Блеск и нищета шпионажа

— Это товарищ Серов, он хорошо поработал в Испании, он — настоящий чекист! Дорогой товарищ, я хочу выпить за успешное проведение вашего мероприятия.

Сталин собственноручно налил Серову полный бокал водки и, приветливо улыбаясь, чокнулся. Медленно, но легко бывший камерадо Энгер выпил огромный бокал до дна, открыто и просто смотря в глаза любимому вождю.

— Вот это настоящий джигит! — сказал Сталин.

Аудиенция закончилась.

Задание было не из легких, он думал об этом, возвращаясь в «эмке» домой. Уже рассвело, кое-где на улицы вышли дворники в белых фартуках, орудовавшие длинными метлами, на работу спешил рабочий люд. Серов поднялся в недавно полученную двухкомнатную квартирку в Даевом переулке — шуточка ли, отдельное жилье! этим можно гордиться, — дверь отворила заспанная Рита в ночной рубашке, она уже не роптала, видела, что у всех чекистских жен мужья приходят на рассвете. Димка закричал в колыбели, Клим полюбовался им, он обожал сына, он даже не ожидал, что может так сильно кого-нибудь любить.

Операцию разрабатывали на Лубянке вдвоем с Красовским, под большим фбто Сталина на Мавзолее, державшего на руках девочку с букетом цветов.

В Мексике нужен был свой человек. Совсем недавно Мария с Рамоном отплыли туда на «Иль де Франс» из Франции, хотя домой не хотелось, жгла горечь поражения, и жизнь обывателя совершенно не устраивала. Мария — надежный товарищ и агент. Но Рамон? Собственно, его никто не вербовал, в Испании он не отличился. Делать ли ставку на него? Красовский сомневался, смокинга Рамона он не мог пережить, обжорства тоже (сам сидел на диете из-за язвы), разве такой франт сможет укокошить мерзавца? Держал ли он в руках пистолет? Убил ли он хоть воробья? Пустопорожние разговоры, нужно ехать в Мексику и самому пробовать все на вкус, там сейчас и Сикейрос, он может помочь, там полкомпартии воевало в Испании, такие ребята на вес золота.

О Троцком агентура, наезжавшая в его волчью нору, да и местная докладывала постоянно. После мыканий по Прин-цевым островам и Норвегии поселился в доме художника Диего Риверы, такого же сумасшедшего, как Давид Сикейрос. Ривера, прозванный пузаном, совсем недавно женился на дочке фотографа Фриде Кало, она училась у него, преследовала своей страстью, соперничала со всеми обольстительницами художника.

В деле хранилось фото писаной красавицы, в шесть лет она перенесла полиомиелит и охромела, а в 18 лет попала в железнодорожную катастрофу, повредила позвоночник, перенесла несколько операций и больше года проходила в гипсовом корсете.

Зато в сексе была неутомима и могла обольстить любого, а тут ежевечерние общения семьями, захватывающие беседы о коммунизме, искусстве и философии — ничего удивительного, что измотанный недавним припадком эпилепсии Троцкий в свои пятьдесят восемь мог увлечься пикантной мексиканкой. Господи, в безоглядном служении революции так мало оставалось времени для любви! Хотя, случился неплохой романчик в 20-м, когда в Россию для изготовления бюста героя Октября прибыла англичанка Клэр Шеридан, лепили много и плодотворно, много чувств было и у комиссарши Ларисы Рейснер, с которой летом восемнадцатого воевал под Свияжском, правда, страсти Ларисы мешала литературщина даже в сексе, но что поделаешь!

Агент докладывал, что 7 июля 1937 года, сославшись на желание поразмыслить в одиночестве над задуманной книгой, а заодно и поохотиться, и полюбоваться кактусами, Лев Давидович махнул на фазенду в Сан Мигель Регла, что в 130 километрах от Мехико, кстати, тоже арендованную щедрым Диего, — благородный человек, а этот гад Троцкий не просто враг народа, но и выродок, и дерьмо собачье. Дерьмо еще потому, что заманил в фазенду жену друга — кто кого заманил, до сих пор неясно — и там они так совокуплялись, что у Льва Давидовича взбунтовался аппендицит (чекисты дико хохотали, представляя скорчившегося Троцкого рядом с двадцатидевятилетней, голой и хромой Фридой). Его срочно доставили в госпиталь, и вся эта гнусная история выползла на свет Божий.

