1941 – Туман войны

– Товарищ генерал-лейтенант, а я как раз к вам собирался, доложить, что дальний дозор на шоссе Командира встретил, и примерно через четверть часа он будет здесь, – невозмутимо доложился Авдеев. – Что же касается этого неряхи, нет, конечно, это я так, для пользы воспитания, краски немного сгустил, чтобы того здоровенного кабана проняло. Так-то он парнишка неплохой – из бывших пленных, что мы вчера у немца отбили, в бой идти добровольцем вызвался и воевал храбро, в атаке на немцев словно яростный пес бросался. А его оплошка по внешнему виду – так он в отряде всего ничего, еще и двух дней не прошло, вот и не привык пока, что у нас с гигиеной строго и командование помывку да стирку личного состава на последнюю очередь не ставит. Ничего, как обвыкнется немного, справный боец будет…

Глава 14

– Товарищ генерал-лейтенант, а может, все-таки самолетом и сразу в Белосток?..

– Нет, лейтенант, женщин, детей и стариков вместе со всеми моими помощниками отправляйте, а я пока здесь останусь… Посмотрю, понаблюдаю…

Сергей с огромным трудом удержался, чтобы не сплюнуть от досады – вот не зря говорили древние насчет осторожности в своих желаниях, ибо они могут исполниться… в том смысле, что он активно искал Карбышева, нашел его и тем самым принял на себя определенную ответственность за его дальнейшую судьбу, а тот… Вот не хочет он в тыл, в безопасность, хочет именно на передовой, лично и собственными глазами, сражение с немцами на заранее подготовленных позициях понаблюдать.

Первым чувством Сергея, когда он прибыл на аэродром и узнал, что Игорь Петров в своем разведпоиске нашел-таки Карбышева, была чистая, светлая радость. Радость оттого, что теперь этот сильный духом и достойный во всех отношениях талантливый генерал, отдавший всю свою жизнь служению Родине, не сгинет в застенках фашистских концлагерей после долгих лет пыток и издевательств, что теперь его жизнь и судьба пойдут по другому пути: по-прежнему безусловного служения Отечеству, но без мучений и преждевременной смерти. Он и искал-то его, по большому счету, именно потому, что знал о нахождении Карбышева в начале войны именно здесь, на местном театре военных действий, и имел шанс его найти своими возможностями, а значит, спасти хорошего человека и истинного патриота России от плена и смерти в этом плену.

Варианты использования генерал-лейтенанта на благо Белостокского оборонительного района, путем задействования его энциклопедических знаний и огромного боевого опыта военного инженера-фортификатора, замелькали в мыслях уже потом, и все они выглядели как приятный бонус и великолепные перспективы, если Карбышев согласится принять на себя организацию и руководство всеми инженерными подразделениями намечающегося укрепрайона.

Вот только для этого было крайне желательно убрать пожилого генерала с передовой подальше – туда, где он сможет спокойно и в безопасности заниматься любимым делом инженерного оборудования оборонительного плацдарма, попутно передавая свой опыт и знания старательным ученикам. А здесь как раз и удачная оказия подвернулась: сегодня в ночь освобожденные на аэродроме из плена «Сталинские соколы» трофейные «юнкерсы» под Белосток перегонять будут, вот Сергей сразу и прикинул, что этими самолетами и беженцев, что с Карбышевым пришли, и его самого, вместе с его помощниками, можно будет вполне безопасно в тыл переправить.

Но здесь и возникла проблема: Карбышев, зацепившись за развитую полевую фортификацию на оборонительных позициях аэродрома, ни в какую не хотел улетать, желая лично оценить эффективность построенной обороны.

Оно бы и ладно, все равно ничего здесь фашиствующим ублюдкам не обломится, окромя широкомасштабных пи…лей, – но вот как он потом, самостоятельно, отсюда до Белостока добираться будет?

«…Получается, за ним чуть позже сюда еще раз ехать придется, и потом, уже с ним, в Белосток? Но отсюда в Белосток прямой дороги нет, надо будет тогда либо возвращаться обратно в Суховолю, и потом оттуда по шоссе, либо ехать дальше по рокаде, до Осовца, и оттуда потом поворачивать на Белосток, но Осовец сейчас штурмуют немцы, и там их до черта…

Нет, тема про Осовец и его освобождение однозначно стоит в планах, поскольку тут тебе и наши предвоенные запасы, и трофеи, и еще один важный узел обороны по рокаде, и перекрытие второго магистрального шоссе от границы… Да и морально-политические мотивы никуда не делись – крепость Осовец, овеянная славой героической обороны и «атаки мертвецов» еще в Первую мировую войну, это самый сильный сейчас (пока советскому народу неизвестно про героическую оборону Брестской крепости) наглядный пример, символ мужества и боевой стойкости русской армии, поэтому негоже ее в грязных фашистских лапах оставлять, как, кстати, и Брестскую крепость с ее гарнизоном, все еще сражающимся в полном окружении.

Но это все чуть позже, потому что для этого и сил со средствами огневого поражения значительно больше нужно будет собрать, и планирование операции обеспечить… И, кстати, Карбышев тут тоже сможет помочь, потому что он особенности местности и здешних долговременных оборонительных сооружений по личному опыту еще той войны очень хорошо знает.

А вот прямо сейчас планы войны совсем другие, и повторный возврат на аэродром, за генералом, в них никак не вписывается. Попробовать еще раз?..»

Карбышев, старательно подавляя добродушную, чуть лукавую улыбку, с большим интересом наблюдал за отголосками эмоций на лице удрученного лейтенанта Иванова, ожидая, какие еще тот придумает аргументы, чтобы снова попытаться уговорить его отправиться в тыл.

Этот лейтенант ему глянулся сразу, с первой минуты общения, и к заочной приязни добавилась симпатия очная, к тому же явно взаимная. Может, это произошло оттого, что Карбышев ясно увидел: ему здесь действительно рады, и радость эта искренняя, без задних мыслей, без корысти и притворства – простая человеческая радость. А может, потому, что Карбышев, заглянув в глаза лейтенанту, неожиданно для себя увидел там не наивный взгляд неопытного, только совсем недавно из училища, молодого командира, нет – он увидел глаза много повидавшего и пережившего, не раз побывавшего в бою воина и многоопытного командира, с которым можно будет говорить на равных, на одном уровне понимания сложных и не всегда объяснимых событий этой войны.

