Василий Пушкарёв. Правильной дорогой в обход

Выставка разместилась в Париже в Grand Раlais и функционировала три месяца с 22 октября 1967 года по 22 января 1968 года. На торжественное открытие выставки вместе с министром культуры СССР Е. А. Фурцевой были приглашены директора: Эрмитажа – Б. Б. Пиотровский, Третьяковской галереи – П. И. Лебедев, Исторического музея – В. Т. Вержбицкий, Русского музея – В. А. Пушкарев. Все они были приглашены французской стороной за ее счет на пять дней. Однако прибыли в Париж только Фурцева, Пиотровский, Лебедев, Вержбицкий. У Фурцевой спросили, а где же monsieur Пушкарев? Екатерина Алексеевна сходу, не задумываясь выпалила «накатанный» ответ: «А он заболел». У нас довольно часто тогда «болели» лица, выезд за границу которых был нежелателен или просто наводилась грошовая экономия на авиабилетах. Подготовка к поездке за рубеж являла собой сложный и длительный процесс: помимо обычных процедур с визами, надо было получить разрешающие согласия от КГБ и партийных инстанций. За это время никто, ни министерские чиновники, ни мои коллеги директора музеев не обмолвились ни единым словом о столь почетном приглашении во Францию на торжественное открытие выставки.

«Значит, monsieur Пушкарев заболел?» – «Да, заболел», подтвердила Екатерина Алексеевна. «В таком случае мы приглашаем его на закрытие выставки». Деваться некуда, надо соглашаться.

Дело в том, что в свои предыдущие поездки во Францию я установил контакты в Министерстве культуры (зам. министра господин Жожар) и в Министерстве иностранных дел (госпожа Моник Лоншон). С ними я обсуждал, в частности, вопросы возвращения и вывоза предметов русского искусства и культуры из Франции на родину. Отношение было самое благожелательное. Советовали совместно начать широкую деятельность в печати и других средствах массовой информации, чтобы поднять эмоциональное настроение русских людей во Франции и побудить их передавать предметы искусства на родину. Причем высказывалось пожелание, чтобы какая-то часть (меньшая, разумеется) оставалась бы в качестве дара во французских музеях, так как деятельность эмигрировавших в свое время русских представителей искусства и культуры стала и французской принадлежностью. Разумеется, тогда же все это было доложено мною и в нашем посольстве в Париже, и в Министерстве культуры в Москве. Но все это уходило в песок и не имело никаких последствий.

Вероятно кто-то из упомянутых моих французских знакомых и спросил Фурцеву, почему меня нет на открытии выставки.

Дав согласие командировать меня на закрытие выставки, министерские чиновники точно выполнили свое обещание: 22 января 1968 года самолет аэрофлота ТУ-104 в 12 часов 15 минут приземлился в Париже на аэродроме Lе Bourget, а в 20 часов 30 минут того же 22 января в Grand Palais состоялось закрытие выставки (время московское – родное).

Нас прилетело четыре человека: я, реставратор Третьяковской галереи, научный сотрудник Эрмитажа и стажер из Академии наук. Меня как гостя поселили в Hotel Brighton на Rue de Rivoli, расположенной против Луврского сада, а остальных, прибывших по нашим командировкам за наш счет повезли в Hotel Unesco на avenue de la Motte Picquet – дешевенькую гостиницу с крохотными душными комнатами на самом верхнем этаже. Я там жил в прошлые свои приезды, когда командировку оплачивала наша страна и надо было экономить франки. В Министерстве иностранных дел Франции, куда меня повезла встречавшая очаровательная миниатюрная девушка Шанталь Бенуа дю Рей (Chantale Benoi du Rey), мне сказали, что пригласили меня не на 5 дней, как приглашали директоров наших музеев, а на две недели. Я не знал, что ответить. Виза у меня только на 10 дней: 5 дней за счет Франции и 5 дней за наш счет, когда я должен был выполнить определенную работу. Вопрос оставили открытым до следующего дня. Надо согласовать с нашим посольством. До официального закрытия выставки времени оставалось только на то, чтобы «пробежать» по залам, не останавливаясь и не задумываясь о ее экспозиции и о других проблемах. Она оказалась действительно грандиозной, особенно в части археологической, со скифским золотом в том числе, и в разделе икон и церковной утвари. Искусство XVIII века было представлено хуже, а искусство 1910-1920-х годов и последующего времени совсем плохо. Дело в том, что тогда еще нельзя было «говорить вслух» о русском авангарде и только за границу на выставки его шедевры иногда пропускались ограниченными порциями. И на этот раз несмотря на размах выставки Кандинский, Малевич, Лентулов, Попова, Шагал были представлены лишь одной работой каждый. А Татлин и Тышлер были показаны только как театральные художники.

Вечером в 20 часов 30 минут московского времени началась скромная церемония закрытия выставки – вино, виски, соки и легкие закуски. Были Владимир Сергеевич Елисеев – генеральный комиссар выставки, генеральный секретарь Министерства культуры Франции, другие высокопоставленные французы, конечно, все наши, посольские и мы, прилетевшие в день закрытия выставки. После этого на двух машинах – Елисеева и Татищева (он был переводчиком у де Голля, когда тот приезжал в Москву) поехали на квартиру к какой-то знаменитой деятельнице и там снова вино, виски, соки и малюсенькие порции всяких вкусных вещей и печений.