Диего внешне не показал виду, но дал понять, что пора и честь знать, и не превращать приличный дом в бордель, на Фриду герой революции впечатления не произвел (она надеялась, что в постели он такой же неукротимый, как и на броневике), она меняла мужчин как перчатки, считала любовь превыше всех буржуазных предрассудков, попыталась убедить в этом своего и без того нещадно блудившего мужа и вскоре умчалась в Париж, где разбила сердце у самого Пикассо.

Еле-еле Троцкий вымолил прощение у Натальи, семья быстренько переехала в Койоакан на укрепленную виллу — после расстрелов в СССР стареющий лев стал крайне подозрителен.

Подготовке операции мешала нервозность: расстреляли уже многих, но кое-кто остался. Вот и в этот день арестовали отозванного из США резидента.

— У нас просто так не арестовывают… — сказал осторожный Красовский и расстегнул ворот гимнастерки, который вдруг сдавил ему шею. — Давай выскочим на секунду, выпьем пивка.

Из здания Лубянки они вышли на Кузнецкий мост.

Стоял март 1939 года, но Москву еще терзали морозы, и все было покрыто снегом. В кожаных пальто и кепках (в партии шляпу носил лишь Молотов, да и то поскольку имел дело с буржуазией), чекисты нашли ларек, где несколько озябших людей сомнительного вида пили пиво прямо на улице, доливая его из чайника, любезно предоставленного продавцом в шубе с поднятым воротником. Пиво отвлекало от забот и настраивало на боевой лад.

Готовился несколько месяцев, а тут Гитлер напал на Польшу, пришлось переиначивать легенду, прокладывать другой маршрут. Добирался нелегально, по паспорту польского гражданина Анджея Василевского, сбежавшего из страны в сентябре 39-го, — таких хватало, они вызывали сочувствие.

Давиду звонить не стал — вдруг телефон под контролем? — хотя в Москве уверяли, что художник — словно жена Цезаря, вне подозрений, информация надежная, контрразведку начинили агентами. Решил визитировать без предупреждения. Давид Сикейрос, мировая фигура, жил в причудливом особняке, скроенном по собственным чертежам, в богатом районе Мехико Сити. На втором этаже размещалась мастерская, впрочем, другие покои от нее не отличались: везде холсты, мелки, краски, палитры, кисти и, между прочим, то шаль, то черепаховый гребень, то лак для ногтей, забытые натурщицами.

Ворота оказались незапертыми, он прошел через сад, понюхав на пути густой куст махровых роз, — запах прекрасный и тяжелый, вспомнил почему-то розовое варенье в банке из Елисеевского. Сикейрос обрадовался неожиданному гостю, война в Испании вдохнула в него столько творческой энергии, что любое напоминание о ней было величайшей радостью, — мы сами создаем и проживаем жизнь, попутно увековечивая ее на гениальных полотнах.

Он даже не удивился, когда Клим попросил величать его Анджеем, а не Петером, конспирация — это настоящая жизнь, это мурашки по телу от постоянной опасности, Сикейрос не мыслил жизнь без авантюр, они помогали творчеству. Давид поддерживал связь с местной компартией, не изменившей делу Коминтерна, стойко разделял сталинские позиции и ненавидел предателя Троцкого.

Это радовало.

Освежили нынешнее местожительство: Койоакан, Авени-да Виена, крепость снаружи и изнутри, две сторожевые башни, вход посторонним только по пропускам. Гнида трудилась над биографией Сталина, и не нужно было гадать, что из этого выйдет. Окружение? Преданные фанатики, к ним не подойти.

Сикейрос немного знал лишь секретаршу Троцкого Сильвию Эджелофф, встречались пару раз в Испании и на улице уже в Мехико, однажды была у Сикейроса на вернисаже, обожает Троцкого, это — идол, это — бог, чистая женщина — такую не перетянешь.

— А что ты хочешь? — заинтересовался в конце концов Давид.

— Пока не могу ответить.

— Наверное, пришибить? Он часто об этом говорит и пишет, потому и заперся в своей крепости.

— А что? Он тебе очень нравится?

Тут из Давида забил фонтан негодования — как ему может нравиться предатель дела Ленина и Сталина? Да он своими руками задушил бы эту сволочь! Товарищ Сталин хочет этого?