Познакомились, лейтенант Иванов коротко доложил оперативную обстановку как на Белостокском выступе в целом, так и в зоне боевых действий его отряда. И тогда же, практически сразу, сделал первую попытку уговорить его лететь в Белосток, что в намерения Карбышева пока не входило – он хотел посмотреть хотя бы первый бой. А в Белостоке, в плане первоначальных мероприятий по организации системы военно-инженерного обеспечения оборонительных рубежей, пока и его помощники справятся – тем более что сами оборонительные рубежи еще даже не определены и только формируются по фактам боестолкновений советских и немецкий войск на некоем плацдарме, имеющем весьма размытые границы.

Получив отказ, Иванов не стал настаивать, вместо этого извинился и перед дальнейшим разговором попросил немного времени, чтобы сначала уладить срочные дела, ради которых он прибыл (а также, как подозревал сам Карбышев, чтобы придумать и продумать новые доводы для уговоров). Это многоопытный генерал тоже отметил ему в плюс: сначала дело, потом разговоры. Конечно, разрешил, а сам отправился следом – понаблюдать вживую, какой из лейтенанта Иванова командир, ему было очень интересно.

Срочными делами лейтенанта оказались прибывшие вместе с ним средства усиления в виде артиллерии и броневиков – последних Иванов притащил с собой изрядно: шесть новейших пушечных БА-10М и десяток легких пулеметных БА-20. К ним в довесок, так сказать, в «комплект поставки», шли без малого полтора десятка мотоциклов, как трофейных немецких, из них пара с колясками, пулеметных, так и отечественных – весьма неплохих и надежных легких разведывательно-связных Л-300.

И здесь лейтенант Иванов снова удивил – мало того, что он, несмотря на наличие в Суховоле изрядного количества отбитых у противника советских танков (Карбышев про обильные трофеи уже знал из его доклада), лейтенант явно отдавал предпочтение колесной броне, и это было странно, потому как шло вразрез с предвоенными воззрениями на повсеместную и доминирующую роль танков в составе всей бронетехники Красной армии (оттого и наклепали их перед войной совокупно более десяти тысяч). Так еще и командовать всей этой колесной броней, которой, с учетом уже имеющихся в обороне аэродрома машин, набиралось больше, чем на автоброневую роту, Иванов определил… всего лишь молоденького старшего сержанта. И это при том, что среди освобожденных пленных было немало командиров в лейтенантском звании…

Что касается прибывшей с лейтенантом артиллерии, она вся почему-то оказалась трофейной и была представлена шестью немецкими 75-миллиметровыми легкими пехотными орудиями, по классу и калибру сходными с советскими 76-миллиметровыми полковыми пушками, а также двумя немецкими 81-миллиметровыми минометами, что тоже вызвало недоумение, ведь в Суховоле хозяйственные немцы успели собрать изрядное количество брошенной при отступлении советской артиллерии.

Карбышев смотрел, слушал, осмысливал и готовился удовлетворить свое любопытство в долгом, интересном общении. При этом для себя он уже решил, что перед разговором надо как-нибудь сблизить, выровнять уровни общения, потому как слишком неравные статусы простого лейтенанта и генерал-лейтенанта доверительности в разговоре отнюдь не способствуют…

Он уже заметил, что лейтенанта Иванова в отряде избегают называть по его невеликому званию и частенько именуют просто «Командир», произнося это слово как имя собственное, а сам лейтенант против такого… послабления субординации отнюдь не возражает, но ему подобное обращение к Иванову было невместно. Можно, пожалуй, попробовать применить опыт и традиции старой русской армии, где в определенных случаях для неформального общения существовала команда: «Без чинов…»

Вот только сначала надо мягко избавиться от настойчивых попыток лейтенанта обеспечить безопасность самого Карбышева путем отправки его в тыл. Иванов сделал уже два захода, каждый раз приводя новые аргументы. Сейчас, наверное, попытается в третий раз, и, пожалуй, хватит на этом… Но надо мягко, аккуратно, чтобы зря не обижать человека – не для себя ведь старается и не за себя переживает…

– Товарищ генерал-лейтенант, ну вы поймите…

– Нет, нет и еще раз нет, товарищ лейтенант, – добродушно улыбнулся Карбышев, – вы меня не убедили, а потому «юнкерс» сегодняшней ночью полетит в Белосток без меня. И вот что, давайте-ка мы с вами, в неофициальной обстановке, будем общаться без чинов, а то за всеми этими уставными обращениями ненароком и саму нить беседы потерять можно. Вас ведь, если я не ошибаюсь, Сергеем Ивановичем именуют? Вот и прекрасно, а мое имя и отчество вам тоже известно. Так вот, Сергей Иванович, повторюсь – в тыл я сегодня не полечу, очень уж тут у вас интересно все для обороны устроено, я бы даже сказал – в лучших традициях военно-инженерной науки. Вот мне и любопытно будет посмотреть, как немцы не нашу пехоту в чистом поле, а хорошо подготовленные оборонительные позиции штурмовать попробуют, как им такое понравится… и во что обойдется.

Сергею стало окончательно ясно, что переубедить Карбышева он не сможет: тот, по каким-то своим причинам, уперся и ни в какую не желает улетать в штаб группировки. А значит, и настаивать дальше бесполезно, только зря время терять.

«Жаль, очень жаль! Это был бы самый простой и самый безопасный способ эвакуации… Ладно, оставим пока, не будем попусту нервировать старого заслуженного генерала. А вот некоторые его иллюзии надобно разъяснить…»

– Вполне понимаю ваше любопытство, товарищ ген… Дмитрий Михайлович, да только никаких крупных атакующих сил противника вы здесь еще день-два как минимум не увидите. Да и позже, вряд ли тут что-нибудь особо для вас любопытное или интересное происходить будет.

– Вот как, Сергей Иванович? И почему же это, скажите на милость?

