Дневник улиц

В гастрономический бутик «Эдиар» в элитном квартале Нового города вошла темнокожая женщина в традиционном африканском балахоне. Тут же взгляд управляющей становится острым, как бритва: она не отрываясь следит за покупательницей, которая мало того, что, похоже, ошиблась магазином, так еще и не понимает, что ей здесь не место.

Я впервые села на прямую электричку от Сержи до Парижа. Больше не будет черных стен на подъезде к Сен-Лазар, солнца на фасадах над самыми путями, вывесок «Отель Шамплен» и «Высшая школа делопроизводства», улицы Де-Ром, толп на платформах. С нынешнего утра всё — воспоминания: вечернее ожидание под табло с расписанием, толчея, люди, высматривающие друг друга в толпе (как вообще можно назначать встречу на вокзале?), объявления по громкой связи, синие огоньки вечерних поездов. Теперь в Париж прибываешь под землей, при искусственном свете, не понимая, где ты.

Но всё же в огромных параллельных металлических лестницах на станции «Шарль-де-Голль», в тишине — своя красота. Потом — нарастающий шум оркестра, женщины замирают у прилавка с украшениями. Восемь утра.

Я спрашиваю молоденькую парикмахершу, которая меня стрижет: «Вы любите читать?» Она: «Ой, мне не сложно, но у меня нет на это времени». («Мне не сложно» мыть посуду, готовить, весь день работать на ногах — так говорят, когда имеют в виду, что спокойно относятся к трудным задачам. Выходит, чтение может входить в их число.)

Опрос в газете. Из него видно, насколько значимы для нас материальные символы: мы богохульствуем без зазрения совести, но мало кто решится плюнуть на распятие (пожалуй, еще меньше тех, кто стал бы использовать его в качестве фаллоимитатора). — Мы не прочь свалить из родной страны, но ее флаг топтать не посмеем. Предметы, уважение к которым внушается с детства, священны; то, что можно увидеть, потрогать, обладает силой: осквернить это — значит непосредственно и открыто бросить вызов миру. Слово и мысль не имеют такой силы, как поступок, физическое воздействие на предмет. Мы запросто желаем зла врагам, но взять куклу и проткнуть ее иголками, изображая и воплощая это самое зло, для большинства немыслимо — не столько из-за презрительного отношения к суевериям, сколько из-за ужаса перед поступком, единственная цель которого — злодейство.

В электричках между Сержи и Парижем появился попрошайка. Его метод — откровенность: «Я не вор, не убийца, я просто бродяга!», а потом: «Дайте мне немного мелочи, я куплю себе поесть и выпить». (Слова «я потерял работу» сразу вызывают недоверие, раздражают: ну так найди, и т. д.) Он объявляет: «Я сейчас пройду по рядам, а вы киньте мне монетку-другую. Купюры тоже принимаются». Юмор всем нравится, пассажиры смеются. Он собирает немало денег, громко кричит: «Хорошего отпуска и прекрасного дня!», а тем, кто не дает ничего — «Короткого отпуска и скучного дня». Смеющиеся на его стороне. Выходя из вагона, он провозглашает: «Ну что ж, всем до завтра!» Пассажиры хохочут. Безупречная тактика — соблюдать социальную иерархию: я клошар, пью и не работаю — полная противоположность вам. Он не обличает устройство общества, а поддерживает его. Как клоун, он устанавливает игровую дистанцию между социальной действительностью, нищетой, алкоголизмом, которые олицетворяет сам, и публикой-пассажирами. Он играет эту роль по наитию и поистине виртуозно.