Клим улыбнулся: у товарища Сталина много забот, на его плечах все государство рабочих и крестьян, простые люди поважнее этой дряни, впрочем…

Давид понимающе улыбнулся в ответ и сообщил, что в партии создана группа боевиков на случай обострения ситуации в Мексике (дабы не зевать и действовать, как большевики в семнадцатом), у него там двое корешей по Испании и, если надо, он готов их привлечь к делу. Давид так увлекся идеей, что даже нарисовал мелом Троцкого со зловещей эспаньолкой Мефистофеля, он стоял, раскинув руки, во дворе виллы, и пули прошивали его, как решето.

С Сикейросом все было ясно, правда, Клим опасался творческих натур, этих романтиков он насмотрелся в Испании, они могли убивать, делали это непрофессионально и чересчур жестоко, а потом рвали на себе волосы, публично каялись или того хуже — пускали пулю в лоб с идиотской запиской в стиле мук Раскольникова. На них опасно полагаться — лучше тупой работяга без сложной психики.

Волновали газеты, Гитлер пер на Европу, что будет дальше? Товарищу Сталину виднее, империалисты везде одинаковы, и если он заключил пакт с Германией (Сикейрос скрежетал зубами по этому поводу и говорил о непонятном сговоре), то, значит, для этого были основания: в конце концов, разве не Чемберлен и Даладье позволили маньяку-фюреру захватить Чехословакию? Да и маньяк ли он? Советские газеты писали о Германии вполне дружелюбно и совсем не так, как год назад. Троцкого в НКВД считали агентом фашистов, кто же он теперь? Серов размышлял об этом, но ясности не было, впрочем, от выполнения основной задачи это не отвлекало.

Первый визит к Марии вылился в праздник после возвращения, она отчаянно скучала, все пережитое в Испании рисовалось в розовых тонах, даже трупы на улицах и развалины, — прошлое всегда прекрасно, настоящее уныло. Что тут, в провинциальной Мексике? Безропотная бедность, мишура карнавалов, болтовня интеллигенции, игра в мистику, бездарщи-на в искусстве (о, где ее влюбленность в народный стиль, когда по полотнам бредет смерть с косой, в полном, своем непревзойденном скелете? — даже это обрыдло!). Сидели, вспоминали убитых друзей, даже забыли о любви, хватились ее лишь на третьем часу и предались оной в спальне из карельской березы, и Анджей Василевский был ничем не хуже товарища Энгера.

Попутно и тонко поинтересовался Рамоном: где многообещающий мальчик? что поделывает? работает ли? такой же правоверный или сменил знамя, как многие? Оказалось, что, по счастью, по-прежнему горит революционным энтузиазмом, хотя и подавлен разгромом в Испании. Мама считала, что вырастила из него настоящего большевика, из тех, перед которыми не могли устоять никакие крепости. Вопросы возлюбленного (задавал он их в кровати под балдахином — ошибка разведчика, всему свое место и время) несколько насторожили Марию.

— Тебе он нужен?

— Я хотел бы с ним поближе познакомиться.

— Зачем? — она встрепенулась, как птица, охранявшая гнездо. — Он еще маленький, ему чуть больше двадцати.

— Да я и не собираюсь поручать ему какие-то дела. В Москве и вообще в Коминтерне очень плохо знают настроения молодежи, а это — будущее. Это безобидная работа.

А тут явился и будущий объект разработки, изменился он мало, по-прежнему франтоват, хотя и без смокинга, вводившего старого большевика Красовского в антибуржуазную истерику. Обедали втроем в большом зале, с серебром и фарфором, Рамон, повязанный большой салфеткой, священнодействовал над едой, за столом прислуживал старый слуга в черном фраке.

— Так на чьей же вы стороне сейчас, когда идет война? — допытывался юноша.

— Ни на чьей. И те и другие — империалисты, а мы — рабочее государство.

— Теперь я все понимаю. Это очень мудро. Между прочим, Троцкий пишет о сговоре Гитлера и Сталина.

— Насчет Троцкого особый разговор, Рамон. По нашим данным, сам Троцкий находится в тайном сговоре с Гитлером и будет оказывать ему поддержку для того, чтобы свергнуть советскую власть.

— Не может быть! — искренне возмутился Рамон. — Какая сволочь!

