Дневник улиц

В поезде до Парижа мужчина расспрашивает молодую женщину: «Сколько часов в неделю вы работаете?», «Во сколько начинаете?», «Отпуск можете брать, когда угодно?» Хочется оценить преимущества и неудобства профессии, материальную сторону жизни. Не из праздного любопытства, не для поддержания беседы: знать, как живут другие, чтобы понимать, как живешь ты сам — или мог бы жить.

Я снова видела молодого человека, который в прошлом году собирал тележки у «Франпри». Он пришел за покупками в тот же супермаркет, с женщиной. Из-под куртки у него торчал свитер, на бедре болтались блестящие цепочки. Женщина, указывая на полку с камамбером «Президент», громко спросила: «Тут „президент“, будем брать?» — «Думаешь, унесем?» — отозвался он. Женщина не засмеялась и продолжила изучать полки. Это был тот же парень, который стоял, прислонившись к стене, на парковке, но теперь он казался свободным и счастливым — с панковскими цепями, с женщиной. Тележку для покупок они не взяли.

Две женщины — вероятно, хозяйка лавки и сотрудница — разговаривали за кассой, пока покупатели выбирали мелочи для дома. «Она не может понять, почему он поздно приходит, она ведь учительница, а это не то же самое, что своей лавкой управлять. Она не понимает: у ее мужа нет расписания. Откуда ей знать, что такое бизнес».

«Ваша правда!» — восклицает хозяйка и повторяет еще громче: «Ваша правда!»; она выделяет слово «правда», но не противопоставляя его чему-то «ложному», а выражая свое изумление перед открытием, перед мыслью, которая не приходила в голову ей, хозяйке скобяной лавки, хотя ее подчиненная, как ни странно, дошла до нее вот так запросто.

Женский голос в репродукторе рассказывает об истории празднования 1 апреля. Потом объявляет акции дня: скидки на аудиотехнику и легкий алкоголь. Гипермаркет пытается просвещать покупателей — или показывает свою образовательную функцию, — а возможно, это просто маркетинговый ход, чтобы разбавить назойливую рекламу. Через несколько лет нас, вероятно, ждут киноэкраны, лекции по живописи и литературе посреди гипермаркетов, возможно, курсы по информатике. Интеллектуальный стриптиз.

Каждый вечер по радио сравнивают две песни: одна новая, другая постарее, иногда всего лишь прошлогодняя. Слушатели должны звонить и говорить, какая нравится им больше. Звонит обычно молодежь, чаще девушки. Ведущий принимает звонок, как он утверждает, «наугад», и спрашивает, какая песня победила. Выигрывает всегда более новая.

Вчера парикмахерша в салоне сказала: «Сейчас мода красивее, чем раньше, десять лет назад одевались просто уродливо».

Молодые идут точно в ногу с эпохой, верят в превосходство всего нового — красиво то, что «только-только появилось», — ведь иначе получится, что они не верят в самих себя, и тем более — в будущее.

Женщина гневно отчитывала почтовую служащую за ошибку при доставке письма. Под ее напором та встала в позу и отказывалась вникать в проблему, грубила в ответ. Совершенно естественно заявлять о причиненных неудобствах с тем чувством, которое они в нас и вызывают: точно так же мы говорим грустным тоном о чем-то печальном, весело о чем-то радостном и т. д. Непроизвольный спектакль, в котором форма совпадает с содержанием. Чтобы отделить тон, которым мы сообщаем о неприятности, от раздражения, вызванного в нас ею, необходимо усилие: взглянуть на ситуацию со стороны и понять, что собеседник не разделяет наших переживаний — он уловит лишь нашу агрессию и примет ее на свой счет. И напротив, вежливое обращение — пусть неискреннее и уж точно не означающее добрых чувств или интереса к почтовой служащей — поможет решить проблему.

Нашли двух детей, которых родители перестали кормить. Теле- и радиокомментаторы удивляются, почему врач не вмешался. Никто не говорит, не хочет говорить о том, что врач, пусть и неосознанно, осматривал детей бедняков не так внимательно, как детей из семьи среднего класса. Должно быть, он счел нормальной, естественной физическую и умственную отсталость этих детей из неблагополучной среды. Он пустил всё на самотек, да и родители поступили так, как вынуждают действовать нищета, необразованность и восемь детей: бесчувственно и безразлично к лишним ртам. И родители, и врач следовали естественному ходу вещей.