Я вышла из метро на станции «Пуассоньер» и прошла по улице Ла-Файет до церкви Святого Викентия де Поля. К ней ведет лестница. На ступенях девушка писала письмо, загорая на солнце. Целовалась парочка. Мне чудилось, будто я в Риме, поднимаюсь по украшенной цветами лестнице навстречу солнцу, к Тринита-деи-Монти. Потом я вышла на бульвар Маджента и стала искать дом 106, «Отель Швеции», бывший «Отель Сфинкс». Фасад был завешен, на всех этажах сносили внутренние стены. Один рабочий высунулся в окно, посмотрел на меня и сказал что-то остальным со смешком. Я неподвижно стояла на противоположном тротуаре, задрав голову и глядя на отель (который, по-видимому, переделывают под квартиры). Тот рабочий решил, будто я пришла поностальгировать к месту, где когда-то проводила ночи с любимым мужчиной — или с клиентами. Но я иду по местам воспоминаний другой женщины, Нади, героини Андре Бретона, которая жила в этом отеле году в 1927-м[8]. В витрине за моей спиной была выставлена старомодная обувь, вся черная, и тапочки, тоже черные. Словно обувной для тех, кто в трауре, или для священнослужителей. Я пошла дальше по бульвару Маджента и свернула в переулок Де-ля-Ферм-Сен-Лазар, почти пустой. Какой-то мужчина сидел на пороге своего дома. На брусчатке — следы крови. Я вернулась на улицу Ла-Файет и дошла до кафе «Нувель Франс» со старенькими занавесками. В дверном проеме официант махал рукой девушке со слегка азиатскими чертами на другой стороне улицы. Я шла по следам Нади с тем замиранием сердца, от которого кажется, что живешь в полную силу.

В переходе на станции Клюни, у стены, подтянув колени к груди и опустив голову, сидит высокий светловолосый парень — красная куртка, бежевые брюки (чистые). Рядом лежит рюкзак, перед парнем — табличка. Я ее не прочитала. Пока шла к платформе, всё хотелось вернуться, прочитать табличку и дать парню денег. Но я уже не могла. Чувство было такое, будто это мой сын сидел там и просил милостыню.

В шестичасовой электричке народу было битком. Сидящая у окна женщина то и дело поглядывала в проход, где толпились пассажиры. Там, куда она смотрела, стояли одни женщины. Волосы темные, гладкие, серый пиджак и полосатые брюки, из портфеля выглядывал черный пакет. Тонкие руки, обручальное кольцо. Глядела она не на ярко накрашенную блондинку, похожую на модель, а на маленькую полненькую брюнетку в бежевой юбке и блузке в тон. Почувствовав, что на нее смотрят, девушка отвела взгляд, потом втянула живот. Сквозь блузку у нее просвечивал белый лифчик. На лице появилась смутная улыбка. Женщина у окна всё смотрела на нее в упор. Маленькая брюнетка, понимая, что с ней флиртуют, бросила лукавый взгляд на меня, словно привлекая в союзницы. Вся сияя от удовольствия, что выбрали ее. Я вспомнила, как в школьном дворе мы смеялись от стыда и восторга, прикрыв рот рукой и переглядываясь, потому что Женевьева С. показывала нам свою вульву. Во втором классе, когда мы еще учились отдельно от мальчиков.

Ф. с подругой недавно открыли на улице Дю-Шмен-Вер фотоателье и сняли там нескольких писателей. С тех пор, обсуждая этих авторов, они называют их по именам, как фанатки «Джонни» (правда сами они Холлидея презирают): «Книга Ива хорошо продается, мы очень за него рады». Они считают, или хотят, чтобы другие считали, будто они близко знакомы с автором. Еще они говорят «Вирджиния» про Вирджинию Вулф, но не «Марсель» (Пруст) и не «Луи-Фердинанд» (Селин).

Сегодня утром, гуляя по жаре с собакой, я встретила маленькую старушку с бойкой дворняжкой на поводке, которая поднимает уши торчком, едва нас почует. Мы со старушкой обменялись приветствиями. Я вхожу в тот возраст, когда здороваешься с пожилыми женщинами, которых начинаешь встречать на улице, потому что всё острее предчувствие: скоро стану одной из них. В двадцать лет я их не замечала — они умрут раньше, чем у меня появятся морщины.