На следующий день в 13 часов 15 минут наш посол Валериан Зорин дал завтрак по поводу закрытия выставки. Присутствовало человек 15–18, в том числе вчерашние знаменитости и новые – Жан Эффель, Ксана Пуни, Фужерон и другие. Конечно, были икра, судак, мясо, салаты всякие, мороженое, и теперь уже наши вина и водка. Все сидели за длинным столом, в центре которого посол, на другой стороне против него сидела его жена. Меня поразила сама процедура раздачи кушаний: сначала жене посла, потом другим женщинам, потом послу, потом сидящему рядом с ним слева, потом справа, снова следующему слева, потом следующему справа, – так официант и бегал то в одну, то в другую сторону, пока не достиг конца стола. Тоже самое проделывал официант на стороне, где сидела жена посла. После плотного завтрака перешли в бывший тронный зал царя, где пили коньяк и кофе уже в свободном расположении за столиками. А до этого, утром в посольстве решили сроки моего пребывания в Париже: приглашение французским МИД не входит в соглашение, по которому наша сторона за счет Франции может использовать здесь только 500 с лишним человекодней, и тогда я остаюсь на две недели целиком за счет пригласившей стороны, и французы сами продлевают мне визу сверх 10 дней.

Здесь я все-таки должен рассказать о финансовых махинациях, которые вела наша сторона. По нашим нормам я имел право ежедневно расходовать не более 50,6 франков, помимо гостиницы, на что тоже был ограниченный тариф. А французы на 14 дней выдали мне 1050 франков, т. е. по 75 франков на день. Да кроме того мой номер в гостинице стоил 65 франков в день вместе с завтраком. За это платили тоже французы. В результате перерасчета я отдал в наше посольство 367 франков из полученных от французской стороны. О завтраках, которые я получал ежедневно в Hotel Brighton, я не заикался, а то бы высчитали и за них.

Но пикантный момент наступил, когда 14 дней пребывания за счет французской стороны кончились и я должен был переселиться в другую гостиницу т. к. платить по 65 франков в день я не имел права. Наивные французы были поражены тем, что я переезжаю в другой отель, все в тот же Hotel Unesco, номер в котором стоил более чем в два раза дешевле. Они всячески уговаривали меня остаться в прежней гостинице и когда я настоял на переезде, они были огорчены и укрепились в убеждении, что мне не понравилось пребывание в прежней гостинице. Ну не мог же я им раскрыть «тайну» нашей унизительной практики обращения с командируемыми за границу. Единственное, что я мог привести в «свое оправдание», когда сам волочил свой чемодан на верхний этаж, это то, что гостиница ЮНЕСКО находится ближе к нашему посольству, а я «очень занят» и должен часто бывать там. Таким образом, моя двадцатидневная поездка в Париж не только обошлась бесплатно нашей казне, но и принесла прибыль в 114 франков. Вот только билеты на самолеты Аэрофлота покупались за рубли, и нашим чиновникам не удалось содрать эти рубли с французов. Заграничных командировок вообще не было без унизительных и несправедливых процедур, но это я говорю сейчас, а тогда мы были «дисциплинированны» и я каждый раз скрупулезно вел расчеты в записной книжке, чтобы, упаси Боже, не ошибиться и не «присвоить» себе лишнюю копейку. Это стало бы пятном на всю жизнь, и ты ни разу больше не попал бы в зарубежную командировку.

Но все-таки конец 1960-х годов – это уже было некоторое послабление, появились некие элементы вольности в искусстве, т. е. приближение к реальной жизни, как она есть на самом деле.

19 января 1968 года умер, пожалуй, самый реакционный президент Академии художеств СССР – Владимир Александрович Серов. Многие художники, с которыми я встречался в это время в Москве, не могли скрыть улыбку – еще один тиран в искусстве приказал долго жить. А когда я рассказал об этом Семену Афанасьевичу Чуйкову, он сказал, что рано радуются: «Он и оттуда может давить на все».

Вопреки всем инструкциям и напутственным беседам, как вести себя за границей (ходить по городу всегда вдвоем, втроем, чтобы избежать провокации, стараться не появляться в городе вечером, не оставаться одному с незнакомыми иностранцами и прочие предостережения и т. д.), я старался освободиться от малейшей опеки, бродил по Парижу по ночам, всегда один, смело подходил к полицейским и спрашивал, как пройти к интересующим меня памятникам, или узнавал, как пройти к тому или иному адресату – художнику или коллекционеру. Они всегда вежливо, охотно и терпеливо объясняли (я не владел бегло французской речью), а если и после этого я шел не в нужном направлении, останавливали и уже жестами показывали, куда следует идти.

Многое в этот приезд я повидал и во многих местах побывал. Рамбуйе – небольшой городишко, в замке которого останавливались Наполеон, де Голль, Хрущев, Косыгин; Ментенон, тоже городишко со своим древним собором; Шартр со знаменитым необыкновенной высоты собором и потрясающей красоты, густыми по цвету витражами; Руан, древний собор в котором был еще полуразрушен, но восстанавливался (он пострадал в 1944 году); Версаль, Компьень, Фонтенбло. В Фонтенбло хранитель замка наш русский – Лосский Борис Николаевич. Около замка озеро с островком и беседкой на нем. В беседке на островке Петр I пировал со своими дипломатами; потом их грузили в лодки, как дрова, и везли во дворец отсыпаться. И Компьень знаменит: здесь в лесу была пленена Жанна д›Арк, а в самом дворце находились покои Наполеонов – от I до III.

Побывал я в мастерских или дома у многих художников, многих коллекционеров. И настолько я освоился и осмелел, что довольно прозрачно намекнул французской стороне (если я не ошибаюсь, кажется, через Елисеева), что хотел бы повидаться с Марком Захаровичем Шагалом.

