли за этот ночной бой заодно и местным?.. Ведь, как они уже успели убедиться за эти несколько дней «нового порядка», германец на расправу скор и, особо не разбираясь, вешает да расстреливает «вонючих славянских унтерменшей» и «пархатых жидов», как постоянно и с удовольствием выражается немецкий военный комендант городка по любому поводу, не особо вникая, кто тут католик, кто православный, а кто иудей…

А если в результате ночного боя победили не немцы, тогда, получается, снова Советская власть вернулась? И если так, то надолго ли?..

Она, эта самая Советская власть, хоть и была здесь совсем недолго, меньше двух лет, но для простых людей, да еще после жестокого и беззаконного польского произвола, очень даже в лучшую сторону себя проявила. Панов да местных хозяйчиков поприжала, особо рьяных кровопийц извела, рабочему человеку дышать посвободней стало. Не без давления и понуканий – это да, это было, ну так это и понятно, ведь любая власть, она того… она простому человеку не матушка родная, а скорее, отец строгий, чтобы, значит, порядки ее соблюдали, без недовольства да выкрутасов разных. Но все ж таки изрядно посвободней жить-поживать стало…

А теперь, после начала войны, после торопливого бегства местного партийного и хозяйственного начальства из города, после того, как немцы, почитай, неделю уже как свои порядки тут установили, и вот нынешней ночью их вроде как того… обратно отодвинули. Как оно теперь будет и как Советская власть к местным теперь относиться будет?..

Словом, к утру тревога и напряжение звенели в воздухе, как туго натянутая струна, а потому, как только рассвело, мужики, строго-настрого приказав своим женам и домочадцам сидеть тихо, как мышь под веником, и ставни на окнах пока не открывать, опасливо потянулись на улицы – с осторожностью оглядеться по сторонам, аккуратно, издалека, посмотреть, какой нынче флаг развевается на городской управе, да обсудить с соседями и знакомыми, как оно теперь будет и чего ждать дальше…

Командир мобильного отряда особого назначения Белостокского оборонительного укрепленного района (укрепленного пока только по названию) лейтенант Сергей Иванов, заняв один из кабинетов на втором этаже бывшего штаба 27-й стрелковой дивизии РККА, дислоцированной до войны в Суховоле, разложил на столе бумаги и, откинувшись на спинку кресла, задумался, машинально покусывая кончик карандаша, – была у него такая привычка, вроде как помогающая в размышлениях.

Позади остался суматошный ночной штурм, потом расстановка внутренних постов и дозоров, организация вокруг города оборонительного периметра, разведки, секретов, засад на подъездах и подходах, потом допрос пленных немецких радистов, склонение их к сотрудничеству… и проведение многих других неотложных мероприятий, связанных с организацией надежной обороны нового места дислокации и размещением там значительной массы войск. Конечно, многое из этого он делал не сам, распределив задачи между Сотниковым, Гавриловым, Давыдовым и старшим политруком-особистом, помощником Трофимова, но приглядывать и контролировать, а еще советовать и подсказывать пришлось изрядно – хочешь иметь толковых подчиненных, так не жалей времени объяснить и подсказать…

Сейчас, когда специально назначенные люди занялись организацией быта, подсчетом трофеев и прочими хозяйственными операциями, а сам Сергей успел помыться и позавтракать, отчего настроение приобрел совершенно благостное, наступило самое время осмыслить прошлое и подумать о будущем.

«Ну, так… Подведем некоторые промежуточные итоги моей неожиданной инфильтрации в эту параллельную историческую последовательность…

Если смотреть глобально, на уровне стратегии, то тут, как мне кажется, несмотря на колоссальную инерцию вектора исторического развития, кое-что для его изменения или, скорее, легкого искривления в нашу пользу за эти несколько дней сделать удалось.

Первое и главное – остановлено бегство трех наших армий с Белостокского выступа, начат процесс постепенного восстановления управления над отступающими частями, их сбора в районе Белостока для последующей реорганизации, перевооружения и задействования в обороне от наступающего агрессора.

