Блеск и нищета шпионажа

Вокруг все дули вино, пришлось сходить за кулисы к хозяину и добыть у него спиртное за приличную плату.

Фламенко, кастаньеты, крики. Одинокое соло «And when I die don’t bury me at all just pickle my bones in alcohol» (Когда я умру, не хорони меня, лишь замаринуй мои кости в алкоголе), пьяный солист брызгал вином на сидевших. Выстрел, агония на полу, убийцы, допив вино, спокойно удалились, полиция для приличия повертелась, выпила вина и тоже смылась, ничего не произошло, все продолжали болтать, смерть уже давно сделалась делом привычным.

— Мне пора в «Гейлорд», — сказал Клим. — Но ночевать я приду к тебе.

— А можно мне туда? Хотя бы взглянуть одним глазом, как живут в роскошном отеле русские бояре. Говорят, что там в паэлью кладут огромных креветок, выписанных из Гренландии…

— Там живут не только русские, и вообще, хватит об этом. Мне пора.

— Неужели ты не знаешь, что в Мадриде не бывает секретов? У нас все тайное становится известно еще до того, как оно стало тайной. Я хочу познакомить тебя со своим сыном, ты же просил…

Они поднялись на третий этаж, номер был закрыт, и Мария, словно большая птица, поскребла длинным ногтем дверь.

Черноволосый юноша лет восемнадцати, с гладко зачесанными волосами, худой, изысканно сложенный (держался грациозно, словно в окружении инфант при дворе короля Фердинанда), с бачками и в очках, в просторном люстриновом пиджаке. Воронова крыла, с белыми крестиками нашейный платок прикрывала накрахмаленная салфетка.

— Это мой сын Рамон, а это товарищ Петер Энгер, — представила Мария.

— Бокал вина? — предложил Рамон.

Стол был сервирован хрусталем и фарфором, что никак не вязалось с суровой обстановкой Мадрида, да и яства поражали голодное воображение: ветчина по-пармски, блюдо с ниццианским салатом и горячее в серебряной кастрюльке, прикрытой крышкой. Но камерадо Энгер не задержался, он был наслышан о сыне, недавно вернувшемся из Мексики, где они с мамой владели домом, он знал о его пижонских замашках, о нем давно уже легла информация в досье, теперь он самолично прощупал материал прежде, чем заказывать костюм.

Покинул «Гран-виа» и зашагал по грязной улице, придерживая рукой карман с кольтом. У ворот отеля «Гейлорд» переминался с ноги на ногу часовой с винтовкой.

— Проходи, камерадо Энгер, — сказал он радостно.

— Ты должен спросить у меня пароль, камерадо, — сказал строго, не терпел бардака.

— Но я же тебя вижу почти каждый день, камерадо Энгер, — удивился часовой.

Клим выдал пароль, получил отзыв и прошел в отель.

В «Гейлорде» было приличнее, тут жили крупные птицы, слетевшиеся со всего мира, тут публика не галдела, а неторопливо переговаривалась за столиками, порою звучал русский (многие изучали его как единый язык грядущего мирового устройства) — здесь жили советские советники по артиллерии, авиации, диверсиям, контрразведке.

Угол «Гейлорда» недавно разрушил шальной снаряд, и часть ресторана огородили.

Рита сидела за столиком с Красовским, недавно прибывшим с кратким деловым визитом, оба самозабвенно пили риоху и откровенно кокетничали. Полненькая блондинка Рита, ожидавшая дитя, работала в резидентуре секретаршей, однако держалась, как будто не вылезала с передовой, носила, подобно своему мужу, кожаную куртку и «товарищ маузер» в деревянной кобуре — все это выглядело немного смешно и нарочито, но Клим не делал внушений жене, он не терпел семейных скандалов.

Увидев мужа, Рита из светившейся от радости дамы тут же превратилась в воплощение страдания, от одного вида которого погасло бы солнце. Преданная жена, вечно переживавшая из-за мужа, часть его жизни и даже тела, та самая Пенелопа, та самая Ярославна, та самая Лорелея, а страдала она от ожидания и от того, что наконец дождалась.

— Слава богу, добрался! — сказал Клим, привычно изображая выжатый лимон. — Ритуля, милая, оставь нас на полчаса, у нас дела.

Рита встала, оправила на себе многочисленные кожаные ремни и пересела за другой стол, дымя сигаретой явно американского производства. В Мадриде уже давно курильщики перешли на табак и крутили самокрутки или, по-простому, козьи ножки.

Красовский прибыл опять для руководства «эксом» — вот уж работенка, когда и наган в руке не держал, и никого не кокал!