– Да потому, что этот аэродром – слишком важный в оперативно-тактическом отношении объект, чтобы вокруг него соревнование пехотных тактик устраивать и противнику атакующую инициативу отдавать. Вследствие чего рокаду, то есть единственное здесь шоссе, по которому для атаки аэродрома можно подвезти хотя бы легкие стопятимиллиметровые гаубицы на конной тяге, не говоря уже о тяжелой артиллерии, мы перекрыли в обе стороны и их артиллерию сюда не пустим. Танков, чтобы подойти по окрестным лесам и болотистым лугам, у немцев в пехотных дивизиях нет, а колесные броневики их разведбатов, опять же, пойдут по шоссе, где их наши пушечные БА‑10 встретят… и там же и оставят, в виде металлолома. Остается только штурмовая авиация, но ее когда еще с направлений главных ударов снимут, если вообще снимут, ибо этот аэродром, при всем его оперативно-тактическом значении, все же отнюдь не Ватерлоо, не настолько важное поле битвы, чтобы сюда авиацию, заранее расписанную для других, гораздо более важных задач привлекать. А сама немецкая пехота, в одиночку, пусть даже используя свои штатные семидесятипятимиллиметровые пехотные орудия и восьмидесятиодномиллиметровые минометы, которые они смогут припереть на собственном горбу, против наших позиций, усиленных броней и такой же артиллерией, которую я сюда только что привез, это, как говорят в Одессе, «не делайте мне смешно». Ну, и на что тогда вам тут будет любопытно смотреть?

– Гм, Сергей Иванович… Это получается, вы решили противника на подходе к аэродрому раздергивать и его средства усиления еще на марше выбивать… Разумно, очень разумно. Тогда у вас получится оборона с элементами активных, маневренных действий… Прямо по Свечину, хотя его идеи в области организации активной обороны, как и сама концепция стратегической обороны, в нашей армии не приветствуются… Если так и если у вас все получится, – а вы, похоже, непоколебимо уверены, что вашим бойцам это полностью удастся, – тогда, действительно, ничего интересного здесь, в окопах, кроме самого факта нашей победы, я не увижу, потому что самое интересное будет происходить там, на дороге… Но тогда некоторые ваши решения по строительству земляных оборонительных сооружений мне представляются несколько избыточными… Вот взять, для примера, «двухэтажный» танковый окоп… Он, как мне кажется, для очень серьезного боя предназначен, да и по трудоемкости трех обычных стоит, а тут, как вы утверждаете, серьезных боев не предвидится. Или все же?..

– Нет, Дмитрий Михайлович, не предвидится… По крайней мере, неделю не предвидится, как минимум. А что до танкового окопа, то признаюсь вам – он действительно именно здесь и сейчас не особо нужен, хватило бы пары разнесенных по фронту обороны простых окопов, по башню. Как не особо пока нужны и верхние перекрытия на ходах сообщений, перекрытия щелей, глубокие полукапониры для артиллерии, которые сейчас будут рыть мои бойцы. Хватило бы простых орудийных окопов с запасными позициями. А все эти излишества – они для тренировки и обучения, чтобы мои бойцы, пока время есть и противник не давит, потренировались в том, «как надо»: как должно готовить оборонительные позиции и качественно зарываться в землю. Это и им в опыт да в мастерство, и тем, кто нас вскоре здесь сменит, наглядное пособие по правильной фортификации рубежа обороны. Да и в бою потом, когда увидят, насколько собственных потерь меньше и воевать удобней, сразу в голове правильным образом отложится, а то не любит пока наша «самая наступающая» армия окапываться.

– Это да, Сергей Иванович, это вы абсолютно правильно отметили – не любит… А вот скажите мне, почему тогда и для броневиков такие же глубокие окопы, как для танка, не отрыли? Или просто времени да сил не хватило?

– Нет, Дмитрий Михайлович, тут другие причины. Вы ведь уже обратили внимание, насколько здесь грунты водонасыщенные? Вон, даже в пехотных окопах, не будь там водосборных колодцев и подстилающей решетки из жердин, бойцы уже хлюпали бы сапогами по воде или жидкой грязи. Танку Т-40 пофигу… извините, я хотел сказать – ему все равно, он гусеничный и своими гусеницами, да еще по настеленным бревнам, легко и быстро, хоть на среднюю площадку, хоть совсем из окопа выскочит. А вот с колесной броней такой способ не пройдет – там, даже если только по башню в землю зарывать, не менее двух метров глубины понадобится, а это значит влага и грязь на дне окопа, и тогда, даже с их штатными «типа гусеничными» цепями «Оверолл» на задних колесах, велика вероятность буксования на мокрых и скользких бревнах, то есть выкарабкиваться из таких окопов колесная броня будет «медленно и печально», а нам это совсем не подходит. Вторая причина вытекает из первой и заключается в том, что при глубоком окапывании броневиков теряется их главное преимущество перед гусеничной техникой – скорость и маневренность на ровных маловодных грунтах. А вот так, с использованием неглубоких сухих окопов, деревоземляных обваловок и сменных позиций, мы получаем и хорошую защиту в бою, и свободу маневра, как в том же бою, так и после боя, для возможного преследования отступающего противника или быстрого выполнения каких-либо иных задач на выезде.

Кстати сказать, при использовании окопов или таких вот деревоземляных обваловок пушечные бронеавтомобили, с их более тонкой броней, по боевой эффективности в условиях оборонительного боя ничем не уступают нашим легким танкам – это и в боях за Халхин-Гол было отмечено, и я лично, уже здесь, на этой войне, удостоверился.

– Интересно… – задумчиво пробормотал Карбышев. – Я, признаться, так глубоко в нюансы защитных сооружений для колесной бронетехники не погружался, она по нормативам все больше для разведки предназначена, а там окопы как-то не особо и востребованы были. И вот, кстати, еще о броневиках! Я уже успел заметить, что вы, Сергей Иванович, отдаете явное предпочтение именно колесной броне, в то время как основой бронетехники во всей Красной армии является именно гусеничная, сиречь танки. К тому же вы сами, совсем недавно, докладывали, что в Суховоле, на сборном пункте советской техники и вооружения, было захвачено изрядное количество советских танков, многие из которых можно достаточно быстро отремонтировать и использовать в бою. И экипажи для них, из числа бывших пленных, в том числе задействованных немцами для ремонта собранной бронетехники, сформировать несложно. А с собой привели только колесную броню… Этому есть какое-то рациональное объяснение, или вы просто очень любите боевую технику на автомобильном ходу?