Это означает, что как минимум сто пятьдесят тысяч человек, а это, если по количеству народа, как минимум десять полнокровных стрелковых дивизий, это, на секундочку, предвоенная численность всех стрелковых дивизий первого эшелона прикрытия госграницы, огромная сила, не попадут в Белостокский котел окружения, не погибнут там понапрасну и не будут взяты в позорный плен, но, будучи здесь собраны, переформированы, вооружены и обеспечены всем необходимым, смогут вновь вступить в бой и нанести врагу немалый урон. Конечно, многие из них при этом все равно погибнут, но погибнут не как беспомощные пленные, а как герои, которые дорого продали свои жизни и каждый из которых, уходя, забрал с собой немало жизней вражеских.

При этом есть и побочный эффект – многочисленные ресурсы, размещенные здесь перед войной и предназначенные для оснащения вновь формируемых дивизий из резервистов, теперь не будут брошены при отступлении и не достанутся фашистам без усилий и потерь, что называется, «на блюдечке», но могут быть использованы (и будут использованы!) для оснащения переформируемых частей и подразделений, обеспечения их всем необходимым для успешных боев.

Второе и не менее главное – нарушение графика немецкого наступления на Москву. В моей реальности фашисты взяли Минск, просто оставленный советскими войсками, 28 июня и сразу же двинулись дальше, догоняя наши войска, отступившие от Минска, не давая им ни дня, чтобы остановиться, развернуться в боевые порядки, восстановить управление и связь, да хотя бы отдохнуть день-другой от боев, подготовить новые рубежи обороны. Здесь же… сегодня уже 30 июня, а немецкие танковые и моторизованные клинья, так легко взрезавшие нашу оборону на флангах Белостокского выступа, завязли под Минском, защитники которого не оставили город и не отступили, но вместо этого ведут ожесточенные оборонительные бои. Завязли и бьются своим бронированным лбом, стачивают свои остро заточенные механизированные зубы о героизм и стойкость наших солдат, теряя боевую технику, безвозвратно теряя своих лучших и наиболее подготовленных солдат с боевым опытом, а еще – потихоньку, постепенно – теряя боевой дух и понимая, «спинным мозгом» начиная осознавать, что эта война отнюдь не будет легкой прогулкой, как до этого по Европе…

Эта задержка, помимо снижения наступательной инициативы противника, дает советским войскам в глубине Белоруссии время и возможность перегруппироваться, подтянуть резервы, закрепиться на новых рубежах обороны. А уж если Павлов решится стоять до конца, до уличных боев, методички по грамотной организации которых у него теперь есть, тогда честь ему и хвала, тогда бои за Минск могут затянуться еще как минимум на неделю, и это даст не только нашим войскам, но и руководству армии и страны дополнительное время на осмысление ситуации, восстановление связи и управления войсками по всем фронтам.

Третье – теперь командование Западного фронта не мечется в потемках, пытаясь по обрывкам информации понять, что вообще происходит, а знает картину и ближайшие планы немецкого командования как в масштабах Белоруссии в целом, так и его дальнейшие планы генерального наступления на столицу СССР. Надеюсь, эта информация уже переправлена в Москву, Сталину, а уж он, будучи талантливым управленцем, сможет, опираясь на нее, быстрее вникнуть в ситуацию и заставить верховное командование шевелиться быстрее, реагируя на эти угрозы…

Теперь спустимся пониже, на оперативно-тактический уровень, и посмотрим, что у нас тут изменилось в лучшую сторону.

Первое и основное: сейчас все танковые и механизированные силы вермахта (наиболее боеспособные и лучше всего оснащенные для прорыва обороны) завязли далеко впереди, под Минском, и оттуда будут рваться дальше: на Витебск и Могилев, потом на Смоленск, Вязьму… и потом на Москву. А оставшиеся здесь, вокруг нас, войска по всему планируемому периметру обороны – это пехотные дивизии со штатными средствами огневой поддержки в виде артиллерии на конной тяге, моторизована у них только артиллерия ПТО. Так было и в моей реальности, но там наши войска, утратив боеспособность, отступали, упирались в заранее развернутые обратным фронтом под Волковыском боевые порядки немецкой пехоты и попадали в котел окружения. А здесь именно мы встретим сжимающего кольцо окружения противника подготовленной обороной. При этом ни танков, ни штурмовой пикирующей авиации для разгрома нашей обороны у наступающей немецкой пехоты нет – они все там, под Минском. А вот у нас здесь, под Белостоком, танки есть, и при грамотном их использовании теперь уже мы сможем взрезать боевые порядки немецких войск там и тогда, где и когда это будет нам выгодно в оперативном отношении.