Присесть на станции «Ле Аль» и оказаться между двух оркестров, играющих на разных платформах. Постепенно растворяться в этой какофонии.

Упражнения в риторике на станции «Шарль-де-Голль-Этуаль» в полдесятого вечера. Пьяный парень окликает сидящего мужчину лет сорока — опустившегося, но еще не клошара, как раз на перепутье: «Пошел ты!» Еще громче: «Пошел ты! Я сказал, пошел ты!» Мужчина: «Зачем ты мне грубишь? Говори вежливо». Между ними происходит диалог: тот, который не признает себя клошаром, объясняет парню помоложе, что не может с ним общаться из-за того, каким грубым и агрессивным образом он к нему обращается. «Ты подходишь, говоришь „пошел ты“, я прекрасно понимаю, куда ты меня посылаешь, и не могу тебе отвечать. Если бы ты вел себя вежливо, спокойно, то еще можно было бы о чем-то говорить, а так — нет, я не буду тебе отвечать, я просто не хочу». Парень не желает отказываться от своих враждебных намерений, мужчина продолжает объяснять принципы общения в «нормальном мире»: он уже исключен из него материально, но всё еще стремится соблюдать его порядки — так обнищавшие аристократы продолжают целовать дамам руку. Но молодого бродягу не проведешь: он чувствует, что, соглашаясь с ним говорить — пусть даже о правилах цивилизованного общения, — бедолага, который пока еще отказывается воспринимать его как ровню, неминуемо опускается на его уровень. Пассажиры на платформе отворачиваются или смотрят в газету.

Я осознаю́, что существует два подхода к реальным событиям. Либо описывать их предельно точно, во всей жестокости и одномоментности, вне всякого сюжета — либо откладывать, чтобы (при необходимости) ими «воспользоваться», включить в некое целое (например, роман). Фрагменты вроде тех, что я пишу здесь, не приносят удовлетворения; мне следовало бы заняться долгосрочной, структурированной работой (не зависящей от случайных событий и встреч). Но вместе с тем мне необходимо описывать сцены в электричках, чужие жесты и слова сами по себе, без какой-либо отдельной цели.

Со времен октябрьских волнений на стенах вокзала в Сержи надпись: АЛЖИР, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ; между «Алжир» и «я» — кроваво-красный цветок[9].

1989

Весь день старый маляр, который штукатурит здание, бранит мальчика-подмастерья, прикрикивает: «Ишь, герой-любовник, кто работать-то будет?» или: «А ну не трожь, дурак! Какой же ты дурак, но что тебя-то винить, таким уж уродился». Мальчик продолжает весело напевать, старик доволен. Ничего не значащие слова, ритуальное ворчание, чуть ли не с нежностью. Что-то из прежних времен.

Вокзал Сен-Лазар исчез из моей жизни: теперь в ней только станции подземных электричек — тишина «Обер», приглушенная, плавно-печальная музыка «подземки», мешанина оркестров на «Ле-Аль», беззвучно подъезжающие поезда, духота, лампы. Двадцать первый век после девятнадцатого — века вокзала Сен-Лазар.

Новый вид попрошайничества в последние несколько недель: «Не дадите пару франков на хорошую пьянку?» Молодой парень с сережкой в ухе. Раньше взывали к милосердию — теперь перешли на цинизм. Человеческая изобретательность не знает границ.

Пытаюсь вспомнить, когда у входа в «Три фонтана» в Новом городе появился первый нищий: этим летом (1989)?

Молоденькая девушка в электричке достает покупки: блузку и сережки. Разглядывает, трогает их. Типичная сцена. Счастье обладать чем-то красивым, утоленная жажда прекрасного. Трогательная привязанность к вещам.