Перевернутая тележка в траве, далеко от торгового центра, как потерянная игрушка.

Середина августа, маленькая, румяная и свежая старушка в белых носочках и соломенной шляпке неподвижно стоит посреди торгового центра «Три фонтана» — возможно, потерялась. Вокруг нее — магазин спорттоваров, ювелирный «Мир колец», винный бутик «Николя».

В электричке какой-то пьяный в конце вагона, за моей спиной, громко повторяет: «Я ничего не боюсь. Когда совесть чиста, бояться нечего». Потом: «Я голосовал за Ле Пена[5]. Такой мужик, как Ле Пен, — он за арабов, за тех, кто работает. А кто химичит — тех на мыло!» Все утыкаются в газеты или смотрят в окно. Выходя в Нантере, я взглянула на этого мужчину — лет пятьдесят, в морской фуражке.

В гипермаркете «Леклер», пока хожу по рядам, вдруг слышу песню «Вояж, вояж». Думаю о том, можно ли сравнить мои чувства, мое удовольствие, страх, что она закончится, с сильнейшим впечатлением, которое произвели на меня некоторые книги, такие как «Прекрасное лето» Павезе или «Святилище» Фолкнера. Песня Desireless вызывает острое, почти мучительное чувство, неудовлетворенность, которую не насытить повторами (когда-то я слушала пластинку по три, пять, десять раз подряд, ожидая чего-то, что так и не наступало). Книга дает больше избавления, освобождает, утоляет желание. В песне желание никуда не девается (слова там почти не важны, только мелодия — так, к примеру, я понятия не имела, о чем поют The Platters и The Beatles). Нет ни мест, ни событий, ни людей — ты наедине с этим желанием. Но, быть может, именно благодаря этой прямолинейности и примитивности я могу, едва заслышав песню I’m Just Another Dancing Partner, разом вспомнить целый период своей жизни и ту девушку, которой я была тридцать лет назад. Тогда как всё богатство и красота «Прекрасного лета» или «В поисках утраченного времени», перечитанных по два-три раза, не в силах вернуть мне мою жизнь.

Одна парикмахерша возбужденно, в полный голос рассказывает другой, причесывающей клиентку в соседнем кресле: «Я сразу поняла. Говорю ей: у вас гниды, а она мне: да нет же, не может быть. Но, мадам, уж я-то знаю, как выглядят гниды! И отказалась ее обслуживать. Ты бы видела, как она взбесилась, наорала на меня!» Парикмахерша продолжает громко и бурно расписывать тот случай, словно хочет, чтобы как можно больше людей узнало о такой наглости — вшивая женщина осмелилась прийти к ней за прической, — и это смыло бы личное оскорбление, которое она перенесла, обнаружив гнид.

На станции «Ашер-Вилль» в парижский поезд сели мама с дочкой лет трех-четырех; у девочки были солнечные очки в форме сердечек и ярко-зеленая пластиковая корзинка. Она не улыбалась и крепко прижимала корзинку к груди, держа голову в очках очень прямо. Абсолютное счастье — носить свои первые «взрослые» вещи, обладать тем, о чем мечтала.

В солнечные дни, как сегодня, края зданий режут небо, стеклянные стены излучают свет. Я живу в Новом городе уже двенадцать лет и не знаю, как он выглядит. И описать его не могу, потому что не понимаю, где он начинается, а где заканчивается: я всегда езжу здесь на машине. Могу только отмечать: «Заехала в „Леклер“ (в „Три фонтана“, во „Франпри“ на площади Линанд и т. д.), снова на шоссе, небо за высотками Маркувиля (или над „3М Миннесота“) лиловое». Никаких описаний, повествования — тоже. Лишь отдельные моменты, случайные встречи. Этнотекст.

Одна продавщица из парфюмерного магазина в «Трех фонтанах» — та, что работает здесь дольше всех, три года, — на шестом месяце беременности, не меньше. Лицо оплыло, шеи почти не видно, походка медленная, вечная улыбка. «Эта тушь быстро засыхает» — она смеется в ответ. Потом спрашивает: «Через сколько?» — «Четыре месяца». Она запрокидывает голову и заливается смехом: «Ну, это нормально!» Когда я выхожу из магазина, она всё еще хохочет — дурман беременности, когда веселит любая мелочь.