Кстати, насчет штурмовой авиации… Думается мне, что и тут у нас найдется, чем противника удивить. Помнится, в моей реальности были удачные примеры переоборудования всей линейки устаревших истребителей Поликарпова, от И-15 до И-153 «Чайка», в легкие штурмовики путем дооборудования их бомбодержателями и направляющими для пуска реактивных снарядов. Плюс маленькие и тихоходные, но оттого чуть слышные в небе У-2, в вариантах легкого ночного бомбардировщика. Надо будет всю эту «малую авиацию» собрать, оснастить, применять централизованно и с умом – вот тогда и посмотрим, как немчики воевать и наступать будут…

Второе: как известно из военной науки, наличие сети транспортных коммуникаций есть одно из важнейших условий эффективного размещения и своевременного перемещения войск в пределах ТВД. А поскольку наши войска не оставили Белосток, теперь именно мы, а не части германской армии, контролируем и железнодорожную, и автомобильную сеть Белостокского выступа, и это дает нам широкие возможности как быстрого маневра резервами по всему периметру обороны, так и опережающей замыслы противника переброски войск по внутренним операционным линиям для создания локального превосходства сил и средств в различных точках обороны. К примеру, один хорошо обученный и оснащенный танковый батальон или, скажем, тяжелый артиллерийский дивизион, в течение всего одних суток можно будет перебросить из Белостока в направлении Гродно, Граево, Ломжи, Бреста или Волковыска и так же быстро вернуть обратно или перебросить на другой участок периметра обороны. Причем сделать это можно будет не только по шоссе, но и по железной дороге, а это значительно быстрее, экономит топливо и моторесурс, да и перевозить можно ночью, а утром уже в бой. Тогда, в каком бы месте оборонительного периметра противник ни вклинился в нашу оборону, тамошним частям достаточно продержаться сутки – после этого им на помощь прибудет мощная танковая и артиллерийская поддержка.

Третье: помимо радиальных операционных линий мы контролируем важную рокаду, по которой можно будет строить внешний периметр обороны в сторону границы, и уже имеем на этой рокаде как минимум два перспективных узла обороны: Суховолю, как перекресток рокады и шоссе Августов – Кнышин – Белосток, и аэродром Гонендз, как важный узел переброски и снабжения войск.

И четвертое, можно сказать, вишенка на торте… В моем варианте истории наши войска, отступая с Белостокского выступа, не только оставляли врагу склады и хранилища, но и бросали по пути боевую технику, транспорт, тяжелое вооружение и многое другое. Трудно их за это винить: когда в танке нет горючего и снарядов, а к пушке или гаубице нет ни снарядов, ни лошадей – тащить это все за собой, отступая к тому же под бомбами, просто нереально. Тогда противнику достались в качестве трофеев более двух тысяч танков разных типов, более полутора тысяч орудий, более пяти тысяч минометов, а еще автотранспорт, тракторы и артиллерийские тягачи, станковые пулеметы, огромное количество стрелкового вооружения и боеприпасов, другие многочисленные военные трофеи. Теперь же, когда закрепимся здесь, мы все это найдем, соберем, отремонтируем и снова будем использовать для борьбы с немецкими войсками…

Переходим от общего к частному, сиречь к нашему мобильному отряду и его роли в истории здешней войны.

Основная задача рейда выполнена, можно сказать, на отлично – наших военнопленных мы освободили практически без потерь. Причем не просто освободили, а сразу приспособили к делу, дали возможность, как здесь говорится в официальных документах: «кровью искупить позор фашистского плена», то есть повоевать с оружием в руках, убивая ненавистных фашистов и мстя им за плен, за свои унижения. При этом, учитывая соотношение потерь, можно с уверенностью заявить, что наши бойцы смывали с себя клеймо плена именно кровью, но кровью не своей, а вражеской, что еще более ценно и полезно для нашей Родины получилось.

