Степан. Повесть о сыне Неба и его друге Димке Михайлове

— Думаю, нет. Кое-что уточню, намечу дорогу, по какой ехать, подготовлю машины. Все надо сделать не так, как тогда второпях. Мы просто не должны ошибиться, слишком дорого это обходится. Кстати, я придумал, как тебе поговорить с мамой.

— Ну да? Ты молоток! — Димка даже толкнул от восторга Степана.

— Молоток? Идиома. Судя по тону, это хорошо хотя и непонятно. Но неужели ты сомневался в моих способностях? У меня много времени для мыслей. Это будет не встреча, — разговор на расстоянии. За нею слишком плотно следят. За нею, за Катей, за домом. Но вот те крест, мы их всех обманем.

— И когда я поговорю?

— Скоро. Ближе к вечеру. Когда твоя мама придет на работу.

Мальчик уселся у окна, положил руки на подоконник, а подбородок на руки и уставился в сторону родного дома.

— Я боюсь, — медленно проговорил он, — что они примутся за них вместо меня.

— Не посмеют. Главный, кто приказал в нас стрелять, наказан. На его столе я оставил бумагу, где написал, что у каждого из них есть матери, жены и дети. И что пощады никому не будет. Они меня поняли.

— Неужели так живут люди? — прозвучал детский голос, и наступила долгая тишина, потому что нечего было ответить.

Как и несколько дней назад подходило к концу рабочее время в безликой четырнадцатиэтажке. Следуя генетическим привычкам, о которых упоминалось выше, сотрудники банка раскладывали бумаги на столах, дабы хоть на ночное время придать этим столам пристойный вид, закрывали компьютерные программы и двери кабинетов, выпроваживали почем зря посетителей. В сопровождении двух неразговорчивых молодцев вошла в здание Валентина Михайлова и приступила к своим нехитрым обязанностям. Надо сказать, что когда она впервые в сопровождении явилась на работу, причем сопровождение это отнюдь не собиралось без нее покидать стен банка, управляющий отделением, как только до него дошел такой слух, тут же распорядился уволить ее от греха подальше. Но спустя буквально несколько минут до него снизошел из Москвы сам хозяин банка, чей предок в свое время потряс Россию и так рявкнул в телефонную трубку: «Повешу, мать твою, если Михайлову уволишь», что лишь ночью в постели утряслись поджилки заведующего. «Весь в прадеда Емельку, подлюга. Одно знает: «повешу», да «плетей всыплю» жаловался он жене. На что жена мудро ответила: «Зато деньги платит, и живем лучше других».

Так и в этот день сопровождающие наскоро прошлись по кабинетам, для проформы сунули Димкину фотографию под нос охране — не появлялся ли, — и, получив отрицательный ответ, встали у входной двери, цепко провожая взглядом, прежде всего, фигуристых банкирш.

Разгребая и убирая завалы бумаг, вытирая пыль и моя полы, Димкина мать, как и все последние дни, была хмурой и неразговорчивой. Она не понимала, что происходит вокруг их маленькой семьи. Она догадывалась, что истоки всему в таинственном спасении Кати, но почему чудо не может быть безнаказанным — этого она не могла понять. Страх за сына, сгинувшего неизвестно куда и неизвестно с кем, точил ее день и ночь. Молитвы к богу и поставленные за здравие свечи не помогали. Дома было еще хуже, чем на работе: такие же больные, как и у нее, Катины глаза, в которых замер вопрос «Димка? За что?», бормотания бабушки: «Внученек, где же ты? Валя, когда же он вернется?» — все это угнетало и резало по сердцу острее острого ножа.

Да и сейчас она, как робот, двигалась по кабинетам, переставляла, перекладывала, особо не вглядываясь и не прислушиваясь ни к чему, занятая своими безысходными мыслями, и вздрогнула, когда коснулась ее чья-то рука.

— Валя. Не оборачивайтесь. Это Сергей Иванович. За вами могут наблюдать. Идите в мой кабинет, убирайте мой стол и все поймете.

Сказанные полушепотом, эти слова завершились звучным: «Валентина, вы мой стол не убрали, забыли видно. И кстати, там, в корзине, мусор. Заберите».

Мужчина, который в свое время учил Димку обращению с компьютером, прошел мимо Михайловой навстречу холодным взглядам фээсбешников. Сама Валя, стараясь сохранить прежний понурый вид, словно нехотя повернула назад, скрылась за дверью указанного кабинета и, едва за ее спиной захлопнулась дверь, ринулась к знакомому столу. Рыская взглядом по поверхности стола и папкам бумаг, где она надеялась найти весточку от сына, до ее слуха не сразу проник негромкий Димкин голос.

— Мамка, мамка. Да ты на монитор посмотри. Здесь он, я.

Широко раскрытыми глазами взглянула та на мерцающий экран и увидела широко улыбающееся лицо сына и рядом с ним знакомого детину, который кивнул ей: «Здравствуйте мол».

— Ты его знаешь. Это Степан, мама. Теперь он мой брат и волшебник. Но это потом. У меня все хорошо. Не бойся. Скоро мы все уедем отсюда. Степан все придумает и сделает. Как вы там? — беспорядочно сыпались Димкины слова.

— Сыночек, живой. А почему волосы белые?

— И не только волосы, — хмуро буркнул Димка, — пришлось девчонкой одеться, чтоб не узнали. В общем, мам, времени мало. Через день, два мы вас увезем. Степан просит, чтобы вы ничего не боялись и ничему не удивлялись.