Ничего проще. Французы купили мне билет на самолет туда (в Ниццу) и обратно. Когда я прилечу, меня при выходе из аэровокзала будет встречать длинный, худой с голубыми глазами парень. Он будет стоять и помахивать каким-то флажком. Накануне, это была пятница 2 февраля, я приготовил все – зарядил фотоаппарат, взял водку – это был тогда своеобразный пароль, лег спать и долго не мог заснуть, все волновался, как-то встретит Шагал, какой разговор состоится, как примет, подарит ли что-нибудь для музея, хоть литографий бы несколько листов. Ночью снились какие-то кошмары, я часто просыпался, и когда в 5.30 утра следующего дня позвонил дежурный, чтобы разбудить, я уже брился. Около 7 часов подъехала маленькая Шанталь – наша сопровождающая из французского МИД, и отвезла меня в аэропорт Орли. По надписям и со скудным знанием французского языка я нашел небольшой самолет. И вот уже лечу в Ниццу над облаками.

Часа через два я был уже в Ницце и в аэровокзале начал высматривать, где же стоит и дожидается меня длинный, худой с голубыми глазами парень? Но увидел я совсем невысокого молодого человека с усиками, который держал какую-то синюю трехугольную тряпку и помахивал ею.

Я подошел к нему, и, кажется, не произнеся ни слова, мы поняли друг друга, направились к великолепной машине «роллс-ройс» и поехали к Шагалу в Сен-Поль. Приехали, встретились, обнялись, поцеловались и сразу же установился сам собою контакт и простое обращение друг к другу. Марк Захарович совсем не такой уж и старик, бодрый, веселый, подвижный. Я привез ему бутылку «Столичной» (странно сейчас об этом писать, но так было: мы без «Столичной» в гости не являлись), старик был доволен. И пошел разговор. Расспрашивал о Русском музее, восхищался его коллекцией, его работой. Все говорил об особенностях наших людей, отмечал бодрость их голоса, ясность взгляда, уверенность в будущем. И все время трогал меня руками, как инопланетянина, то на коленки мне положит их, то на плечи, то просто за руки берет и держит. Заговорили о возможности его приезда в Москву и Ленинград. Я по наивности приглашаю его и обещаю, по крайней мере, в Ленинграде, все устроить как можно лучше при его приезде. Конечно, ему очень хочется приехать на родину. «Но ведь моих картин там не выставляют, – говорит он. – Как же я приеду? А если бы я приехал, вы бы выставили мои работы, вам было бы неловко не выставить. А я никого силой заставлять не хочу и вообще мне ничего не надо, только была бы возможность работать». Приезжайте хоть туристом, уговариваю я. Это была обезоруживающая бестактность и непонимание величины художника и вытекающих отсюда взаимоотношений. Но он видел при этом мою искренность и страстное желание, чтобы он приехал. «Нет, – сказал он, – ведь меня надо приглашать!» Я понял: на правительственном уровне. Был он на нашей выставке в Париже. Его поразили иконы, а разделами, начиная с XVIII века и кончая советским, – остался недоволен. Вещи там были все же не первоклассные. А сам Шагал, как и многие другие его современники, был представлен всего одной картиной «Над городом» 1918 года.

Подошла Валентина Григорьевна – супруга Шагала. Он все ее расхваливал, пока мы были вдвоем. Начался обед – семга, икра, мясо, салат, фрукты, водка, вино. И за обедом Шагал все трогал меня руками, как пришельца из другого мира и все восхищался советскими людьми, у которых есть оптимистический взгляд в будущее, есть перспектива.

После обеда пошли в мастерские смотреть картины. В его доме помимо жилых помещений и приемных имеется три мастерских: большая мастерская для живописи, где он пишет большие картины, поменьше, где он пишет картины меньших размеров и третья, тоже небольшая, в которой он печатает свои удивительные литографии.

Картины его хранятся на выдвижных стендах. Валентина Григорьевна выдвигала стенды, и на каждом из них сразу появлялось 3–4 работы. Живопись у него блестящая, изумительная по цвету, каждый кусочек холста обработан и буквально светится. Показывая картины, Шагал сам восхищается ими, их колоритом, и рукой нежно и любовно проводит по холсту, обращает мое внимание, как это сделано и везде – цвет! «За краской я езжу в Париж, там особый воздух – серебристый, перламутровый. Чтобы заниматься живописью, надо иметь глаза, надо видеть краску. Я пишу «à la naturelle» – как есть в природе». На столике стоит букет цветов, и он, показывая на него рукой, говорит: «Вот так! Это правда! Но я подозреваю, что в цветы добавили химии и они слишком ярки, поэтому я пишу их такими, какими они должны быть без химии».

Валентина Григорьевна внесла чудесную цветную литографию «Музыканты на зеленом фоне» (была на выставке в ГМИИ в 1987 году), и он подписал ее мне на память. Подарил каталог выставки и две большие почтовые марки с изображением его картины и витража, посвященного Д. Хаммаршельду (популярному в те годы генеральному секретарю ООН). Прощались уже после 15 часов, и тот же парень, который встречал меня в аэропорту, повез в галерею «Фондасьон Мегг». Это галерея специально спроектирована и построена, кажется, каким-то англичанином. Парень работает там шофером, а его жена библиотекарем. Конечно, после посещения Шагала, меня водили по галерее уже как почетного гостя, надарили штук пять книг о галерее и ее коллекциях и «заставили» написать отзыв в книге почетных гостей. В галерее много цветных литографий Шагала, работы Леже, скульптуры Джакометти, произведения других художников.