Конечно, впоследствии не все они выживут, ведь впереди еще долгая война и много кровопролитных сражений… Но, даже если многие из них в дальнейшем погибнут, они погибнут не беспомощными, несчастными людьми, доведенными до скотского состояния в немецком плену, нет, они погибнут в бою за свою Родину, уничтожив до этого немало врагов, и, даже погибая, они будут знать, что их смерть не напрасна.

А те, кто выживет, потом, после войны, не будут мыкаться по уже нашим лагерям, «искупая вину перед Родиной», – и за это, кстати, огромная благодарность нашему «главособисту», куратору отряда бригадному комиссару Трофимову. Он, несмотря на все сложности и возможные неприятности лично для него, понял и принял мои доводы, согласился с изменением первоначального плана, разрешил, хотя и попадет ему за это от начальства, скорее всего. Настоящий комиссар и достойный человек, побольше бы в органы таких…

Что еще?.. По пути за пленными мы весьма изрядно приросли личным составом, причем качественным, состоящим из битых войной настоящих бойцов, пусть и отступавших под давлением обстоятельств, но ни оружия не бросивших, ни боевого духа и желания сражаться не потерявших. Это на сегодняшний день самый ценный ресурс, можно сказать, крепкий и надежный костяк, на который можно быстро нарастить «мясо» из молодых или менее стойких бойцов, которым будет на кого равняться и с кого брать пример в бою. Это тоже есть гут…

Дальше, как я и говорил Трофимову, покатился снежный ком с горы. Набрав инерцию успешных боевых действий и побед, мы потом достаточно легко и без больших потерь захватили ценный в тактическом отношении аэродром в комплекте с годными к немедленному использованию немецкими самолетами, а потом и очень важную в оперативно-тактическом отношении Суховолю, и при этом снова, как тот самый ком во время движения, приросли личным составом, включая особо ценных сейчас специалистов довоенной подготовки, а также боевой техникой, транспортом, вооружением, боеприпасами… и много чем еще, что существенно усилит нас и, соответственно, ослабит противника…

Особенно много ценных трофеев нам досталось именно здесь, в Суховоле. Их, конечно, еще сортировать и считать нужно будет, но уже сейчас можно сделать некоторые оценочные выводы.

Помимо нашего пленного медсанбата, а нужда в медиках на этой кровавой войне будет постоянной, здесь еще и довоенные запасы нашей стрелковой дивизии, на которых можно как минимум полк сформировать и оснастить.

От разбитого немецкого батальона тоже осталось немало – имущество, вооружение, боеприпасы, да еще от бронеразведывательной роты, раздерганной и разбитой нами по частям, здесь осталась техника ее тыловых подразделений (ремонта и обеспечения), включающая, помимо обычных грузовиков, еще легкий полугусеничный тягач, а также двух- и трехтонные полноприводные автомобили-вездеходы; они почти новые, все в отличном техническом состоянии и нашему отряду особенно полезными будут.

А еще – это уже сами немцы постарались – сборный пункт нашей боевой техники, транспорта и вооружения (включая и артиллерию), которую захватчики стаскивали сюда со всей округи с целью ремонта и дальнейшего использования. Колесная броня, гусеничная броня, включая даже несколько новейших Т-34, гусеничные же тягачи артиллерии и сама артиллерия, вплоть до тяжелых 152-миллиметровых пушек и гаубиц, а уж легких 76-миллиметровых полковых пушек и средних 82-миллиметровых минометов – их, как говаривал кот Матроскин, просто завались. Вот мы и используем…

Кроме того, сборный пункт ремонта и восстановления техники уже немецкой – поврежденная колесная броня, неисправный автотранспорт, колесные и полугусеничные тягачи, мотоциклы, всякие другие полезности вроде прицепов, тележек, цистерн и прочего. А для ремонта и восстановления всего этого – специальное ремонтное подразделение с высококвалифицированным техническим персоналом и полным комплектом станочно-слесарного оборудования на автомобильном ходу (по типу наших ПАРМов). Если, помимо техники, получится и самих ремонтников по специальности использовать, тогда трофеи можно захватывать все подряд и в любом состоянии, а вся наша трофейная техника всегда на ходу и в полном порядке будет.