– Знаете, Дмитрий Михайлович, в Красной армии вообще, на мой взгляд, излишне увлеклись танками, – недовольно проворчал Сергей, словно не замечая того недоуменно-удивленного взгляда, с которым воззрился на него Карбышев, – вместо того, чтобы создавать инфраструктуру их боевого использования, технической эксплуатации и ремонта в боевых условиях. В результате Красная армия имеет чертову прорву танков, но не имеет ни бронетранспортеров, ни самоходной артиллерии, ни самоходных зениток на гусеничном ходу, ни бронированных ремонтно-эвакуационных машин на танковой базе, страдает от крайне недостаточного количества специализированных гусеничных арт-тягачей и столь же недостаточного наличия подвижных ремонтных авто-танко-тракторных мастерских… А у немецкой армии все это есть, вот и воюй потом с ней, одними танками… Да и сами танки… Наклепали огромное количество одинаковых по классу, но разных по конструкции, запчастям и эксплуатационным расходникам машины, вот и бросаем их теперь при отступлении, потому что либо не умеем или не можем быстро отремонтировать, либо нет нужных запчастей и требуемого сорта топлива, моторного масла…

К слову сказать, танки вообще не панацея – главными средствами достижения победы в сухопутной армии всегда были и будут пехота и артиллерия, особенно артиллерия, которая, как известно, «Бог войны». А танки – они, хороши именно во взаимодействии с пехотой и артиллерией, но никак не в виде самостоятельного средства организации боя. Немцы это еще до войны очень хорошо поняли – достаточно посмотреть на штатный состав их танковой дивизии, где сейчас имеется всего один танковый полк, причем это полк двухбатальонного состава. Остальные части немецкой танковой дивизии – это два моторизованных пехотных полка (тоже двухбатальонного состава), полнокровный артиллерийский полк с наличием тяжелой артиллерии и средств мехтяги, мотоциклетный и разведывательный батальоны. Получается, основа ударной мощи их танковой дивизии вовсе не танки, а именно пехота и артиллерия, способные обеспечивать боевую работу танков.

У нас же… мало того, что штат танковой дивизии составлен ровно «наоборот», то есть включает в себя два танковых и всего один моторизованный пехотный полк, так все это еще и в теории, а вот на практике – танки действуют сами по себе, без поддержки пехоты и артиллерии, полк которой по штату тоже есть, но ни пехоту, ни артиллерию нечем за танками или вместе с ними перемещать… Потому и горят наши танки в бою, как спички, зачастую безо всякого толка…

– Кхм, однако, – оторопело пробормотал Карбышев и машинально оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости особо любопытных и крайне ненужных сейчас глаз и ушей. – Вы, Сергей Иванович, выражаетесь довольно неосмотрительно, да и откуда такие… неосторожные высказывания в области бронетехники? Вы ведь, насколько я понял, по военному образованию командир именно пехотный, да и звание у вас, не сочтите за попытку унизить или обидеть, крайне невелико, чтобы в таких вещах глубоко разбираться…

Сергей, который давно уже принял решение открыться и все о себе Карбышеву рассказать, – если уж ему, не сломавшемуся в пыточных застенках лагерей смерти, не доверять, тогда кому вообще? – сейчас не особо сторожился и потому только улыбнулся на осторожную попытку старого генерала предостеречь его от вредной для здоровья критики Красной армии.

– Поверьте, Дмитрий Михайлович, я знаю, о чем говорю, и чуть позже, сейчас не время и не место, у вас будет возможность в этом убедиться. А сейчас – просто поверьте на слово… Так вот, возвращаясь к танкам и колесной броне: каждый вид броневой и вообще всей боевой техники имеет свое предназначение и особенности использования. И перефразируя высказывание Козьмы Пруткова про людей, оный вид боевой техники, будучи использован на своем месте, то есть по своему предназначению, наибольшую пользу принести может. В контексте сказанного – пушечные броневики на дорогах гораздо эффективнее всех наших легких танков, включая колесно-гусеничные, серии «БТ», то есть быстроходные танки (вот уж извратились наши конструкторы на ниве подражания малоумным идеям!), поскольку, имея ту же огневую мощь (сорокапятимиллиметровую танковую пушку) и лишь чуть более тонкую броню, значительно превосходят танки по скорости. А план удержания рокадного шоссе на участке от Суховоли до Осовца основан именно на высокой скорости переброски наших сил в пределах указанного участка шоссе. Чуть позже я вам его детально обрисую.

Ну, и еще момент, если уж разговор зашел о моих предпочтениях… Вы совершенно правы, Дмитрий Михайлович, нравятся мне наши пушечные броневики. Нравятся не только своими боевыми характеристиками, но и эксплуатационной надежностью, легкостью в техническом обслуживании и ремонте. Они ведь, как вы справедливо отметили, на автомобильной базе созданы, а значит, и с запчастями для их ремонта проблем нет, и сам ремонт гораздо проще, да и особая квалификация ремонтного персонала сверх обычного уровня не требуется. Особенно мне нравится последняя модификация, БА10М – этот броневик, по совокупности своих боевых и технических качеств, любому нашему легкому танку фору даст, если полное бездорожье не учитывать. Это, конечно, при условии грамотного применения, а если броню бездумно в неподготовленные атаки бросать или также бездумно, без выбора позиции, без окапывания, в обороне использовать, так тогда без разницы, танки или бронемашины: и тех, и других в бою одинаково быстро уничтожат…

– Вижу, Сергей Иванович, что в вопросах боевого применения бронетехники, в том числе колесной, вы разбираетесь очень хорошо. Поэтому, пожалуй, я действительно пока буду верить вам на слово. Но вот еще вопрос касательно броневиков: их тут больше, чем на полнокровную автоброневую роту, даже с некоторым избытком, а командовать ими всеми, как я видел, вы ставите всего лишь старшего сержанта. Что, никого постарше званием не нашлось?

Сергей оглянулся, отслеживая взгляд Карбышева, и увидел вдалеке Гаврилова, который, будучи в дороге «залит под пробку» инструкциями и тактическими схемами, сейчас собрал командиров бронемашин и проводил с ними занятие по тактике. Немного понаблюдал за его быстрой, азартной жестикуляцией, иногда перемежаемой ограниченно цензурными, а то и вовсе нецензурными выражениями на «русском командном», и, удовлетворенно улыбнувшись, повернулся к собеседнику.