После этого поехали в Биот, центр стеклоделия. Там небольшая фабрика, где делают всевозможную бытовую посуду, но художественную, разных цветов и с пузырьками воздуха внутри стекла. И, наконец, Валорис – центр керамической промышленности. Здесь когда-то работали обыкновенные гончары и делали обыкновенную посуду. Потом приехал Пикассо и начал делать свои знаменитые тарелки и вазы и расписывать их. Теперь на каждом углу магазинчики и большие магазины, в которых масса всевозможных керамических изделий – это феерия форм и цвета. Есть магазины, в которых продаются «репродукции» – отливка и раскраска по оригиналам Пикассо. Возвращался я уже поздно вечером. Вечерний Париж необыкновенно красив, с самолета весь город в разноцветных огнях невыразимо чудесен. Так за один день состоялось мое знакомство с Шагалом и незабываемое путешествие на юг Франции.

По возвращении побывал в МИД Франции у мадам Моник Лоншон. Поблагодарил ее за заботу. Это по ее распоряжению была организована моя поездка к Шагалу, по ее звонку (при мне) в кабинет Мальро я был принят его заместителем господином Жожаром. Она же позвонила в Лувр, и мне были показаны лаборатории, реставрационные мастерские и запасники. Она же позвонила Елисееву и выразила ему неудовольствие за то, что он не организовал для меня ни одной «официальной встречи».

Конечно, я доложил в нашем посольстве о поездке к Шагалу, конечно, настаивал на его приглашении в Советский Союз, в Ленинград и Москву. Это казалось так естественно и так просто достижимо, что и слов на это тратить много не надо. Обсудили с советником по культуре А. Н. Казанским форму приглашения Шагала. Через Надю Леже Шагал обещал привезти четыре своих картины! Конечно, я размечтался, что они уже в Русском музее вместе с серией великолепных литографий. А как же иначе!

Но тут же в посольстве на другой день встретились с Екатериной Алексеевной Фурцевой и Георгием Алексеевичем Тимошиным – они возвращались в Москву из Туниса через Париж. Уже на аэродроме Надя Леже при Фурцевой уговаривала меня пригласить Шагала в Ленинград. Фурцева, видимо испугавшаяся, что я действительно пошлю Шагалу официальное приглашение приехать в Ленинград, начала поспешно убеждать Надю Леже, что от меня ничего не зависит, что это надо согласовать на высоком уровне в ЦК и что даже Ленинградский обком КПСС не может решить этот вопрос самостоятельно. Так, казавшееся таким естественным, простым и быстро достижимым приглашение на родину всемирно известного художника оказалось не таким простым. Повеяло холодком.

Странное ощущение я испытывал каждый раз, когда бывал во Франции, Италии, в других странах. Несмотря на инструкции, беседы и предупреждения о возможных провокациях или иных неприятностях, я всегда чувствовал себя совершенно раскованным и независимым в своем поведении. В командировках я занимался делом, дело же требовало здравого смысла, естественности и никаких других ограничений. Но стоило только пересечь границу, или в Париже занять свое место в самолете Аэрофлота, в родном, нашем, заполненном соотечественниками, как сразу появлялось совершенно иное ощущение. Никто ничего вроде бы не говорил – ни в самолете, ни на таможне, а ощущение какой-то скованности, дисциплины поведения появлялось сразу же. И в отчете об этой поездке (это ведь командировка!) на одиннадцати страницах убористого машинописного текста чего только нет: и художники, и коллекции, и произведения, а вот упоминания о Шагале нет! Что, я боялся этого упоминания? Да нет же! Просто оказался в другом измерении. И сотрудникам Русского музея не рассказывал, что был у Шагала, во всяком случае с трибуны не рассказывал. Однако помнил всегда.

По возвращении в Ленинград, это произошло в середине февраля 1968 года, я сразу же послал Марку Захаровичу альбом акварелей и рисунков Русского музея. «Пусть он (альбом) постоянно напоминает Вам о Русском музее и зовет Вас в гости к нам», – писал я ему в письме. А 26 марта пришел от Шагала ответ на личном бланке:

«La colline» St.Paul de vence, 17/111-1968.

Дорогой Василий Алексеевич!

Я помню так хорошо Ваш сердечный визит у меня, и теперь я спешу Вас благодарить за альбом акварелей и рисунков музея. Мне очень интересно видеть там людей и пейзажи моей родины. Не забывайте меня, и как знать, м.б. когда-нибудь я увижу и Невский проспект, на котором мальчиком я гулял и мечтал недалеко от школы общ. просв. (поощрения – В.П.) иск., и увижу Ваши залы.

Привет сердечный от меня и моей жены, преданный Марк Шагал».

В ноябре 1968 года я снова был в Париже в новой командировке по приобретению архивов А. Н. Бенуа, но командировка была столь краткосрочна, а валюты было так мало, что мечтать снова попасть в St. Paul к Марку Захаровичу Шагалу не приходилось. Но все же для него я привез в подарок прялку, которую оставил в Париже у его знакомого. Уже из Ленинграда 25 декабря 1968 года я писал Марку Захаровичу:

«Как и обещал, привез для вас русскую расписную прялку. Она оставлена мною у Льва Адольфовича Гринберга, который любезно согласился подержать ее у себя, пока Вы не заберете. Хотя временное пребывание прялки у него доставляет ему удовольствие, насколько я заметил – она хороша… Ваш В. Пушкарев. Привет Валентине Григорьевне».

15 марта 1969 года я получил от Марка Захаровича письмо:

«La colline» St.Paul de Vence 1 mars 1969. Любезный Пушкарев, Вы мне простите, что так просто обращаюсь к Вам (к тому же я не силен на имя-отчество), но я помню Ваш визит в St. Раul. Нам было очень приятно видеть и слышать привет от родины. Не знаю, как выразить Вам благодарность за прялку – подарок, который мне передали, я надеюсь как-нибудь мы будем иметь еще возможность с Вами встретиться и в ожидании этого удовольствия остаюсь преданный, с приветом от меня и моей жены, Марк Шагал».