Ну, и ресурсы самого городка, опять же… Городская больница, автобаза с ее автопарком и ремонтными мастерскими, местная МТС с ее тракторным парком, да хоть та же городская конюшня со своими «лошадиными силами», – при умном подходе все пригодится, все в дело пойдет, а уж старшина Авдеев умный подход обеспечит, в этом я ни секунды не сомневаюсь…

Далее – «взгляд в будущее», или, иначе говоря, поиски ответа на сакраментальный вопрос: что нам со всем этим счастьем теперь делать? Ибо прибарахлились мы знатно, как говорится, дай бог каждому. Теперь бы все это суметь сохранить… Впрочем, это сейчас задача не главная и вообще не наша, за это теперь пускай у старшего командования голова болит: как, куда и чем все это добро вывозить. Наша главная задача – не допустить, чтобы все отбитое у гитлеровцев им же обратно и досталось.

Нет, то, что и Суховолю, и аэродром, и рокаду в целом теперь надо будет держать и противнику не отдавать – это и так понятно, это не обсуждается даже. Вопрос в другом: как именно мы будем это делать? Или, слегка перефразируя гастрономический монолог профессора Преображенского из булгаковского «Собачьего сердца»: нужно не только знать, что именно оборонять, но и как оборонять, какими силами… и что при этом говорить (то ли «хенде хох» и «сдавайся, фриц», то ли «пи…ц вам всем, фашистские ублюдки – сегодня пленных не берем»).

Вот, к примеру, оборонять саму Суховолю, именно как населенный пункт, нам никакой пользы не будет, а даже наоборот, только вред один. В том смысле, что мощной и надежной ПВО у нас здесь нет, а если немецкая пехота, отчаявшись отбить город самой, выпросит-таки у начальства авиацию (сначала пи…лей за то, что сами не справились, а потом и авиацию), так тогда, после одного-двух-трех массированных налетов, от города останутся одни развалины, а это и нам совсем не нужно, и местным жителям лишний повод Советскую власть потом не любить. Соответственно, войска из города надо отводить, рассредоточивать и маскировать по окрестным лесам, да и рубежи обороны тоже строить не в городе, а на подступах.

А вот с аэродромом такой номер не пройдет – там, помимо охраны и обороны подходов-подъездов, нужно будет именно сам аэродром беречь и защищать, причем с воздуха особенно бдительно, потому как фашисты, осознав, что потеряли, навалятся на него всем скопом и со всех сторон.

Сейчас там пока тихо, но это именно пока, до тех пор, покуда немецкие штабисты не осознают трагичные для них изменения оперативной обстановки и не начнут кидать туда резервы, постепенно увеличивая их мощности. И за эти сутки-двое тишины, пока они там соображают, оборону аэродрома нужно основательно укрепить личным составом, артиллерией, бронетехникой и обязательно дополнительной ПВО. На первое время усилим ее нашей счетверенной пулеметной установкой «максимов» на базе трехосного ГАЗ-ААА, захваченной на польском хуторе, а там, глядишь, и мобильные пулеметные установки на шасси танков Т-26 подоспеют, и тогда за нашу огневую мощь, хоть по самолетам, хоть по вражеской пехоте, можно уже не переживать. Кстати, надо бы мне и самому в ближайшее время туда проехаться, осмотреться более тщательно, а то вчера, в суматохе, не до того было.

Так, с обороной города и аэродрома разобрались – остается что? Правильно, остаются дороги, которые, с учетом лесисто-болотисто-речных особенностей местного ТВД, являются единственными путями, по которым противник сможет перебросить сюда значительные силы и тяжелое вооружение. Ибо, если без дорог, если только пехотой, пробираясь через леса и болота – тогда не страшно, тогда, как известно, атакуй, не атакуй – все равно получишь… негативный результат. Вот только немцы отнюдь не дураки, значение и важность дорог понимают значительно лучше, чем в нашей армии сейчас, и потому за местные дороги будут цепляться жестко, упорно.

Почему?.. Потому, что практически сразу от Суховоли в сторону границы идет густой, местами заболоченный, лесной массив, и по нему протекает река Бебжа с крупными и мелкими притоками. Сам массив огромен как по ширине, так и по протяженности, после войны из него сделают Бебжанский национальный парк. Этот лесной массив перекрывает немецким войскам движение от границы на огромном участке от Гродно до Осовца, и на этом протяженном участке имеются только три пути в глубину нашей территории: две комбинированные (железнодорожные и автомобильные) магистрали по краям (от Августова на Гродно через Домброво и от Граево на Белосток через Осовец) и примерно посередине еще одна автомагистраль – как раз то самое шоссе Августов – Белосток, которое идет именно через Суховолю и которое мы захватом Суховоли перекрыли.