– Видите ли, Дмитрий Михайлович, кажется, Наполеону приписывают выражение – за точность не поручусь, но смысл его такой: «Каждый французский солдат носит в своем ранце маршальский жезл». Это якобы потому, что он не стеснялся выдвигать в командиры достойных, не ставя при этом на первое место их звания, должности, происхождение и близость к трону. А вот в нашей армии бытует другая поговорка: «Наказание невиновных, награждение непричастных». Она, хоть и весьма юмористически, но довольно точно отражает тенденцию поощрять и выдвигать не тех, кто заслужил или достоин, а… по другим критериям. Бывают, конечно, исключения – те же дворяне и офицеры Петра Великого, выдвинутые им из низших социальных групп за свои способности, но это именно исключения, которые, как известно, лишь подтверждают правила. Менялись времена и социальные формации, вместе с ними менялись и критерии отбора, а вот тенденция оставалась, и эта негативная тенденция в нашей армии пустила глубокие корни.

Да что я вам рассказываю, вспомните, сколько раз за свою долгую службу вы видели неумелых командиров и бездарных генералов, которым по своим знаниям и способностям вообще не место в армии. Я же у себя в отряде стараюсь такой ошибки не допускать, и, если вижу, что человек достоин, чувствую, что он может потянуть на себе больше командных полномочий, выдвигаю. Вот, к примеру, если посмотреть по персоналиям: старшина Авдеев – уже сейчас готовый зампотыл, как минимум уровня батальона, соответственно, в отряде он у меня правая рука по всей хозяйственной части, плюс еще командные задачи у него имеются… разные, с которыми он отлично справляется; младший лейтенант Петров – он молодой еще, неопытный, но по своим деловым и человеческим качествам парнишка перспективный, как минимум начальник разведки батальона, а потом и полка, из него получится, я уверен; капитан Сотников, командир кавэскадрона, вы его не знаете пока, он сейчас в Суховоле за старшего остался, – его чуть подучить, и готовый комбат, а то и комполка, в перспективе.

Что же касается непосредственно старшего сержанта Гаврилова, он мне еще в первом бою, когда был всего лишь сержантом и командиром одного-единственного броневика, глянулся: парнишка толковый, сообразительный. Посмотрел его на взводе колесной брони – тянет: командные способности имеет и учится военному делу очень старательно. Теперь вот, на командира автоброневой роты буду стажировать, думаю, и тут он справится, ну а я помогу и подскажу, если где ему тяжело или непонятно будет. А вопросы по его званию… Вспомните опыт Первой мировой, с ее вынужденным ускоренным производством вольноопределяющихся в офицеры и рядовых в унтер-офицеры прямо на поле боя, по способностям и без оглядки на наличие-отсутствие классического военного образования. Здесь, на этой войне, я уверен, все повторится, и будут у нас «лейтенанты военного времени», без военных училищ за спиной, но способные командовать ротами, а то и батальонами, когда все остальные командиры погибнут… Так что лейтенантское звание от Гаврилова, если справится и проявит себя, никуда не уйдет, – вот вернемся в Белосток и приведем в соответствие.

«Угу, ага… – мысленно поддакнул Карбышев, – то-то я смотрю, ты и сам до сих пор в лейтенантском звании ходишь, словно только что из училища… Интересно, а кто и по каким основаниям тебя самого вот так… выдвинул?»

У него было свое мнение, основанное на том, что без качественного военного образования в условиях военного училища выдвижение выше уровня командира взвода нецелесообразно в принципе, ибо никакой боевой опыт всей совокупности базовых знаний военной науки не заменит, но Карбышев решил сейчас не спорить, этот вопрос пока отложить и сначала посмотреть на результаты «выдвиженческих инициатив» лейтенанта Иванова.

– Ладно, Сергей Иванович, оставим пока бронетехнику и поговорим об артиллерии, которая, как вы сами недавно выразились, есть «Бог войны» и решающее средство достижения победы в бою, в этом я с вами полностью согласен. Однако, насколько я понял, вся артиллерия, которую вы притащили с собой и планируете задействовать в обороне аэродрома, она у вас вся трофейная – ведь так? Не находите это странным? Да и вообще, трофеев в вашем отряде используется слишком уж много…

Карбышев умышленно сделал паузу, словно давая Сергею время осмыслить сказанное, и потом продолжил:

– А ведь это… несколько расходится с идеологической линией наших военно-политических органов. Да и верховное командование, насколько я знаю, к использованию трофеев относится… весьма неодобрительно. Что скажете?

– О, на этот счет вам совершенно не следует беспокоиться, Дмитрий Михайлович, – широко улыбнулся Сергей. – За те несколько дней, что вы блуждали по лесам, многое изменилось, и теперь, на фоне очень значительных потерь отступающей Красной армии не только в живой силе, но и в боевой технике, артиллерии, вооружениях, боеприпасах и во всех остальных ресурсах, зачастую оставленных прямо в местах хранения, концепция усиления огневой мощи и боевых возможностей наших частей за счет использования трофеев уже не вызывает сильного отторжения у командования… По крайней мере, у командования Белостокским оборонительным плацдармом. Логика тут простая: все нам на пользу, что противнику во вред. И если есть возможность нанести дополнительный урон за счет повышения собственной огневой мощи, тогда не особо важно и принципиально, наша ли собственная это огневая мощь или с элементами трофейного вооружения.

Говоря конкретно о нашем отряде – он изначально создавался как особое подразделение, способное некоторое время автономно действовать в тылу противника. Отсюда широкое использование трофейного вооружения, транспорта и боевой техники. Отсюда же повышенные требования к подвижности и маневренности, то есть обширная моторизация. Вот мы все это у противника по мере сил и берем, для пользы дела и увеличения эффективности наносимого ему урона.

А что касается трофейной артиллерии, тут, помимо того, что она у нас есть, боеприпасы к ней в изрядном количестве тоже есть, так отчего бы поэтому ее не использовать, еще вот какой важный момент имеется… Дело в том, что в области вооружений кое в чем мы немцев превосходим – взять те же самозарядные винтовки СВТ или наши «тридцатьчетверки», «Катюши», стодвадцатимиллиметровые минометы и так далее, а кое в чем – они нас. Пулеметы МГ-34 у них очень хороши, как и малокалиберная двадцатимиллиметровая зенитная артиллерия, которая за счет наличия в боекомплекте бронебойных подкалиберных снарядов успешно работает и как средство ПТО по всей нашей легкой бронетехнике. Также хороши их легкие стопятимиллиметровые гаубицы и особенно такие вот, семидесятипятимиллиметровые легкие пехотные орудия, как нельзя более полно подходящие для условий ведения маневренной войны. Наша артиллерия поддержки пехоты тоже неплоха, но разница в уровнях конструкторской и технологической школы, а также в уровнях общей технической культуры промышленного производства слишком велика, отсюда неизбежно появляются отличия не в нашу пользу.