Первая песня в «Топ-50»: «Заходи опрокинуть стаканчик — выпьем, закусим и снова нальем, — у Мимиля баян, он сыграет на нем». Первая мысль: «Интересно, люди, которым такое нравится, когда-нибудь слушали Моцарта?» Сегодня я подумала, что песенка вполне себе веселая: мне представился погожий воскресный день, вот-вот заглянут в гости друзья. Песня, в которой говорится: «Но моя-то как придет, бутылку сразу отберет», отражает быт огромного числа людей и приводит в ужас только тех, кто никогда не видел, как женщины убирают со стола бутылки со словами: «Хватит с вас на сегодня». Те, кому это незнакомо, стерпели бы песню, описывающую — осуждающую — жизнь в стиле «стакан да баян», но куплеты, в которых радостно, даже ликующе воспевается народное веселье, оскорбляют их до глубины души.

В университете Париж X — Нантер, на стенах аудитории, где профессор читает лекцию по Прусту:

Спи с кем хочешь

Даешь открытые отношения

Свободная любовь

Сон — для тех, кто не живет

Даешь экономическое равенство

В бутик при ресторане «Тур д’Аржан» на набережной Турнель просто так не зайти, надо позвонить в дверь. С улицы видно накрытый стол с цветами, за ним обедает пара. Войдя внутрь, понимаешь, что это восковые фигуры. Какой-то мужчина покупает фирменные тапочки «Тур д’Аржан», черные, расшитые розовыми цветами. Он спрашивает, можно ли их примерить. Садится рядом с манекенами, среди посуды из тончайшего стекла и бутылок со старыми марочными винами. Товаров в магазине очень мало, всё дорогое, с фирменной надписью. Будто в магазине ритуальных принадлежностей. Фуа-гра здесь продают в маленьких урночках из белого фарфора.

После Рождества по телевизору показали «диалог» Маргерит Дюрас и Жан-Люка Годара. То есть беседу двух людей искусства, какую обычно ведут наедине, дома или в кафе, представили на всеобщее обозрение. Они говорят без стеснения, словно на них не нацелены камеры, а гостиная не кишит звуковиками (высшая форма «естественности»). Дюрас говорит Годару: «У тебя проблемы с текстами, это твое слабое место». Тот отвечает: «да», «нет». Что именно они говорят, не имеет значения, важно одно: разговор интеллектуалов, людей искусства, показывают широкой публике. Образец идеальной беседы.

Уважение к Годару и Дюрас. То, что вызывает уважение, — и есть культура. Бурвиль, Фернандель, до недавнего времени — Колюш[6] уважения при жизни не вызывали. Смерть тоже приобщает к категории культуры.

В канун Нового года в Париже — на улицах, перед универмагами на бульваре Осман, на станциях метро и электричек — все попрошайки, молодые и старые, кричали: «С Новым годом! С Новым годом!» В переходе на «Гавр-Комартен» стоял жуткий, угрожающий гул. Невольно возникала мысль, не повскакивают ли они все сейчас на ноги и не бросятся ли на прохожих, навьюченных пакетами и подарками, требуя своей доли?

1988

Всё, домой! Это говорит мужчина своей собаке; та жмется к земле, виновато опустив голову. Извечная фраза для детей, женщин и собак.

На вокзале Сен-Лазар, в субботу, в очереди на такси стоит пара. Женщина выглядит потерянной, чуть ли не висит на плече мужчины. Тот повторяет: «Вот я умру, тогда увидишь». Потом: «Знаешь, я хочу, чтобы меня сожгли, сожгли дотла. Не хочу лежать в этой штуковине. Они такие уродские». Он прижимает ее к себе, она в панике.

Я впускаю в себя людей, их жизни — как шлюха.

В аптеке женщина берет лекарства для своего мужа: «Когда он всё это выпьет, то уже и есть не хочет». Потом, описывая, как тот отказывается тепло одеваться, «беречься», со смехом: «Будь он мальчишкой, схлопотал бы по попе!» Эти слова передаются из поколения в поколение; их нет в газетах и книгах, их не используют в школах: они — часть народной культуры (изначально моей, поэтому я сразу ее распознаю́).