На обратной стороне письма:

«P.S. Спасибо Вам за Ваше поздравление к Новому году. Я чувствую Ваши симпатии. Как бы я мечтал блуждать по залам Вашего музея, где я мальчиком «блуждал» и всматривался в картины».

В конце октября-начале ноября 1969 года я вновь был в Париже. 2 ноября, созвонившись накануне от Гринберга, я пошел пешком от гостиницы Vaneau (номер в которой стоит всего 25 с половиной франков) к Марку Захаровичу Шагалу. Его парижская квартира находилась в самой старой части города – Citè, в доме на втором этаже. Дверь открыл сам Марк Захарович. Встретил обрадованно, расспрашивал, как идет художественная жизнь в Союзе. Но больше всего беспокоился о предстоящей персональной большой своей выставке, которая должна состояться в Grand Palais, и все просил, чтобы из Третьяковской галереи выдали панно-декорации, которые он выполнил в свое время для Еврейского театра. Я обещал поговорить в галерее и Министерстве. Но у нас это было все равно, что «глас вопиющего…». Что касается Русского музея, то мы дали все, что просили на эту выставку. По словам Шагала, французы жмутся, денег нет, и не хотят, чтобы его выставка была лучше, чем предстоящая выставка Матисса. Французы, оказывается, страшные националисты! Сфотографировал его и в квартире, и на улице на слайды. Марк Захарович подарил моим двум дочкам по монографии с рисунками на титульных листах, как любил это он делать, и по одной кисточке. Вскоре пришел брат Валентины Григорьевны, и мы поехали завтракать, хотя было уже около часу дня. Завтракали в каком-то ресторанчике: устрицы, к которым я начал уже привыкать, телятина, салаты, мороженое.

Вернулись домой к Марку Захаровичу и вскоре пришел директор музея Modern Arts – устроитель будущей выставки в Grand Palais. Он рассказывал, как ездил в Москву выпрашивать картины Шагала для выставки, как встречался с Е. А. Фурцевой и В. И. Поповым, что они были очень любезны, потом обсуждали с Шагалом планы экспозиции будущей выставки. Озабоченным он был в это время. Таким получался и на фотографиях, особенно на тех, которые я снимал незаметно для него. На других, хотя и улыбается, но глаза все же выдают озабоченность. Еще бы, готовится первая большая ретроспектива всего творчества мастера и в самом престижном зале Парижа – есть от чего волноваться! Фотографии мои получились не такие уж и качественные, любительские и к тому же снятые в квартире без специального освещения. Но все же я послал их Марку Захаровичу в St. Раul и вскоре получил письмо от него и шесть подписанных им фотографий.

«St. Paul, 1970, 6/III.

Дорогой Пушкарев!

Я был так рад Вас видеть у нас. Спасибо Вам за присланные фото – я Вам посылаю некоторые с моей подписью. Я также послал Вам каталог выставки в Grand Palais, которая закрывается в воскресенье. Спасибо, что послали с родины некоторые картины. Часть выставки идет теперь в музей Kopengagen и после в Royal Akademie London’a (так в оригинале – В.П.). Будем рады, как знать, Вас видеть еще раз у нас. Моя жена и я кланяемся Вам сердечно. Преданный Марк Шагал».

Далее на обороте письма:

«P.S. Мне кажется, как я Вам как-то сказал, что среди тысяч рисунков в Вашем музее где-то м.б. лежат мои рисунки для детской сказки «Черное и белое», кажется там петушок, козлик и пр.»

Фотографии-то я получил от Шагала с трогательными надписями, а вот каталог… Каталог был «арестован» и отправлен в спецхран Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

Из библиотеки мне, конечно, позвонили и сказали, что пришел каталог выставки Шагала, выдать они мне его не могут, но я могу прийти посмотреть на него. Но у меня такой каталог уже был, хотя я не помню, каким образом он у меня оказался. Или я его сам привез из Парижа в ноябре 1969 года или кто-то привез его для меня несколько позже. «Давайте разменяемся, – предложил я сотрудникам библиотеки. – Я вам отдам свой, а вы мне посланный Шагалом с его автографом и рисунком…». Не тут-то было – нельзя! Дело в том, что цензура на присылаемых книгах ставила штампиком треугольники: открытый треугольник (без одной стороны) – можно отдавать адресату. Закрытый треугольник стоит – книга идет в спецхран. На присланном каталоге выставки Шагала стоял закрытый треугольник. Долго мы думали, как быть, и наконец милую библиотекаршу осенила счастливая мысль. Дело в том, что каталог был издан французами с авантитулом, на чистом листе которого напечатана только короткая фраза небольшими буквами: Hommage Marc Chagall («В честь Марка Шагала»). Именно на этом листе и был рисунок Марка Захаровича с дарственной надписью. На титульном же листе, где напечатано полное наименование выставки со всеми выходными данными, и стоял штампик – закрытый треугольник. Решено было аккуратно вырезать авантитул с рисунком и дарственной надписью и передать его мне. Целостность книги при этом не нарушалась: титул сохранен, треугольный штампик на месте.

Таким образом в библиотеке оказался каталог с одним титульным листом, без авантитула, но зато с закрытым треугольником.

А я получил аккуратно вырезанный авантитул с рисунком – художник перед холстом, на котором написано: «Для В. А. Пушкарева на добрую память – с сердечным приветом. Марк Шагал St. Paul, 1970».

Таким же способом были «арестованы» и оказались в спецхране Публичной библиотеки два тома русской геральдики, роскошно изданные и присланные мне, кажется, Сионским. Я с ним в Париже так и не встретился. Но когда я приезжал туда, он каждый раз что-либо из «запрещенной» у нас литературы приносил мне в гостиницу в мое отсутствие: записки князя Щербатова, два тома дневников Ю. П. Анненкова, две книжечки воспоминаний А. Н. Бенуа и др.