На автобусной остановке перед платформой «Сержи-Префектюр» женщина гневно отчитывает дочь-подростка. «Я не всегда буду рядом! Когда-то придется самой выкручиваться!» — добавляет она напоследок.

Я до сих пор слышу, как мои родители говорят: «Мы не всегда будем рядом!», их интонации. Помню, как вдруг суровели их лица. Тогда эти слова не имели отношения к реальности: и папа, и мама были рядом. Отвлеченная угроза, шантаж, чтобы заставить меня продолжать учебу, беречь вещи и т. д. Я вспоминаю эту фразу теперь, и она по-прежнему не имеет отношения к действительности. То была угроза со стороны живых — сейчас и папа, и мама мертвы. «Вот когда нас не станет, тогда поймешь!» — осталась лишь фраза, абсурдная, жестокая, звучащая из чужих уст.

Флоренция. Женский туалет в Палаццо Веккьо. Небольшая табличка: 200 лир. Мужчина лет шестидесяти следит за порядком и поддерживает чистоту в четырех-пяти кабинках. На входе очередь из женщин. Уборщик суетится, проверяет состояние кабинок после каждого посещения, вид у него очень серьезный. Из одной кабинки выходит парень лет двадцати, вытирает руки бумажным полотенцем под подозрительными взглядами женщин, их немыми вопросами: «Что он делает в женском туалете? Еще и руки вымыл — он что, дрочил?» Уборщик спешит туда, откуда вышел парень, демонстративно подметает, потом протирает пол, спускает воду, громко орудует ершиком и только потом дает знак следующей женщине, что можно заходить. В этом показательном акте уборки воплотилось всё его негодование на грязь в туалетах, и теперь каждая женщина чувствует себя обязанной оставить после себя такую же чистоту, какая была до нее: и действительно, теперь уборщику достаточно просто заглянуть в кабинку, прежде чем пригласить туда следующую женщину. Ему явно доставляет удовольствие удовлетворять женские потребности — сатир, приставленный к космополитичному гарему, который постоянно обновляется. Свою похоть он искупает высочайшими стандартами чистоты, безупречно белым кафелем, стремлением к совершенству.

Листовки благотворительной ассоциации «Католическая помощь»: ОСВОБОДИ СВОЕ СЕРДЦЕ. На картинке — бедняки, то есть люди со стигматами нищеты, как ее представляет себе господствующий класс. Никто не спрашивал бедных людей, что они думают, когда видят эти сгорбленные тела, истрепанную одежду, отупевший взгляд.

В журнале «Персональный компьютер» — реклама. На правой странице трое мужчин и одна женщина. Двое в костюмах, женщина в черном платье, очень сексуальном. Третий мужчина чуть не в фокусе, на нем вельветовые брюки и красный джемпер, что-то в духе мая 68-го. Внизу написано: МЫ РАССКАЖЕМ ВАМ, ПОЧЕМУ ДОБИЛИСЬ УСПЕХА. Перевернув страницу, снова видишь тех же персонажей. Первый говорит: «Я добился успеха, потому что читаю журнал „Персональный компьютер“, а еще мой отец — генеральный директор». Следующие двое высказываются в том же цинично-шутливом тоне. Четвертый, мужчина в красном джемпере, исчез. Тот, о чьей неуспешности свидетельствовал старомодный наряд, расслабленная поза (остальные стояли прямо, излучали энергию), пропал с картины успеха: он устранен, ПОЛНЫЙ НОЛЬ. Это выражение пришло вместе с либерализацией экономики в восьмидесятых. Оно означает: недочеловек своего времени.

В магазине «Супер-Дисконт» молодая кассирша — возможно, на подмене, — хохочет с двумя приятельницами, стоящими рядом. Покупатели в очереди явно недовольны. Видно, что ей на нас наплевать: ее дело — пробить товары, и всё. Мы возмущены, что она этого не скрывает.