Достойные политические взгляды, коммунистическая одержимость, вера в товарища Сталина, но еще надо над ним работать, укреплять антитроцкистские настроения, изучить глубже личные качества — в конце концов, слово и дело очень часто по разные стороны. Он так и написал в своей шифровке, переданной человеку из советского посольства. Закон разведки: если можно, все проверять самому. Агентура часто заблуждается безо всякого злого умысла.

В воскресенье Серов зашел на дневную службу в католическую церковь, молча сидел среди верующих, слушал проповедь, а потом так погрузился в звуки органа, что совсем забыл о главном.

Авенида Виена, где стоял особняк Троцкого, находилась неподалеку, безлюдная улица, вся в одинаковых особняках — кто там проживает? Неплохо узнать.

И тут — о, счастье! — Лев Давидович вместе с супругой вышел в сопровождении бравых охранников, бегло взглянул на Клима, глаза их на миг встретились. Сели в ожидавший автомобиль и умчались.

Местность, конечно, ужасная: это не парк Сабатини, где одинокий поляк на скамейке, стрелять с улицы глупо, даже если объект будет прогуливаться у ворот. Бомба? Это самоубийство, сразу же возьмут, полно охраны и слишком тут пустынно. Он все же хотел сам, хотел отличиться, но явно не выгорало. Оставались Давид и Рамон, уравнения с несколькими неизвестными.

Давид Сикейрос зажегся и притащил на встречу в кафе бездну полезного: всего охраны шесть человек, трое снаружи, трое внутри, все прекрасно вооружены, начальник — американец Роберт Шелдон Харт, предан Троцкому фанатично. И не только информацию сообщил Сикейрос, он уже переговорил со своими и поручил своей модели и любовнице Ане снять квартиру на Авенида Виена, желательно недалеко от особняка клиента — так конспиративно именовали в беседах создателя Красной Армии. Зачем? Обольстить охранников, пригласить к себе, споить, выжать все соки, отвлечь.

Давид уже все спланировал без Серова, он просто упивался операцией, он уже расширил группу до десяти человек. Мгновенный налет. Ликвидация охраны (желательно не убивать). Дальше все ясно. Шлепнуть прямо в череп, да так, чтобы птичьи мозги клиента разлетелись по всей Авенида Виена.

Клим остался недоволен планом: непродуманно, слишком сумбурно, никто толком не знает, что происходит за каменной стеной, нужно внедрить агента. Утешало, что Сикейрос все брал на себя, о Климе он никому не сказал ни слова, близким друзьям-боевикам подал все как собственную блестящую идею — кстати, в этом он совершенно не сомневался, только гениальная голова способна на такое, и что товарищ Анджей в сравнении с великим художником?

Всегда иметь запасной вариант, даже два — это Клим усвоил давно, жизнь полна сюрпризов, вдруг завтра Давид заболеет и сляжет в больницу? Марию посещал регулярно, словно муж; иногда заставал Рамона, но присутствие матери мешало, тесного личного контакта не выходило, наконец тайно от Марии вытянул в город. Ужинали в отличнейшем ресторане с выходом в сад, говорили о высоком, приступили к десерту. Пошел ва-банк.

— Меня радует, Рамон, что вы, как и ваша мать, твердо решили посвятить свою жизнь освобождению рабочего класса от ига капитала. Но есть два способа борьбы: открытый и закрытый. Признаюсь, что последний гораздо эффективнее и ближе моему сердцу.

— А что это значит — закрытый? — поинтересовался Рамон. — Шпионаж?

Мальчик сообразительный, это хорошо, гораздо хуже, если решил бы, что это тайные маевки в лесу. Только не спешить, не все сразу, пусть привыкнет, вот в семнадцатом все считали, что большевики слабы и не продержатся и месяца.

Потом свыклись, теперь это кажется бредом. Свыклись и с одной партией, и с одной линией, и с разгромом черносотенной церкви. Только не спешить.

— Шпионят филеры и прочая мелкая сошка, а мы, революционеры, собираем информацию, необходимую для борьбы с врагами.

Вспомнил, как оглушительно гудел орган в соборе. Вот и он сейчас такой же орган, в конце концов, разве коммунизм — это не вера?

Худой, тщедушный Рамон с интересом слушал рассуждения старшего товарища, иногда поправлял очки, пощипывал баки. Оказалось, что в Испании он уже занимался нелегальной работой, однажды в крестьянском облачении бродил по деревне, выведывая расположение фалангисгской артиллерии.