Вот давайте, для примера, сравним советскую семидесятишестимиллиметровую полковую пушку и немецкое семидесятипятимиллиметровое легкое пехотное орудие. По классу они одинаковы, поскольку обе пушки предназначены для непосредственной поддержки пехоты на поле боя огнем и колесами, то есть должны легко и быстро перекатываться для смены позиции силами расчета. А вот дальше начинается существенная разница. Для начала, немецкая пушка и не пушка вовсе, а эдакий гибрид пушки, гаубицы и даже мортиры, поскольку, имея раздельно-гильзовое заряжание с зарядами переменной мощности и максимальный угол вертикальной наводки до семидесяти пяти градусов, она может эффективно поражать цели на дистанции от тридцати метров (как мортира или миномет) до трех с половиной километров (как пушка или гаубица). Да, по максимальной дальности стрельбы она более чем в половину уступает нашей «полковушке» (три с половиной километра против более чем семи километров), но в ближнем пехотном бою с его траншеями или оврагами, и особенно при ведении боя в населенных пунктах, где противников зачастую может разделять буквально один дом, это не так существенно, как ее мортирные и гаубичные возможности. Далее – в боевом положении немецкая пушка более чем в два раза легче, чем наша «полковушка» (около 450 килограммов против 900!), и, соответственно, их подвижность и маневренность на поле боя, в том числе легкость перекатывания силами расчета, попросту не сравнимы.

Наконец, третье и самое значимое именно для нашего отряда различие, делающее немецкие семидесятипятимиллиметровые пехотные орудия «лакомым кусочком», полезным в любых количествах. Оно заключается в том, что эта пушка изначально была спроектирована с возможностью ее возки как в связке с орудийным передком, содержащим запас снарядов, так и отдельно от него. И вот если без передка, так мало того, что для ее перевозки тогда всего лишь пара лошадей нужна, но и буксировать пушку любым автомобилем запросто получается, даже легковым. А нашу «полковушку» только с передком возить можно, и тогда либо не меньше четверки лошадей, либо грузовик или даже артиллерийский тягач, но это и сложнее, и не всегда они под рукой, а уж в условиях крайне недостаточной оснащенности нашей армии средствами артиллерийской тяги так и вообще… зачастую быстрее и проще на себе тащить, усир… очень напрягаясь при этом. Таким образом, нельзя сказать, что наши «полковушки» плохие, иначе немцы, захватив их несколько тысяч в трофеях, потом на вооружение своей армии не приняли бы – они в этом вопросе разборчивы сильно и всякое барахло, захваченное у тех же поляков, в своей армии не будут использовать…

И это, кстати, еще один довод в пользу правильности использования немецких трофеев в Красной армии, Дмитрий Михайлович: хороший трофей в любой армии свою ценность имеет, и в любой армии ему рады будут. Но немецкие легкие пехотные орудия наши полковые пушки кое в чем превосходят, да и пополнение боекомплекта к ним противник, можно сказать, сам обеспечивать будет, так что если попадутся они нам еще – освоим с большим удовольствием, как и все остальные полезные нам трофеи.

– Вот как? – хмыкнул Карбышев. – И что же, никаких недостатков у этих немецких пушек нет?

– Есть, как не быть, – ответил Сергей. – Основной недостаток заключается в том, что они в освоении посложнее наших будут, к тому же таблицы стрельбы и все инструкции к ним на немецком языке. Но это все решаемо, поскольку в качестве «консультантов» у нас имеются пленные артиллеристы, а к ним еще и Курт, для контроля искренности сотрудничества и достоверности пояснений.

– Курт? – удивленно переспросил Карбышев. – Это что еще за Курт такой?

– Да… достался нам тут, по случаю, русскоговорящий немецкий механик-антифашист… широкого профиля, – пояснил Сергей. – Яркий пример того, что не все немцы – фашисты, и не все фашисты – обязательно немцы. Парнишка толковый, старательный и очень для нас полезный, как в плане информации по немецким порядкам, организации их армии, так и в качестве консультанта по их технике, вооружению. Сейчас вот переводчиком трудится, немецкую документацию на орудия, а также разъяснения немецких артиллеристов нашим толкует.

«Теперь, ко всему, еще и Курт, – тихо пробормотал Карбышев себе под нос. – Какая интересная у людей жизнь!.. Впрочем, про него потом, позже, я ведь еще даже не все свои первоначальные вопросы прояснил».

– А вот скажите, Сергей Иванович…

Еще примерно через полчаса вопросов и ответов Карбышев неожиданно прервался, ненадолго задумался, словно бы принимая какое-то решение, а потом снова обратился к Сергею:

– Гм, тут вот какая интересная ситуация получается, Сергей Иванович: чем дольше мы с вами общаемся, тем больше у меня возникает разных вопросов, которые я непременно хотел бы обсудить. При этом я совершенно отчетливо понимаю, что бесконечно отвлекать вас своими вопросами и тем самым задерживать здесь, на аэродроме, абсолютно неправильно. В то же время прерывать столь интересное и познавательное общение я решительно не намерен, а потому хочу сделать вам некое предложение… Вы ведь, насколько я понял, и этот аэродром, и все остальные здешние рубежи обороны, включая рокаду, только до подхода подкреплений держать собираетесь, а потом позиции передадите и всем отрядом в Белосток вернетесь? Ну, вот тогда и я, вместе с вами, туда прибуду, а сейчас, на начальном этапе, там и мои помощники справятся. Пока же, уж не обессудьте, я хочу поближе посмотреть на боевую деятельность вашего отряда и попутно продолжить наше общение. Лезть в командование и путаться под ногами, козыряя своим генеральским званием, я не буду – за это не переживайте. Ну, и как вам такое предложение, Сергей Иванович?

Сергей, стараясь не подать вида, внутренне возликовал: не пришлось ничего придумывать и снова уговаривать. Карбышев сам хочет отправиться вместе с ним, и ближайшие планы войны теперь корректировать не надо.

– Признаться, рад, очень рад, Дмитрий Михайлович: мне тоже общение с вами доставляет огромное удовольствие. К тому же боевой генерал в вашем лице, прошедший за свою жизнь уже четыре войны, наверняка сможет подсказать много полезного из своего боевого опыта.