В семь утра в переполненных поездах до Парижа все молчат или говорят очень мало и медленно. Одна женщина сонным голосом рассказывает другой, сидящей напротив, как обнаружила, что ее рыбка умерла: «Я постучала по стенке аквариума, она не двигалась. Потом стала всплывать наверх, и я подумала: „ну, что ж“». Чуть позже она повторяет ту же историю еще раз и снова добавляет: «Я подумала: „ну, что ж“». Какая-то женщина у окна слушала, с любопытством глядя на нее. Лампы светили желтым, все задыхались в пальто. Стекла в поезде запотели.

На станции «Палата депутатов» стерто «де» и «ов», «т» исправлена на «н». Палата путан. Признаки антипарламентаризма. Сейчас говорят, это прямая дорога к фашизму. Но тот, кто стер буквы, наверное, просто хотел повеселиться и позабавить других. Можно ли отделить изначальный, личный замысел действия от его будущего, возможного значения, от его последствий?

На вокзале Нового города, у эскалаторов, стайка студентов. Одна девушка и куча парней. Когда я прохожу мимо, она как раз весело спрашивает: «Ты что, не сказал друзьям, что я уже пару месяцев как от тебя залетела?» Следом — смех. Словно эта девушка в пустыне, открытой всем ветрам.

Реклама, которая сейчас на всех радиостанциях, — убедительный мужской голос на фоне космической музыки: «Добро пожаловать в мир „Рон-Пуленк“[7] — мир, где не боятся испытаний» и т. д.

В вагоне метро мужчина просит мелочь или талон на еду: «Я безработный». Он протягивает руку напрасно. Выходя на станции «Конкорд», бормочет, словно про себя: «У меня и вправду мало денег».

В супермаркете «Франпри», в очереди на кассу, женщина азиатской внешности держала портфель своего сына, которого, видимо, только что забрала из школы; тот резвился рядом.

Майский вечер, платформа «Нантер-Университет», суббота. Мужчины и женщины от тридцати до шестидесяти лет, у всех фирменные пакеты «Ля Рен Педок» на четыре бутылки вина. Нескончаемый смех. Женщины, более говорливые, обсуждают, как славно они провели день (кажется, где-то в Нормандии). Мы смеемся, вспоминая моменты, когда смеялись. Восстанавливаем в памяти обстоятельства, в которых было смешно, и смеемся еще сильнее, потому что теперь всё позади. (Это как припоминать во всех подробностях ночь любви и мысленно получать еще больше наслаждения. — Литература тоже усиливает как удовольствие, так и страдание.) Они обсуждают поездку в какую-то лавку, которую называют «аптекой», — возможно, магазин «натуральных продуктов». Одна женщина: «Он такой: у вас есть собака? Если она гадит белым, то помет надо собирать и хранить». От хохота она сгибается пополам и повторяет: «Если она гадит белым!»

В этой компании все между собой знакомы — видимо, вместе работают, — и потому не смущаясь говорят вслух о других пассажирах, одиноких чужаках: «О, там дама встала, наверное, поезд подъезжает». Один мужчина замечает: «Надо было нам сойти в Пуасси, могли бы сре́зать», а на чье-то предложение напоследок заглянуть в блинную отвечает: «Мы уже столько съели, что один блинчик погоды не сделает!» Я с удивлением слушаю эти слова и выражения (еще одна женщина сказала: «Ты глянь, каков проглот!»), такие знакомые мне с детства. Это вечный закон: когда мы перестаем использовать какие-то слова, нам кажется, будто они исчезли; когда нам есть, на что жить, нищеты для нас не существует. Правда есть и другой закон, противоположный: возвращаясь в город, где давно не были, мы воображаем, что люди там остались прежними, не изменились. В обоих случаях — искаженное восприятие реальности и собственное «я» как мера всех вещей: в первом случае мы отождествляем с собой всех остальных, во втором — мечтаем обрести себя прежних в людях, навсегда застывших в том образе, в котором мы видели их в последний раз.

Послезавтра вокзал Сен-Лазар перестанет быть воротами в Париж для меня и других обитателей Нового города. Электрички будут привозить нас сразу на подземные станции «Шарль-де-Голль», «Обер», «Ле-Аль» и т. д. Сегодня утром я оглядывала вестибюль вокзала Сен-Лазар, стеклянную крышу, кружащих под ней птиц. С изменением маршрута электрички Сержи — Париж завершатся девять лет моей жизни: теперь будет две эпохи: поездов Сержи — Сен-Лазар и пригородной линии А.