В метро парень с девушкой то страстно перешептываются, то ласкают друг друга по очереди, как будто вокруг никого нет. Но это притворство: время от времени они вызывающе смотрят на пассажиров. Ужасное чувство. Мне приходит в голову, что письмо для меня — то же самое.

1990

В пятницу вечером семейная пара лет пятидесяти закупается на неделю мясом. Перечисляют по очереди, то он, то она: свиные отбивные, кусок говядины, — на кости? — да, разумеется; порой советуются: «Может, еще колбасок возьмем?» Хозяин лавки и его помощник с ними перешучиваются. Чем больше пара покупает, тем больше оживляется. «Цесарка поменьше курицы будет, ничего?» — «Всё в порядке, мы положим их рядом, и кто кого съест, та и победила!» Мужчина смеется, оглядываясь на других покупателей. В этой сцене есть что-то непристойное. Неизвестно, что доставляет этой паре больше наслаждения — выставлять напоказ свои финансовые возможности или умение «жить со вкусом», отменный аппетит, свидетельствующий о другом аппетите, сексуальном, и, возможно, его вытеснивший. (Легко представить, как они молча ужинают друг напротив друга, день за днем, до самой смерти.)

От временного поселка на окраине Нантера, построенного в шестидесятые для иммигрантов, остались только бетонные плиты на земле, обозначающие, где стояли дома. Двадцать лет тут жили люди, дети. Из окна поезда было видно, как они играют в грязи. В 1990-м уже не все пассажиры пригородной линии А знают, что это за похожие на надгробия плиты, между которыми до сих пор еле пробивается трава.

«Писательница», миниатюрная, с рыжими кудрявыми волосами, стоит, привалившись к стене, в подвальном книжном магазине недалеко от Центра Помпиду. Рядом с ней издатель: он представляет ее публике, восхваляет ее смелость. Потом слово берет она; на ней лиловая шаль, браслеты на плечах, кольца на тонких пальцах. Патетичная женщина. «Писать — значит сознательно приходить в упадок», — говорит она, смакуя образ про́клятого писателя, изгоя. Перед ней полукругом стоят люди, в руке бокал местного вина, кивают с серьезным видом. Естественно, ни тени сочувствия: все прекрасно знают, что никакой она не изгой — настоящие изгои такой участи не выбирают, и словами ее не описать, — и что им тоже хотелось бы «прийти в упадок», то есть писать. И писательница знает, что ей завидуют. В душе все понимают, где правда.

1991

Улица Сен-Пер холодным февральским вечером. Магазин женского белья «Саббиа Роза»: повсюду шелка оттенков леденцов, восхода солнца над Индийским океаном, цветочных садов Моне. Никакого эротизма — разве что намеками, — только красота, хрупкость и воздушность (весь ассортимент магазина уместился бы в багажник одной машины). Мысль: «Понимаю тех, кто идет торгует телом, чтобы обладать вот этим». (Технические названия — бюстгальтер, трусы и т. д. — здесь неприменимы.) Желание носить на себе кусочек этой красоты так же правомерно, как желание дышать свежим воздухом. Это белье существует отдельно от совершенных тел, для которых создано. Белье, выставленное здесь на всеобщее обозрение, потом не увидит никто, кроме мужчины, ради которого его покупают. Роль у него не практическая — ритуальная. Мужчинам следовало бы носить шелковое белье, чтобы нам приятно было обнаруживать и осязать эту хрупкую нежность на их телах.