Первая встреча обернулась комом: Рамон похвалился маме, что обрел нового друга, Мария закатила Климу скандал, чуть не разошлись. Почему без ее ведома? Без согласования? Что надо от сына? Будто она резидент или начальник разведки. Да ничего не надо, в конце концов, сын уже не дитя, с ним интересно, он много знает о Мексике, а такая информация тоже нужна.

Сузила глаза от злости, чувствовала вранье, но успокоилась на карельской березе…

Тише едешь, дальше будешь.

Сначала ненавязчивые беседы о друзьях, рассказывал откровенно, ничего не утаивал. Потом просьба о них написать, брови не полезли вверх, воспринял правильно, написал подробно. Затем поручение передать письмецо человеку в вязаной кофте, с трубкой в зубах, в фойе отеля «Экселсиор», согласился легко, никто не пришел (и не собирался), письмецо не вскрыл (проверка), вернул и даже расстроился, что ничего не вышло. Конечно, тут бы еще несколько заданий посложнее, но прижимало время, Москва теребила, видимо, Иосифу Виссарионовичу не терпелось.

— У меня к вам более серьезное поручение. Это даже не мое поручение, а руководства Коминтерна… — многозначительная пауза, чтобы Рамон осознал всю грандиозность своей миссии. — Троцкий на данном этапе превратился для нас в противника номер один. Он хитер, способен, коварен, как лисица. Нам нужно знать и о нем, и о его стратегии. Я хочу поручить это вам.

Глаза Рамона заблестели. Какая честь! Какое доверие!

— Но как? Я же с ним совершенно незнаком.

Для начала попросил детально проштудировать труды Троцкого и его приспешников, почувствовать себя единомышленником, освоить азы идеи мировой революции, проникнуться отношением предателя к сталинскому правлению как к термидору и предательству дела Ленина (когда говорил, пугался своих собственных слов, так это звучало непривычно и антисоветски) и, конечно же, нажимал на конспирацию, ни слова ни матери, ни друзьям, ни подругам, никому!

На вилле в Койоакане жизнь текла своим чередом. Троцкого волновала агрессия Гитлера, он не скрывал ненависти к нему и писал, что поддержит Сталина, если фашисты нападут на первое государство рабочих и крестьян. Мировой революцией уже давно не пахло, но разве он мог мечтать об Октябрьской, когда вышел из царской тюрьмы после Февраля? История неожиданна и загадочна, она порой выделывает такие фортеля, что не придумает никакой Жюль Верн! Фортеля разные, иногда летишь к небу, а иногда оказываешься в луже: разве он мог предполагать, что его, второго человека после Ильича, эта выдающаяся серость Иоська выпрет в Алма-Ату? А затем за кордон, просто даст пинка в зад, словно он пешка и ничто, словно не под его руководством победили в Гражданской войне! О Йоська-иезуит, хоть и не выучился в попа, но кое-что постиг. Доходили вести, что он организовал убийство Кирова (толком его он не знал, спица в колеснице), да еще целовал в губы на похоронах, злодей, куда там Макбету или Яго! Аллилуеву тоже прикончил, Горького отравил, затравил Куйбышева и Орджоникидзе (и поделом им! как они в свое время его шельмовали! все-таки есть правда на земле и за все приходит расплата!). О своих делах, о красном терроре, о расстрелах, о залитых кровью Кронштадтском и Ярославском мятежах не думал, в конце концов, революции в белых перчатках не делаются. После смерти Ленина все и проявились, все мерзавцы под дудочку главного выползли на свет: наивный дурак Бухарин (его немного жалко, пули он не заслужил, Ильич его любил, он всех любил, кто ему и в подметки не годился!), путаники и трусы — Каменев и Зиновьев (первый, говорят, умер достойно, а вот пустомеля Гришка ползал на коленях, целуя сапоги у следователей, — туда им обоим и дорога!). Пьяница Рыков. Наверное, вполне закономерно, что всех перестрелял их дружок (о, как они лаяли, когда началась битва с ним в политбюро и ЦК!), остались бюрократ Молотов, рот не открывающий без согласия Сталина, бабник Калинин (в свое время даже церковные ценности не мог отобрать, как следовало по инструкции Льва Давидовича, а ведь потеряли миллионы, их бы на индустриализацию!), бездарь Ворошилов, которого он из-за неспособности к чему-либо выслал в Царицын к Сталину, там они и снюхались, а Каганович… О Каганович! — нет ничего гнуснее еврея-антисемита, если бы Ильич восстал из гроба, он бы расстрелял его первым! И всех остальных евреев-сталинистов: Ягоду (впрочем, его уже поставили к стенке), Луначарского (жаль, что умер своей смертью, подонок и болтун!), Иеремию Ярославского (ха-ха!) и конечно же подлеца Радека (как эта сволочь отмоталась на процессе, ведь не дали вышку, только срок, ясно, что выдал все, что мог, вылизал задницу Иоське).