Каждый дурак горазд давать общие указания и доводить до сведения решения начальства, которые, между прочим, базировались на донесениях товарища Энгера, полученных от красавицы Марии: поляк Думецкий работал вместе с Троцким еще до революции, Энрико Диас, завотделом в штаб-квартире ПОУМа, регулярно переписывается с проклятым Львом, докладывает о ситуации в Испании и ходе боев, пересылает некоторые документы через Сильвию Энджелофф, бывшую секретаршу предавшего революцию вождя.

— Как ты их будешь убирать? — поинтересовался Красовский, он вызывал у Клима раздражение своим покровительственным тоном.

— Почему я? — удивился Клим. — Разве нельзя использовать для этого испанцев? Все-таки мы контролируем их контрразведку.

— С помощью контрразведки мы сможем убрать Диаса, даму трогать пока не будем, а вот поляка ты должен взять на себя, — твердо сказал Красовский.

— Но почему я?

Красовский только пожал плечами: мол, кто же еще? Ему ведь и в голову не приходило, что можно и самому помараться! Добавил какую-то чепуху о долге, о партии, о «пятой колонне», работавшей на Франко и немцев, — будто Клим всего этого не знал!

Не тянуть с этим Думецким, он крепко насолил нашим в Москве, торопиться, через неделю всем русским придется вылететь в Москву: Мадриду хана! Начальство не интересует технология «экса» — это дело простое и низменное, ему не понять, что не так просто убрать человека, если не знать его в лицо, ему безынтересно, что выйти на Думецкого он может только через Марию, которая потом, мягко говоря, изумится, узнав, что ее близкий друг отошел к праотцам. Как он будет выглядеть перед Марией, разработчицей поляка? И вообще, зачем убивать, и так кровь льется рекой.

Красовский завел старую песню о буржуазной и пролетарской морали, цитировал Ленина, намекал на интеллигентские настроения, свойственные хлюпикам, не понимающим, что только через революционное насилие можно прийти к общечеловеческому счастью.

Клим озлился:

— Это поручение мне не нравится. Я разведчик, а не палач!

— Ты прежде всего чекист, работающий во имя дела Ленина — Сталина. Разве не ты убирал сына Троцкого?

— Но там было все ясно.

— И тут все ясно. Троцкисты — главный враг, даже хуже, чем фашисты.

Рита разрядила скандал, она томилась в дыму, а джаз-банд из трех затасканного вида испанцев заиграл танго. Жена жаждала танцевать, Клим сослался на усталость, но положение спас Красовский и галантно протянул ей руку.

Мария появилась в зале ослепительно внезапно, в чертовом палантине, наброшенном на муаровое платье (все-таки аристократки остаются аристократками — куда до них нашим рабоче-крестьянским девкам, вырядившимся в кожу!), рядом шествовал Рамон в смокинге и с сигарой в зубах.

Все повернули головы: такое яркое явление посреди войны случается редко.

Увидев Клима, оба помахали ему и подсели за столик. Рита напряглась, словно тигрица перед прыжком, у Красовского внезапно заболел низ живота.

— Как тебя сюда пустили? — не очень любезно, но бабам нельзя давать спуска, иначе сядут на шею.

— Я захотела увидеть тебя. И Рамон тоже, ты ему понравился, — она сбросила палантин, обнажила роскошные плечи и блаженно улыбнулась. — Не бойся, я не буду устраивать скандал твоей жене, кажется, это она танцует…

— Мы же договорились, что я приду к тебе поздно вечером.

— Мне скучно, дорогой. Я не могу без тебя. Закажи нам чего-нибудь хорошего, а то мы изголодались в пролетарском «Гран-виа».

Ох уж эти агентессы, они и прекрасны, и коварны, и капризны, и необычайно эффективны в работе, и совершенно бездарны, и никогда не знаешь, успех ли ожидает тебя или позорный провал! Но куда деваться, если служишь Делу?

Клим махнул рукой, подлетел официант, и стол стал заполняться едой и вином.

Танго закончилось. Клим представил непрошеных гостей, натренированная Рита не показала виду, что хочет разорвать на части эту старую выдру, Красовский, он же Тони Грин (по-английски говорил, как и все американские евреи), про себя отметил экзальтированность Марии, что никогда не красит агента НКВД и создает неоправданный риск, — последний в организации принимали только оправданный.

А тут еще Мария возжелала петь, пошепталась с музыкантами и закатила такой шлягер, что все мужики забыли про своих подруг, подхватили песню и устроили ей бешеную овацию. Затем пили вино за республику, за коммунистов и за то, что они, в отличие от фашистов, — хорошие люди.

Вскоре нарушительница спокойствия мирно удалилась с сыном, зал постепенно расползался на сон, Рита потянула супруга в номер, но он уперся, как конь, и сухо заметил, что впереди его ожидают неотложные дела.