Как-то раз, я точно не могу вспомнить, в каком году это было, я получил официальное письмо из Министерства культуры СССР с просьбой высказать свое мнение: следует ли выдать произведения Шагала в Японию на его выставку. За многолетнюю практику организации зарубежных выставок это было первое и последнее такое обращение Министерства. Обычно оно решало само и давало распоряжение, что именно выдать, куда и на какой срок. А тут вдруг потребовалась «идеологическая» поддержка. Конечно, я не стал отвечать на это письмо. Но когда я приехал в Москву и зашел в Министерство, меня упрекнули: что же это вы, директор Третьяковской галереи П. И. Лебедев ответил на наше письмо, а вы не хотите? «Покажите мне, пожалуйста, что ответил Поликарп Иванович!» Показали, я прочел: Третьяковская галерея категорически возражает против пропаганды ущербного, формалистического искусства Шагала. И целая страница таких же сентенций. Я понял, что нужно Министерству, и тут же от руки, но на бланке Русского музея (они всегда у меня были в запасе) повторил почти слово в слово всю галиматью, которую высказала Третьяковская галерея. Пришло время, выставку делать нужно. Министерство заставило руководство Третьяковской галереи выдать картины Шагала в Японию, а я не дал. Когда мне пригрозили, я посоветовал внимательно прочитать «мое» заключение по этому поводу, а если этого окажется недостаточно, то я позвоню в ЦК, чтобы там помогли Министерству разобраться, стоит ли настаивать на своем решении. Так и закончилась ничем эта неуместная министерская «шутка».

Но вот наступил 1973 год и чудо свершилось. В Москву приехал Марк Шагал, будет и в Ленинграде. Пригласило его Министерство культуры. Я далек от мысли утверждать, что мои усилия в этом направлении имели хоть какое-нибудь значение. Напротив, я уверен, что за всех нас работало время. Недаром еще святой Августин говорил: «Время не проходит бесследно, чудны дела его, творимые в душе человека.» Только времени по силам переменить наши взгляды, убеждения, определить настоящие общечеловеческие ценности. Я был в Москве, в Третьяковской галерее, когда приехал туда Марк Захарович, но он был окружен таким плотным кольцом «высокопоставленных» лиц, что я не осмелился даже подойти к нему и поздороваться. Теперь «было можно», и каждый старался пробраться вперед поближе к мастеру. Да что я, академика Виктора Никитича Лазарева не пропускали в залы галереи, и мне пришлось провести его туда, показав свое удостоверение. В зале, кажется серовском, если мне память не изменяет, Шагалу показали его ранние декорации, написанные для Еврейского театра. Я поспешил вернуться в Ленинград.

12 июня 1973 года Марк Захарович и его жена Валентина Григорьевна прибыли в Ленинград. Встречали их сотрудники Главного управления культуры ибо только они имели материальные возможности заказывать гостиницу, обслуживать автотранспортом. Во всяком случае меня по этому поводу никто не беспокоил. Остановились они в гостинице «Европейская», недалеко от Русского музея. Сначала они поехали в Академию художеств. Как мне потом рассказывали, пришел Шагал в приемную и в директорскую, его никто не узнал, и он никого не узнал. Но старые картины как висели еще при нем, так висят и теперь на тех же местах. Это его обрадовало и он сказал: «Висят!». Потоптались немного и поехали на улицу Герцена в бывшее Общество поощрения художеств. Теперь там было Ленинградское отделение Союза художников РСФСР. Там его тоже никто не узнал. Ведь прошло уже более 50 лет, как он покинул Петроград! Часов в 12–13 прибывают Марк Захарович и Валентина Григорьевна в Русский музей. У меня наготове два фотографа, и весь путь по всем залам музея, а это более двух километров по прямой, шествие Шагала фотографировалось. Останавливался он почти в каждом зале. Его поразили иконы – четыре зала превосходных образцов древнерусского искусства. Долго и восхищенно рассматривал белоколонный зал, потом залы Левицкого, Боровиковского. Все восхищался тем, как все написано, сделано! Особенно долго задержались перед картинами Брюллова. Здесь посидели, отдохнули, а Марк Захарович все в возбуждении и восторге указывал протянутой рукой на ту или иную картину. Восхищался Шишкиным, Репиным (четыре больших зала), Суриковым, Серовым и меньше останавливался на произведениях ближе стоящих к нему по времени художников. В постоянной экспозиции уже несколько лет были выставлены его две-три картины, так что ничего специально к его приезду я не делал. После просмотра экспозиции пошли в так называемый «закрытый запасник», где среди других работ висело его лучшее полотно «Прогулка» 1917 года. Перед этой вещью он сам умилился, даже любовно и нежно погладил по холсту рукой. «Все что у меня есть, я вам отдам ба эту картину». – «Нет, Марк Захарович, это лучшая ваша вещь и ей место только в Русском музее», – парировал я. Долго он ею любовался. Еще бы, она пробуждала в нем лучшие воспоминания. После осмотра музея и запасников пошли ко мне в кабинет отдохнуть и выпить чаю. А тут уже была расставлена «ловушка» – чистый лист ватмана на столе и коробка пастели. Марк Захарович пристально посмотрел на меня и ни слова не говоря начал рисовать «Козочку» потом надписал: Léningrade; внизу слева – 12/6 1973 Pymkarevu, Marc Chagall. Потом посмотрел, и к первой букве моей фамилии, которая неизвестно на каком языке была написана, к латинскому Р, прибавил палочку, сделав его русским П.