Он спустился вниз и покормил кроликов, это успокаивало, он любил их, беззащитных и доверчивых, он подумал, что такова и вся Россия — простодушные кролики, поверившие в гениального «кремлевского горца» (стихи Мандельштама ему переслали), ах, сколько наделано ошибок, и не только с проклятой церковью! А он, дурачина, ораторствовал, упивался собственной популярностью, принимал цветы, словно адво-катишка Керенский, просмотрел целый заговор, хотя кожей чувствовал. Почему не примчался с Кавказа на похороны Ленина? Сталин специально сообщил с опозданием, но все равно было время… были же свои люди в Москве… даже если бы и позже, то мог резко выступить против наглости прохиндея. Почему не смог обыграть завещание Ленина, где черным по белому записано, кто наследник партийной короны? Поддался уговорам быдла в политбюро, Зиновьеву и Каменеву (не зря Ильич писал, что после метаний перед Октябрем за ними нужно присматривать!), голосу порядочности и ложной скромности — идиот! Будто первый день был в политике! Будто не пережил все интриги в партии и вне ее (Ильич тоже порой был порядочным дерьмом, особенно когда называл его иудушкой, но ему простительно, он все-таки интеллигент, мог писать, хотя… хотя больше хлесткие статьишки, ничего серьезного, с ним Ильичу в этом деле не тягаться…), ах, надо было сразу после смерти Ленина выйти из политбюро, сколотить открытую группу и нанести Иоське превентивный удар.

Кролики нежно тыкались мордочками в руку, он поднялся наверх, где в приемной с блокнотом в руке уже ожидала его секретарша Сильвия Эджелофф. И хороша собой, и сложена, как фея, и влюблена в него, но не тянуло, черт побери! Пылкая Фрида до сих пор не выходила из головы, интересно, что даже ее худые, словно спички, ноги до сих пор волновали воображение (а ведь жалко, жалко Наташу, она все чувствует!), наверное, дело не в теле, дело в игре мозга и воображения, дело в голове, но голова — это сознание, отражающее бытие, не может быть голова сама по себе — это же солипсизм! Но ноги ее больные, вполне материальные, ведь не отразились, это не повлияло на чувство, а вдруг отразились и именно из-за этих худышек он ее и любит? — да, Гегель и Фейербах, конечно, молодцы, но не все додумали до конца… да и Маркс проблемой человека не занимался, разве только в молодости, когда стишки писал…

— Сегодня я не буду диктовать, милая Сильвия, хочу сам поработать пером. От бумаги исходит какой-то таинственный заряд, он будит во мне вдохновение. Так что вы свободны.

— Лев Давидович, меня пригласил к себе на вернисаж Давид Сикейрос. Вы не будете возражать, если я пойду?

— Не буду. Хотя помните: Сикейрос — отчаянный сталинист, как и все мексиканские коммунисты. Более того, я уверен, что он связан с ОГПУ-НКВД. Так что будьте начеку и ничего не рассказывайте о жизни на нашей вилле. Впрочем, я говорю глупости, вы это и так знаете.

Сикейрос умел устраивать вернисажи, гостей набралось уйма, жужжали, как пчелы, толпились у картин и усердно налегали на горячительные напитки, их разносили официанты в блузах художников. Великолепный хозяин — в центре внимания, на сей раз в буденовке и в сумасшедшей расцветки рубахе, свисавшей на галифе, заправленные в высокие сапоги, — своего рода дань русской революции. Дирижировал банкетом умело, обняв Клима за плечи, бровью указал на Сильвию, стоявшую у картины, тот отошел к Рамону, изысканному и неотразимому, и тоже проделал идентичный маневр бровью.