– Откуда вы…

– Простите, Дмитрий Михайлович, про источники моей обширной осведомленности давайте тоже потом поговорим, в более подходящей обстановке. А сейчас… Я тогда сейчас раздам заключительные руководящие указания, потом на узел связи, и примерно через полчаса мы с вами выдвинемся в Суховолю.

Глава 15

В дороге оба молчали, наслаждаясь свежестью набегающего потока воздуха и лишь изредка перебрасываясь малозначимыми репликами: во-первых, вести важные разговоры при водителе было бы вопиющим нарушением режима секретности, а во-вторых, каждому было о чем поразмышлять самостоятельно.

Карбышев, отложив на время дальнейшие расспросы лейтенанта Иванова, задумался о перипетиях собственной судьбы.

«Определенно, интересный сегодня выдался денек… Если кому рассказать, так, пожалуй, не сразу и поверят, да-с… Еще утром, после отвратительной ночевки на берегу реки, практически на голой земле, в окружении измученных долгими скитаниями женщин и детей, будущее представлялось мрачным и безрадостным до полной меланхолии, а сейчас еще даже не вечер, но все изменилось самым неожиданным образом.

Беженцы пристроены, накормлены и находятся в относительной безопасности, а уже сегодняшней ночью, даст бог, будут переправлены в наш тыл. Пусть этот тыл и не совсем тыл, все же не за линию фронта их отвезут, а лишь подальше от передовой, но это все же и не голодными да грязными по лесам прятаться: там их и жильем обеспечат, и регулярным питанием, и одеждой – так что, можно считать, тыл.

Сам я тоже смог обмыться горячей водой с мылом, сбрить наконец-то эту противную многодневную щетину, нормально поесть и переодеться в новое обмундирование, пусть даже оно и не генеральское, а всего лишь для среднего комсостава, и пока вообще без знаков различия: местный «самый главный старшина», Павел Егорович расстарался. – Вот уж спасибо ему за это, угодил.

И вот сейчас – еду с удобствами и в безопасности, в сопровождении броневого эскорта, к тому же в компании с очень интересным, в том числе своими необъяснимыми познаниями, командиром чрезвычайно необычного воинского подразделения… Да-с, весьма презанятные фортели выписывает порой судьба.

Пожалуй, с определенной долей условности можно констатировать, что трагические моменты катастрофического начала войны, обусловленные внезапным нападением хорошо организованного противника, для меня лично и для моих помощников закончились относительно удачно, далее война пойдет более упорядоченно. Ну, а раз так – самое время задуматься о своем месте и роли в этой войне, по крайней мере на ближайшую перспективу.

Возвращаться в Москву, к месту моей постоянной службы, в Академию Генштаба… А какой в этом смысл? Буду я там сидеть без дела и без пользы, поскольку все слушатели академии сейчас, скорее всего, уже на фронтах. Да даже если кто и остался, чему их учить, к чему готовить? К прошедшей войне?..

Это ироничное выражение лейтенанта Иванова, в разговоре обмолвившегося, что, мол, большие генералы почти всегда готовятся к прошедшей войне, ему очень понравилось, и, по зрелом размышлении, Карбышев решил для себя, что на примере Красной армии это видно очень наглядно. Готовились, учили молодые кадры тонкостям военно-инженерной фортификации, в том числе с использованием долговременных огневых сооружений, разрабатывали многоэтажные железобетонные доты, неуязвимые даже для тяжелой полевой артиллерии противника и способные достаточно долго сражаться в полном окружении, тратили на это огромные средства и ресурсы…

Потом, уже изрядно потратив средства и ресурсы, резко поменяли военную доктрину, со всем пылом «пролетарского энтузиазма» устремились в «стратегию сокрушения» (особенно в этом усердствовало «кавалерийское лобби» в лице Ворошилова, Буденного и иже с ними) и стали готовиться к наступательной войне на вражеской территории, практически ничего из технических средств и боевой техники (кроме несуразно большого количества танков) для этого не имея, но снова тратя средства и ресурсы… Потом, уже перед самой войной, снова ударились в укрепление обороны и, как следствие, начали строительство новых укрепрайонов, теперь на «новой границе», позабыв и позабросив старые УРы на линии Сталина, и снова тратили огромные силы, средства и ресурсы, при этом все делая в спешке, а потому кое-как и часто вообще неправильно, нерационально, бессмысленно…

Вот и получилось, что там, на самом верху, в верховном армейском командовании, каждый упорно гнул перед товарищем Сталиным свою линию не на основе знаний стратегии или тенденций развития военного искусства, а на основе лишь собственного боевого опыта, который у многих зачастую был ограничен службой на унтер-офицерских должностях в ходе Первой мировой войны и потом в сражениях Гражданской войны, с ее крайне специфическим характером ведения боевых действий, часто напоминающих не нормальную войну, а игру в «казаки-разбойники» или в «догонялки».

А эта война… пусть всего за неделю, но эта война уже ясно показала, что предвоенные догматы стратегии и тактики Красной армии не соответствуют текущим реалиям ведения боевых действий, вследствие чего советские войска и вынуждены сейчас отступать, откатываться под ударами грамотно организованной и хорошо оснащенной немецкой военной машины с ее превосходной тактикой огневого взаимодействия пехоты, артиллерии, танков и авиации…

Поэтому возвращаться в Москву никакого смысла не имеет, ничего особо полезного я там сейчас сделать не смогу. А вот здесь, где война, где идут бои и где всегда найдется место хорошему военному инженеру с боевым опытом, пусть и «прошедшей войны», я, вне всякого сомнения, весьма ощутимую пользу могу принести. Да здесь уже вроде и место мне нашлось – лейтенант Иванов сразу, уверенно и твердо, заявил, что меня ждет должность начальника Военно-инженерного управления формирующегося Белостокского оборонительного укрепрайона, которое, правда, еще предстоит создать, причем почти с нуля. Ответственность великая… как и опасность, в случае неудачи. Известно, у нас виноватых находят или назначают быстро, а «признание как царица доказательств» в работе наших карающих органов пока еще имеет место быть… и эта практика весьма распространена, надо признать. Но если уж мне, с моими знаниями и опытом строительства укрепленных районов, эта задача окажется не по силам, тогда кто вообще справиться сможет?..