— Не эта ли старая кляча? — Рите нельзя было отказать в проницательности.

— Мы работаем вместе.

— По ее морде видно, как вы работаете.

— Неужели ты не понимаешь, что сейчас творится?

— Ситуация в Мадриде настолько сложна, что тебе нужно вставить всем бабам! — и она, обворожительно улыбаясь, крепко сжала рукой гениталии своего супруга, он побледнел от боли и чуть не двинул ей по физиономии, к счастью, вспомнил о беременности, все они, дуры, в этой кондиции сходят с ума.

На этом и распрощались, Клим не испытывал никакого раскаяния (подумать только, чуть не раздавила яйца!), он вообще считал, что работа — превыше всего, романы же — это сопутствующая часть, если это романы, а не агентурные отношения, как у него.

Оперативные беседы камерадо Энгер проводил в интервалах между всплесками любви в уютном номере Марии в отеле «Гран-виа». К сожалению, она постоянно отвлекалась от сути и ударялась в философские беседы — ведь Мария принадлежала к фанатичным католичкам, соединившим заповеди Христа с коммунизмом. Именно в Советской России и осуществились заповеди «не убий и возлюби ближнего», конечно, это не касалось классовых врагов.

Когда он затронул тему Думецкого, уже стояла глубокая ночь и из окна виднелись недоступные звезды. Клим лежал, распластав руки, словно разбившийся ангел, а Мария, встав на колени, деловито брила ему подмышки, временами целуя ему шею и грудь.

— Не терплю мужчин с мочалкой под мышками. В России не принято брить подмышки?

— На это у нас нет времени, мы заняты революцией, — он умел шутить, особенно когда этого требовала обстановка. — Мария, помнишь, ты мне рассказывала об этом поляке… как его? Ах да! Думецкий. Ты можешь вызвать его на встречу в парк Сабатини? — грубовато, но время прижимало, скоро лететь в Москву, не до конспирации.

— В парк? Зачем? У меня с ним ничего не было. Он очень удивится.

— Намекни, что может быть… — это он сказал зря, слишком цинично, дама может взбелениться.

Наивная женщина так и не поняла, чего от нее требовалось, хотя все было ясно: он хотел всего лишь поговорить с поляком один на один, конечно, ни слова поляку об этом, вопрос очень деликатный, даже ему пока не все раскрыли, пусть думает, что на свидание придет она. Так нужно для партии, все мы служим единому делу, и вообще, она молодец, и Рамон — настоящий коммунист, весь в маму, и даже хорошо, что он пижонит и похож на буржуя, такие тоже нужны.

Она прильнула к нему и потушила свет.

— У тебя есть сердце? — спросила она утром.

— Не знаю, — улыбнулся Клим и нежно поцеловал ее.

Сердце, наверное, было.

…Думецкий спустился по лестнице в парк Сабатини, вертя головой в поисках Марии. Время и обстрелы сделали свое дело: вся былая пышность парка потухла, статуи облупились, фонтаны не работали, кое-где темнели воронки от снарядов, народу не было. Смеркалось.

Клим Серов стоял за статуей, опустив руку в карман. Неловко повернувшись, он стукнулся головой о скульптуру и тихо выругался. Поляк уже появился в поле зрения, но в этот раз Клим не чувствовал легкости — нет, он не боялся, просто было противно, словно он рубил, как отец, беспомощную курицу.

Думецкий присел на скамейку, он не знал, что давно бродит под прицелом, он радовался свежему воздуху и любовался вороной, тупо наблюдавшей за его грядущей смертью с ветки.

Клим целился из браунинга, он бил тише, руку пришлось положить на статую Аполлона — еще один родственник испанского короля, вся столица в них, словно более приличных людей и не родилось!

Выстрел цокнул, как московский извозчик, тронувший с места лошадь. Думецкий безмолвно повалился на скамейку. Товарищ Энгер каждый день тренировался в тире, в подвале на Лубянке, в загранкомандировках тоже не расслаблялся.

За границей жить и работать легко даже тогда, когда очень тяжело, нет ощущения непредсказуемости и страха, которые сразу возникают после пересечения советской границы, и разрывается голова от загадок: неужели все шпионы и враги народа? Или…

Ночная Москва напоминала пустыню. «Эмка» вырвалась из центра и закрутилась по пригородным дорогам, направляясь к кунцевской даче вождя.

Три часа ночи, прекрасное время для работы, светлая голова, ничто не отвлекает. Правда, в эту ночь все повернулось по-другому, Иосиф Виссарионович затеял с соратниками пир, точнее, обсуждение дел во время застолья, которое само по себе вылилось в пьянку. Обсуждали политические маневры Гитлера, вероломство Черчилля и глупость Рузвельта, Сталин пил кахетинское и дымил трубкой, закусывал исключительно травкой и овощами, которые каждый день привозили из родной Грузии, и потешался, накачивая соратников водкой. За отказ полагалось двойную, за категорический отказ можно было и загреметь.