Конечно же, я ему рассказал, что каталог его выставки в Grand palais, который он послал мне, был «арестован» и находится в спецхране Публичной библиотеки. Тогда он на каталоге, который был у меня, на листе «Hommage Marc Chagall» сделал рисунок – художник перед холстом, на котором много разноцветных точек, и сделал надпись «Для Пушкарева на память о визите в его музее в Ленинграде с сердечным приветом. Маrс Chagall, 1973. 12/6»

Теперь у меня каталог с двумя авантитулами, двумя рисунками на них и двумя дарственными надписями: одна 1970 года, другая – 1973 года.

Под конец вспомнил о своих ранних рисунках 1914–1916 годов, хранящихся в Русском музее и попросил прислать ему фотографии с них. Конечно, я с удовольствием выполнил его просьбу и отправил фотографии, сделанные в натуральную величину со всех рисунков. В самом начале апреля 1974 года я писал: «Дорогой Марк Захарович! Наконец я выполнил Вашу просьбу и посылаю фотографии со всех рисунков, которые хранятся в Русском музее. В конце апреля вышлю фотографии, снятые во время Вашего посещения Ленинграда и Русского музея…»

В начале мая я получил письмо:

«La Colline» St. Paul de Vence, 24.4.1974.

Дорогой Пушкарев!

Я был рад получить от Вас эти фото с моих старых рисунков, хранящихся в Русском музее. Музей кажется единственный, который имеет столько моих старых рисунков. Спасибо Вам большое. Мы, конечно, будем рады видеть Вас у нас, когда Вы будете во Франции. Всего хорошего Вам. Моя жена кланяется. Марк Шагал»

И 6 сентября 1974 года я получил последнее письмо от Марка Захаровича: «St Paul», 18.8.1974.

Дорогой Пушкарев!

Я был тронут вашим письмом и присылкой раньше фото моих старых рисунков (кажется редкие для эпохи) и теперь фото нашего визита в Вашем (нашем) Русском музее, где когда-то я так часто блуждал, смотрел, изучал – спасибо Вам. Я чувствую Ваш интерес ко мне, и я был счастлив моим визитом на родине. Шлю вам сердечные приветы, и также моя жена, и благодарность. Марк Шагал».

Времена менялись, надо мною нависали неприятности, поскольку и так удивительно долго терпели партийные и министерские боссы мою самостоятельность, независимость и мой строптивый характер.

Было уже не до искусства, тем более не до Шагала – эмигранта и формалиста по представлениям тогдашних властей предержащих. Переписка наша прервалась, я переехал в Москву, здесь стало еще хуже. Близость к начальству, в том числе и Союза художников СССР, ничего хорошего не сулила. Подонки из Московского горкома партии буквально измывались надо мною. В 1985 году, по настоянию Таира Салахова, теперь уже отягченного всевозможными титулами и званиями, меня выгнали из Центрального дома художника, на должность директора которого я был приглашен из Ленинграда, и где я работал со дня его основания. В этом же году умер Марк Захарович Шагал.

Его пастель «Козочка» побывала на выставке в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, организованной к 100-летию со дня рождения мастера. А потом я ее подарил вновь создаваемому музею при Российском фонде культуры, Музею современного искусства. Фотопленки, на которых запечатлено пребывание Шагала в Русском музее, находятся в фототеке музея, и всегда можно получить с них фотоотпечатки. Фотографии же, которые хранились у меня… Лучшие из них уже «зачитали» мои близкие знакомые, оставшиеся же, как и письма, видимо, я скоро передам в Витебск в новый музей Шагала.

Январь 1993

Василий Пушкарёв

Мои командировки в Париж

«Мои командировки в Париж» – воспоминания Василия Алексеевича Пушкарёва, более четверти века возглавлявшего Государственный Русский музей в 1950 – 1970-е годы. Именно тога его усилиями было возвращено на родину более двадцати замечательных произведений живописи и около полутора тысяч листов графики выдающихся мастеров русского изобразительного искусства. Вспоминая об этом, а также о своих встречах с такими мастерами, как З. Серебрякова, Ю. Анненков, М. Шагал, В. А. Пушкарев начал публиковать в № 34 нашего журнала за 1995 год. Сегодня мы печатаем их продолжение.

Леонардо Бенатов

Сейчас я не могу припомнить, почему Русский музей решил поздравить Леонардо Михайловича Бенатова с новым 1969 годом. Обыкновенно музей поздравлял с новым годом многих известных художников как в нашей стране, так и за границей. Но Бенатов был мало известен нам. Однако какая-то побудительная причина была. Возможно то, что из коллекции рисунков Ю. П. Анненкова, которую я ездил в Париж приобретать по поручению Министерства культуры СССР, Юрий Павлович поторопился продать Бенатову портрет Горького. А портрет был в общем списке рисунков, и Русский музей претендовал на него[212].

Кажется уже была и переписка музея с Бенатовым по поводу этого портрета. Во всяком случае, Русский музей поздравил Леонардо Михайловича и получил от него следующий ответ: «5. III-1969 Государственный Русский музей. Ленинград Д-11 Инженерная улица дом 4/2. Благодарю дирекцию музея за посланное мне поздравление к Новому 1969 году. Я очень был тронут этим вниманием. Прошу простить меня за столь запоздалый ответ, но я только теперь получил это заказное письмо от художника Анненкова. Владлен Николаевич Кривоносов[213] много месяцев тому назад звонил из посольства и предупредил, что мне было послано заказное письмо (по поводу портрета М. Горького). Я это заказное письмо не получил, и оно не было возвращено в посольство. Прошу дирекцию музея поверить в моё глубокое уважение. Леонардо Бенатов. 31 Rue Campagne Première, Paris 14. Paris tel. Dan 4850, Chevreuse-9521639.»