И поэтому мое место здесь! А что до опасности, так остается только уповать на мудрое высказывание римского императора Марка Аврелия: «Делай что должен, и свершится, чему суждено».

Переходя от общего к частному, оставим пока в стороне вопрос: «С чего бы это простой лейтенант… Ну, пусть не совсем простой, но всего лишь лейтенант, так непоколебимо уверен, что командование укрепрайона с ходу одобрит мою кандидатуру на высокую должность», – рассмотрим саму идею.

Итак, новый укрепленный район, скорее, даже плацдарм, опять создаваемый в спешке и суматохе, но на этот раз совсем уж экстремально – в тылу противника, в непосредственной близости от его наступающих в глубину нашей территории войск, с еще даже не устоявшейся линией, а точнее, периметром обороны… И кто только додумался до такого… нетривиального решения? Такого за все время моей длинной боевой службы еще не было, и это определенный вызов моим знаниям и способностям, но, наряду с этим, весьма серьезные сложности и ограничения в моих действиях, обусловленные столь специфическими условиями построения обороны.

Впрочем, здесь я, пожалуй, не совсем прав и с выводами изрядно тороплюсь: наверняка ведь резоны именно такой организации оборонительного плацдарма есть, и, не ознакомившись с ними, рано делать выводы о целесообразности самой идеи в целом. К тому же не так уж она и абсурдна, если подумать. Вон, взять хотя бы укрепрайоны на новой границе – мы ведь при проектировании долговременных огневых сооружений заранее закладывали в расчеты возможность ведения ими эффективного оборонительного боя в частичном или даже полном окружении. Правда, там сроки окружения до момента деблокирования закладывались день-два, максимум неделя, а здесь, судя по всему, оборона планируется как минимум на несколько месяцев, но сама идея сражения в окружении при условии подготовленной обороны не нова и, как мне представляется, весьма перспективна, при условии грамотного и развитого инженерного обеспечения оборонительного плацдарма.

И вот если смотреть на ситуацию с такой точки зрения, тогда становится понятна моя предполагаемая роль и мои будущие задачи. Отнюдь не ползание по полям с лопатой и саперным топором в руках, но именно организация комплексной системы огневых и защитных сооружений в масштабах всего оборонительного периметра, и потом обеспечение ее эффективного функционирования, а также своевременного восстановления в случаях повреждения или разрушения отдельных ее участков противником. Это понятно, это возможно, и это мне привычно.

Вот только никакой, даже самый идеально оборудованный плацдарм ничего не стоит без наличия войск, его обороняющих, и соответствующей полноты материального обеспечения этой обороны боеприпасами, продовольствием и всеми остальными необходимыми ресурсами. Поэтому повторюсь, остается только надеяться на то, что командование формируемого укрепрайона имеет и свои резоны, и соответствующие ресурсы для его создания, причем ресурсы в первую очередь людские, – здесь помимо весьма потрепанного в боях механизированного корпуса понадобятся еще как минимум три-четыре полнокровные стрелковые дивизии со всеми своими средствами усиления… Теперь же, возвращаясь к теме сложностей и ограничений при инженерном оборудовании строящегося оборонительного периметра, рассмотрим вполне очевидные обстоятельства.

Так, например, уже совершенно определенно понятно, что при строительстве долговременных огневых и защитных сооружений на переднем крае обороны наиболее прочные и надежные огневые сооружения в виде монолитных железобетонных многоэтажных дотов, да еще и заглубленных в землю на один-два этажа, использовать не получится: при всех своих достоинствах они требуют для возведения не только дефицитных сейчас материалов, но и длительных сроков проведения работ, и большого количества квалифицированных рабочих, а это в текущих условиях, да еще и под возможным огнем противника, просто нереально.

Конечно, можно было бы рассмотреть вопрос строительства долговременных огневых сооружений из сборного железобетона… Такие одноэтажные пулеметные и даже артиллерийские (под 45-миллиметровые орудия) доты, из заранее изготовленных унифицированных железобетонных балок, собираемые на месте с минимумом механизации или даже просто вручную, очень быстро, за день-два, у нас разрабатывались перед войной и неплохо себя показали на испытаниях, но очень сомневаюсь, что здесь, в Белостоке, найдется действующий завод по изготовлению железобетонных конструкций, а создавать их производство с нуля или пытаться тащить готовые балочные элементы с Большой земли, через линию фронта… опять-таки нереально. Остаются старые добрые быстровозводимые деревоземляные сооружения: блиндажи, дзоты, перекрытые артиллерийские капониры и полукапониры, минометные и пулеметные гнезда, технология строительства которых была отлично отработана еще в ходе Первой мировой войны (вот тут знания и опыт «прошедшей войны» будут как нельзя к месту). Они, конечно, не столь прочны и устойчивы к поражению огневыми средствами противника, но, будучи грамотно размещены на местности и хорошо замаскированы, значительно повышают стойкость пехотных подразделений в обороне, а также живучесть наших собственных средств усиления, в первую очередь артиллерии.

Оттуда же, из опыта той войны, можно будет взять принципы и способы возведения широких, в несколько линий, огневых оборонительных полос со встроенными (и связанными между собой ходами сообщения) опорными пунктами обороны, пригодными для кругового ведения стрельбы и взаимной поддержки огнем. Только для станковых пулеметов в дзотах надо будет не ставить казематные пулеметные станки, а делать обычные пулеметные площадки для быстрого снятия и установки пехотных «максимов» вместе с их станком – это даже быстрее и проще будет.

Кстати, что касается деревоземляных огневых сооружений, мне представляется очень перспективным в качестве долговременных оборонительных огневых точек использовать наши танки в специальных, перекрытых сверху бревнами и земляными насыпями, хорошо замаскированных на местности и оттого практически не обнаруживаемых с воздуха, укрытиях – мы такие укрытия разработали на кафедре военно-инженерного дела в Академии Генштаба для их быстрого возведения в «предполье» силами личного состава саперно-маскировочных взводов, а потом, после ликвидации и идеи саперно-инженерного оснащения «предполья», и самих саперно-маскировочных взводов, частично внедрили при строительстве приграничных огневых сооружений линии Молотова. Там, правда, они так и остались невостребованными – танки пехотной поддержки из состава частей заполнения укрепрайонов, как и сами эти части, просто не успели их занять и встречали наступающего противника не на подготовленных позициях, а практически в чистом поле, но здесь могут очень пригодиться и доказать свою эффективность.