К слову сказать, именно по этому шоссе сюда, в Суховолю, немцы планируют вскоре перебросить из Августова свой передовой пехотный полк, первый батальон которого мы только что разгромили и который нам предстоит помножить на ноль окончательно. Слава богу, время для подготовки у нас есть – при ночном штурме специально выделенные группы блокировали батальонный узел связи, и сигнал о нападении в полк не ушел, а потом немецкие батальонные связисты, которые тоже оказались людьми интеллигентными, понимающими и желающими еще пожить, легко пошли на сотрудничество и теперь дежурят на узле связи вместе со связистами нашими, а также в сопровождении Иннокентия, знающего язык, чтобы на все запросы сверху бодро отвечать: «Все хорошо!»

Возвращаясь к дорогам… Все три магистрали соединяются между собой в единую сеть той самой рокадой Гродно – Суховоля – Осовец – Ломжа, которую мы перекрыли захватом Суховоли, и, соответственно, отбивать эти магистрали фашисты могут (и, скорее всего, будут) сразу с трех сторон: от границы и с флангов, по рокаде. А нам, таким образом, упомянутые шоссе предстоит с трех указанных направлений охранять и оборонять, причем оборонять до последнего, иначе все планы и потуги удержаться в этом районе обречены на неудачу. Трудность здесь в том, что организовать надежный контроль и эффективную оборону дорог, как и любых протяженных транспортных коммуникаций, гораздо сложнее, чем построить оборону локальных участков ТВД, и к тому же для этого требуется гораздо больше сил и средств.

Итак, прикинем, соответствуют ли наши желания нашим возможностям…»

Размышления Сергея на тему «как держать дороги» самым беспардонным образом прервал неожиданный стук в дверь.

– Разрешите, товарищ лейтенант? – сунулся в кабинет слегка запыхавшийся посыльный. – Там это… местные пришли, в смысле, делегация от местного населения. Спрашивают, как бы им наше самое главное начальство повидать, то есть вас, и вопросы по дальнейшему житью-бытью да по хозяйству разъяснить.

«Вот это попадос!.. – только и смог мысленно воскликнуть ошеломленный Сергей. – В натуре, никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу…»

Глава 8

«…Да, вот это я вляпался, по полной вляпался, по самый хохолок».

Отослав посыльного со словами «Не время сейчас, позже», Сергей задумался.

«Я же в нынешних реалиях гражданской жизни и тонкостях здешней системы государственной власти, что называется, ни ухом, ни рылом. С первого дня здесь общался только с военными, да и то очень ограниченно, всего несколько человек меня знали, и про секретность да про лишние вопросы им напоминать не надо, все под подписками. Потом, в рейде, все общение с местными и гражданскими на себя Трофимов взял, а мои бойцы к незнакомым словечкам и выражениям уже попривыкли, да и круг общения, опять же, узок был, без языкатых балаболов. А теперь… Что я им буду говорить, как отвечать на все их вопросы? Я же сразу спалюсь, стоит мне только рот открыть!

Вот и первая моя серьезная ошибка – не надо было отправлять Трофимова в Сокулку, он бы тогда все вопросы от местного населения с легкостью разрулил, да еще и митинг с агитацией «за Советскую власть» попутно провел бы, к обоюдному удовлетворению сторон.

С другой стороны, а кого тогда в Сокулку было отправлять, если только бригадный комиссар полностью в теме и только он может начальству докладывать?

А потом еще местные партийные товарищи говорят, что незаменимых у нас нет. Вот, пожалуйста, нате вам – Трофимов и там, и тут необходим!

И что теперь делать? Послать делегацию местных в жопу? Рискованно, в том смысле, что игнорировать мирное население и тем самым настраивать его против новой администрации в лице советских войск категорически нельзя. В то же время разъяснения текущего момента в моем исполнении могут принести больше вреда, чем пользы, и мало того, что сам опозорюсь, так еще и Трофимова под монастырь подведу.