— Давайте выпьем за товарища Сталина, создателя Красной Армии, великого продолжателя дела Ленина! — Ворошилов качался, но говорил с пафосом (о том, что создателем Красной Армии был Троцкий, он уже давно забыл).

Все чокнулись, однако до конца маршал пить не стал, что не укрылось от острого взора первого друга детей и машиниста истории.

— Ты что не пьешь до дна за товарища Сталина? Злобу затаил? Ну-ка, посмотри мне в глаза.

— Я больше не могу пить, Иосиф Виссарионович, — лепетал Ворошилов, не в силах удержать разбегавшиеся глаза.

— Не ври! Смотри мне в глаза! Или ты считаешь, что Красную Армию создал Лев Троцкий?!

При упоминании ненавидимого всем народом имени маршал с неожиданным проворством схватил рюмку и. выпучив глаза, быстро выпил до дна, потянулся за куском бледного, как он сам, балыка, но покачнулся и упал на стол. Сталин и глазом не повел, тут же вбежали охранники и унесли безжизненное тело наркома.

О прибытии Серова доложили лично Берия. Как все грузины, он умел пить даже под гнетущим взором своего соплеменника. Он вышел к Климу в небольшую комнату с вырезанными из «Огонька» пейзажами Шишкина в рамках (это была врожденная любовь вождя к простому) и, блестя пенсне, с удовольствием его осмотрел. Хороший парень, особенно в новенькой чекистской форме с четырьмя шпалами, воистину русский красавец, добрый молодец, как Илья Муромец или… как его, Добрыня Никитич, такие люди — гордость партии и основа ее главного оружия — НКВД.

— Я не знаю, зачем он тебя вызвал, — сказал Берия. — Но предполагаю, что он поинтересуется положением в Испании после падения республики, возможно, судьбой всех наших, кто помогал испанцам… честно говоря, не знаю. Товарищ Сталин смотрит очень далеко и может задать любой вопрос — так что будь готов.

Клим ожидал приема в другой комнате, приличествующей образу товарища Сталина, однако вождь неожиданно появился сам, скромный и простой, он вошел мягко, лишь поскрипывали хромовые кавказские сапожки.

Серов начал было рапортовать, но вождь остановил его повелительным жестом руки.

— Садитесь, товарищ Серов! — сам не садился, а прохаживался вокруг него, словно обнюхивая. — Как вы добрались до Москвы?

— Через Францию, я был в числе последних, самолетов не хватило.

— Товарищ Берия докладывал мне, что вы хорошо поработали против троцкистов. Это правда?

— Не мне давать оценку своей работы… — это было скромно, это было хорошо, вождь это любил.

— Он лично нейтрализовал Думецкого, — вставил Берия.

— Это хорошо, что лично. А то у нас много развелось бездельников, которые умеют только командовать, — одобрительно заметил Сталин. — Но я вас вызвал по другому поводу: уже давно нам и всему народу натирает ногу большая мозоль: Лев Троцкий. Эту мозоль нужно срезать. Вам лично.

Для Берия это задание прозвучало как новость. Он нервно зашевелился, конечно, они не раз говорили о том, что место этой поганой собаки — на кладбище, но тут уже пахло конкретикой, и кто знает, вождь мог и вздернуть за отсутствие полезных предложений и здоровой инициативы со стороны наркома.

— Скажу вам откровенно, товарищ Сталин, что мне будет трудно выполнить ваш приказ.

— Вы боитесь? — удивился Сталин.

— Ради партии я готов сделать все, что угодно. Но Троцкий живет в Мехико на вилле в Койоакане, которая тщательно охраняется. Значит, надо войти в доверие к Троцкому. Но он подозрителен и считает, что большинство русских связано с НКВД.

— Правильно считает, — засмеялся Берия. — Он уже не раз обжигался на нашей агентуре.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Сталин. — Вам он не поверит, нужен какой-нибудь западный еврей или немец, лучше фашист. У вас есть идеи?

— Разрешите мне взять на себя всю организацию этого дела. Я найду людей и проиграю все варианты.

— Очень хорошо, — согласился Сталин.

Далее он счел уместным подчеркнуть ответственность и секретность задания, указал на гнусность Троцкого, организовавшего оппозицию в партии и льющего грязь на всех честных партийцев (себя он из скромности не упомянул), напомнил, что Троцкий спит и видит, как реставрировать капитализм, и вдруг пригласил Серова на ужин.

Пробыл он там недолго. Сотрапезники вождя народов к этому времени не отличались разговорчивостью, тост поднял сам Иосиф Виссарионович.