Нет места лучшего для заведения знакомств, чем вернисажи, особенно если не путать Гогена с Ван Донгеном, а последнего с Ван Гогом.

— Поль Джексон, — представился Рамон, американцев испанского происхождения везде пруд пруди. Мил, корректен, обаятелен, совсем не настойчив — Сильвии это понравилось.

Разговорились сразу, поразительно, но убеждения во многом совпадали, Поль читал всего Троцкого, хотя и не подозревал, что это — ее кумир и хозяин, беседу продолжили в кафе, довез Сильвию до дома и сразу удалился, такие в Мехико встречаются редко, каждый норовит выпить чашку кофе в спальне.

На следующее утро Рамон отчитался Климу, тот остался доволен.

— Не надо спешить. Как говорят, спешка хороша только при ловле блох. Старайся встречаться чаще, пусть она привыкнет к тебе, влюбится, как кошка. Дельный совет старшего товарища.

В отеле (скромном, как и подобало эмигранту-поляку) Клима ожидал сюрприз: в фойе, откинувшись в кресле и с длинной папиросой во рту, сидела Мария. Они молча поднялись в номер.

— Сюда нельзя приходить! — сказал строго. — Это нарушение конспирации.

— Зачем ты втягиваешь в грязное дело моего мальчика?

— Что за чушь? Неужели я не могу с ним беседовать?

— Неправда! Ты поручил ему внедриться в окружение Троцкого.

Вот так. Работаешь, бьешься, конспирируешь — и вдруг все коту под хвост! Ведь предупреждал, чтобы рот на замке, вот трепач! И главное — уже поздно менять! Перешел в контратаку, напомнил о служении революции, об общих идеалах, о мерзости либерализма и мещанства — что она хотела? чтобы он прожил жизнь мелким клерком? Сопротивлялась, возражала, говорила, что понимает умом, но не может сердцем. Наседал, уверял, что не опасно, что она — как наседка над цыпленком, закончилось поцелуями и постелью, впервые он ненавидел ее. Ненавидел, но надо любить, ненавидел красивую, но увядающую, раньше не замечал, сейчас ненавидел.

— Я боюсь, Клим… я, наверное, старею…

Если бы только это.

Операция обрастала мясом постепенно, расставляли пешки, фигуры пока держали в запасе, поселили Анну за углом улицы, она дефилировала мимо особняка, бросала белоснежные улыбки охранникам, ждать не заставили — начали напрашиваться на кофе, потом пошло.

С этим делом (с кофе) выгорело и у Рамона-Поля, тем более что без всякого актерства он влюбился в Сильвию, увлеклись оба вполне серьезно, вскоре о романе знал и Лев Давидович, и все остальные.

Однажды за чаем он ласково улыбнулся:

— Вы очень похорошели, Сильвия, уж не влюбились ли?

Вспыхнула от смущения и поперхнулась чаем.

— Точно! Влюбилась! Влюбилась! — включилась Наталья (о, женщины, даже революционерки и то обожают пообсуждать амурные дела!). — Скоро будем играть свадьбу!

— До этого еще далеко! — замахала руками Сильвия под добродушный хохоток.

— Позвольте полюбопытствовать, кому же посчастливилось быть вашим избранником? — кокетничал Троцкий. — Я ведь ревную.

— Вы — вне конкуренции, Лев Давидович! Вы же прекрасно знаете мою любовь к вам.

— Ах, да она ведь платоническая, а меня, старичка, как дряхлого Гете, все тянет и тянет к молоденьким цветочницам…

Это рассердило Наталью (Фрида еще сидела занозой в сердце), и она мягко отчитала Левушку за легкомыслие, а заодно и попросила Сильвию пригласить ее друга на ужин. В конце концов, порядочный, по ее словам, человек, журналист, хотя и начинающий, увлечен идеями Троцкого (и это главное!), к тому же еще был членом ячейки Четвертого Интернационала в США, да и скучно все время вдвоем и вдвоем, и очень даже кстати этот юноша, а то Сильвия слишком пялит глаза на Льва Давидовича… не повторилась бы история с этой потаскушкой Фридой. После чая немного подиктовал, Сильвия прилежно стенографировала: «Формулы марксизма, выражающие интересы масс, становятся все больше и больше неудобны советской бюрократии, ибо они неизбежно направлены против ее интересов». Поглядывал в окно на клетки с кроликами, они отвлекали, работа не клеилась.