В Сорбонне табличка на главной, стеклянной двери в библиотеку сообщает, что до 1 октября попасть туда можно только через лестницу B, ведущую на третий этаж. Нужно выйти во двор и подняться по этой самой лестнице. На третьем этаже, пройдя одну за другой две низкие тяжелые двери, попадаешь в коридор, узкий из-за книжных полок до самого потолка. За столом сидит женщина: она проверяет читательские билеты и выдает номерок и зеленый бланк для заказа книг. Стрелка указывает в сторону читального зала. Проходишь картотеку и еще какое-то время идешь по разветвляющимся коридорам. Стены сплошь заставлены книгами за проволочной сеткой. Все обложки приобрели один и тот же неопределенный цвет, названий не разобрать, разве что вплотную. Словно идешь мимо одной-единственной старой, пыльной книги. В конце коридора — читальный зал, где царит тишина. Я заполнила зеленый бланк на выдачу книг на дом. Мне принесли всего одну; напротив двух других названий было написано: «Недоступно». Я снова прошла по коридору с сеткой. Быть может, лет через шестьдесят всё, что я видела, любила, чем наслаждалась, превратится в кипу печатных листов, в которые заглянут разве что для какой-нибудь диссертации.

Воскресное утро, по радио RTL программа «Переключи/оставь»; принцип у нее всем знакомый — привлечь больше слушателей, предоставив им возможность голосовать за или против звучащей песни и шанс выиграть денежный приз. Выигрыш не зависит от того, как вы голосуете. Через каждые пять песен ведущий набирает наугад любой номер из справочника и просит назвать точную сумму на кону — «в чемодане». Таким образом, чтобы получить деньги, достаточно слушать радио и держать в голове цифру.

Ведущий торжественно объявляет, что «в чемодане» 27 219 франков. Затем: «Внимание, я звоню слушателю». Слышно, как идут гудки, потом снимают трубку. Тоненький, робкий голосок: «Алло, кто говорит?» — «Жюльен Лепер, радио RTL. Это мадам Лефевр?» — «Нет, это Жереми». Ведущий, властно: «Можешь позвать к телефону папу или маму?» — «Папа в саду, а мама занята, я не знаю, где она…» Ведущий настаивает: «Но ты можешь пойти и сказать, что им звонят?» Ребенок медлит, потом всё же подчиняется. Тишина. Ведущий начинает терять терпение, объявляет, что́ будет звучать дальше: песни Умберто Тоцци. Вдруг — женский голос: «Алло?» Ведущий, взбодрившись: «Мадам Лефевр? Это Жюльен Лепер, радио RTL. Сколько „в чемодане“?» — «Ах ты, черт!..» — вскрикивает женщина.

— Вы не слушали радио.

— Я слушаю каждые выходные!

— Но сегодня не слушали.

— Да, но я всегда слушаю и в субботу, и в воскресенье!

— Но не сегодня.

— Понимаете, вчера вечером у нас были гости и… Мой ребенок плоховато…

— Очень жаль.

Женщина хочет, чтобы ее простили. Сколько надежд вспыхнуло и угасло в один миг.

— Вы обещаете слушать радио RTL?

— Да, да! Я обещаю!

Звонок обрывается. Ведущий объявляет название следующей песни и новую сумму «в чемодане», которая увеличивается с каждым проигравшим.

На станции «Шарль-де-Голль-Этуаль» заходит мужчина лет тридцати и садится на откидное сиденье. Серые брюки и пиджак, ничего примечательного, разве что на ногах кроссовки чуть не к месту. Вдруг он наклоняется и задирает одну штанину до колена. Видно его белую кожу, волоски. Он подтягивает двумя руками носок, опускает штанину. Проделывает то же самое со второй ногой.

Немного погодя встает, прислоняется к стене, расстегивает пиджак и задирает футболку. Внимательно разглядывает собственный живот, потом одергивает футболку. Видно, что это не провокация, а просто крайнее проявление одиночества — настоящего одиночества — в толпе. Рядом с ним пластиковый пакет, типичный для бездомных. В какой момент, лишившись дома и работы, перестаешь стесняться прилюдно делать вещи совершенно естественные, но в нашей культуре считающиеся неприличными? Когда теряют значение «хорошие манеры», которым тебя учили в школе и за семейным столом в те времена, когда перед сном ты мечтал о большом и прекрасном будущем? Он вышел на станции «Обер».