Я ответил на это письмо. 20 сентября 1969 года:

«Глубокоуважаемый Леонардо Михайлович! Я был в Париже несколько раз. И каждый раз стремился познакомиться с Вами, посмотреть Ваши работы и что имеется в Вашей коллекции. Но осуществить это желание мне не удалось. В этом, 1969 году, я буду в Париже, вероятно, после 15 октября, продолжительностью 7–10 дней. Мне бы очень хотелось повидаться с Вами.

Ваше письмо от 5 марта этого года я получил. По поводу портрета М. Горького: в это время, когда Вы подарили этот портрет Русскому музею, у нас в стране отмечались Горьковские дни и, естественно, портрет был очень нужен музею Горького в Москве. Поэтому он из Министерства поступил сразу в музей Горького. Я полагал, что работники музея Горького напишут Вам о получении портрета. Во всяком случае знаете, что и горьковеды и все, кому дорого искусство, благодарна и признательна Вам за столь щедрый подарок. Для музея Горького это имеет особую ценность.

Всего Вам доброго и надеюсь, что мы повидаемся».

Вскоре я получил письмо Бенатова от 2 октября 1969 года: «Глубокоуважаемый Василий Алексеевич! Благодарю за Ваше письмо от 20 сентября. Спешу ответить сейчас же. Надеюсь моё письмо ещё застанет Вас в России. Буду очень рад познакомиться с Вами и показать мои работы и работы других. Мне будет очень ценно услышать Ваше мнение. От музея Горького я получил давно письмо и ответил им тут же. В октябре я буду в Париже или в деревне, под Парижем. Надеюсь на скорую встречу. Желаю всего доброго. Бенатов.

Мой адрес: Chevreuse La Chapelle St. Lubin. tel. [phone].

Париж: 31 Rue Campange Première, tel. Dan 4850».

По приезде в Париж, это было 24 октября 1969года, в нашем посольстве мне сказали, что художник Леонардо Михайлович Бенатов спрашивал, когда я приеду.

Когда в один из дней мы условились с А. М. Ланским встретиться у меня в гостинице, чтобы поехать осматривать парижский галерейки, в которых имелись произведения А. Г. Явленского, страстным поклонником живописи которого был Ланской, то войдя в мою «обитель», Андрей Михайлович ужаснулся, увидя какой убогий «апартамент», и не смог удержаться от восклицания: «Как, директор Русского музея в таком номере!?». Я отшутился, успокоил его, и мы поехали. В трёх – четырёх галерейках было по несколько вещей Явленского. В одной из них – сразу семь превосходных произведений разных периодов творчества мастера.

Но это было несколько позже, а тогда, устроившись в этой злосчастной гостинице, я вернулся в посольство. Сначала позвонил Анне Александровне Бенуа – Черкесовой, которая из-за болезни сына раньше двух часов принимать не может. Потом созвонился с уже давно и хорошо мне знакомым Львом Адольфовичем Гринбергом. Договорились о встрече вечером этого же дня. И наконец начал разыскивать Бенатова. Звонил по двум телефонам, но его не оказалось дома.

Вечером, как и договорились, я встретился со Львом Адольфовичем Гринбергом. Встреча было приятной и радостный. Всегда приветливый, доброжелательный, с удивительно мягким характером, на этот раз он был особенно взволнованным: я привёз ему в подарок русскую расписную северную прялку. Радости не было конца. Он рассматривал её, нежно поглаживая руками. Ещё бы! Это всё-таки живой кусочек души с его родины. А прялка было действительно хороша. Красиво расписана! По выходе из самолёта на таможне мне пришлось долго объяснять таможеннику-французу, что за нелепый «глаголь» я везу, весь запеленутый в бумагу и замотанный тесьмой. Как называется прялка по-французски, я не знал. Пришлось объяснять жестами и невразумительными словами.

На этот раз мы со Львом Адольфовичем решили пообедать в каком-то ресторанчики, испытать французскую кухню. На первое была «уха». Но что такое настоящая уха французы, видимо, не имели ни малейшего представления. Просто был суп, в котором плавали кусочки рыбы, мидии и ещё какая-то морская живность. На второе был омлет с ветчиной и овощами. Собственно ветчину представлял тонкий, почти прозрачный, но широкий ломтик. Но самая потрясающая – это бананы в роме. Ром горит, бананы в нём кипят, а начинаешь есть – ни банана, ни рому, но вкусно и эффектно!

На второй день пребывания до двух часов дня я рассматривал выставку Альберта Джакометти и молодёжную Биеннале. Выставка Джакометти расположилась в павильоне Оранжери. На ней была представлена было главным образом скульптура, немного живописи и рисунки. Я и раньше неоднократно видел скульптуру Джакометти, но не в таком количестве. А здесь было её столько… и так густо стояла она, как будто это была не выставка, а музейный запасник. Это, пожалуй, был самый разумный ход устроителей экспозиции, и оттого, что весь зал был плотно уставлен скульптурой, получился эффект необыкновенной силы. Какое-то потрясающее величие мастера проявилась в этом. Как будто звучал орган, происходило пение огромного хора. Уже не казалось необычным, что почти все скульптуры стоят фронтально, что они почти совсем плоские, с уплощенными головами и огромными ступнями ног. Удлинённые пропорции фигур не казались таковыми. Вообще все приняла как бы обычный вид, но вас постоянно сопровождал музыкальный ритм и какая-то удивительная стройность. Были здесь и живописные произведения, подчас очень тонко колористически сгармонированные, были и рисунки, особенно хороши карандашные.