— Димка, — протяжно и нежно говорила Валентина и гладила монитор, где было лицо ее сына. Она не особенно вслушивалась в его слова, но, когда их смысл дошел до нее, вздохнула. — Димка, бабушка болеет.

— Как..?

— Третий день не встает. Лежит, молится. Твое имя шепчет. Старенькая она уже, сынок.

— Степан? — Димка обернулся к брату. Тот виновато взглянул не него и опустил глаза. — Ладно, мам, мы что-нибудь придумаем. Но запомни и нашим скажи — ничего не бояться и ничему не удивляться. Держитесь мам, немного осталось.

Экран померк, опустилась на стул Валентина. Вздрогнула, когда услышала скрип открывающейся двери, взглянула испуганными глазами. Настороженный фээсбешник сунул голову в кабинет, не удивился слезам на ее глазах — другими эти глаза он и не видел — рыскнул взглядом по углам — столам и исчез.

Только и оставалось перекреститься Валентине Михайловой: «Господи, что же будет». Но с той поры во всех сердцах маленькой квартирки поселилась робкая надежда.

— Как же так, Степан? — обернулся мальчик к другу.

— Я не властен над биологией, Спиноза. — Ответил тот на его возмущенный вопрос, — Я и раньше говорил. Я ничем не могу помочь твоей бабушке. Прости…

— Почему же ты молчал?

— Тебе и так не сладко. Если бы узнал про бабушку, ты мог совершить какую-нибудь глупость, и все бы тогда пошло насмарку.

— Она…, — хотел было Димку спросить, будет ли жить бабушка, но побоялся узнать правду, которая могла быть горькой. И отвернул лицо в сторону.

По молчаливому уговору все заботы о скором спасении были оставлены на потом. И решили они воздать должное всем, кто причинил им горе.

Все началось с вопроса, который может быть только у взрослеющих детей.

— Степан, почему люди такие?

— Не знаю. Когда я смотрю на вас, мне кажется, что есть люди, как птицы, и есть люди, как змеи. Одни летают, стремятся к солнцу, обжигают крылья, падают на землю. Простор и воля — им судьба и бог; часто-часто бьются их сердца и коротки их жизни. Другие, подобно змеям, прячутся среди травы и камней и терпеливо и холодно ждут, когда птицы упадут на землю, чтобы пожрать их. Не знают змеи, что такое сердце, и солнце для них — не маяк, а печка. Мир, как это ни грустно, не может состоять из одних только птиц или одних только змей. Есть вещи, которые не исправить.

— И что же делать?

— Наверное, что можешь. Глядишь, что-нибудь, да получится.

— А те, кто меня бил, кто они?

— Они бандиты, работали по заказу. Кто отрубил тебе палец, был дядя одного из тех в джипе. Он хотел показать, что мстит за племянника, хотя работал за деньги.

— Ты сказал «был».

— Да. Мой друг Юрий сказал: «Убийц убей». Я так и сделал.

— А если не убивать? Если просто сделать людей добрыми. Ты так можешь?

— Нет. Это будут уже не они, а я. И у меня не хватит рук и ниток, чтобы дергать их как в кукольном театре и говорить за них.

— А кто ему платил эти деньги, Степан? — вдруг задумался Димка. Значит был еще кто-то.

— Ты прав. Ты на самом деле прав, мой юный брат. Рано я успокоился. Тот выполнял чужую волю. Беда к нам пришла от другого человека, — как в трансе с закрытыми глазами, словно всматриваясь в невидимое и недоступное Димке, — забормотал Степан, уселся в угол комнаты и стал раскачиваться из стороны в сторону. — И если бы не он, все было бы иначе, Спиноза, Как я проморгал. Ты подожди немного, я разберусь. Я найду того, кто все затеял. Я исправлю.

— Могу я вместе с тобой, — попросил Димка, сам не ведая, что его ждет.

— Хорошо, — ответил Степан, также не догадавшись и не разумея, какое испытание ждет неокрепший мальчишеский разум.

Так сердце Димки погрузилось в ад. Стал ли он Степаном или тот проложил мостик между собой и Димкиным мозгом, но как в калейдоскопе замелькали перед ним жизни Сливака, Карелы, других. Он видел поруганные мужские и женские тела, их стоны, и боль, которую испытывали они, испытывало и его тело, раздираемое насилием. Он становился теми, кого резали, жгли и убивали, и плоть его, пронзаемая ножами и пулями, трепетала в последних судорогах жизни, лишь за мгновение до смерти покидая обреченные тела. От всего этого зашатался Димка и рухнул на пол. И перед тем, как погрузится в спасительное забытье, губы его прошептали: «Как много боли, Степан…».

Тот, кто причинил им горе, на следующий день стоял у могилы Кудрявцева и слушал рассказ Костика. О том, как через номер упомянутой резидентом машины вышли на ее владельца. О бесполезной засаде, устроенной на квартире. О соседях, что ненароком обмолвились о Бирске, куда Кудрявцев ездил к сестре. О том необычном, что недавно случилось в этом городе, напоминая события в Уфе.

По знаку Костика дюжие молодцы из свиты Карелина подтащили к ним упирающегося богатыренка из тех троих, что воспитывал император Кудрявцев. Хмуро смотрел на лежащего в пыли от последнего тычка мальчонку сам Карелин. Снял темные очки, сел на край ограды, не заботясь о чистоте брюк. Обвел взглядом небо, деревья, кресты на могилах. Остановил его на лице пацана.

— Расскажи мне, что ты видел, что знаешь, — медленно, словно обдумывалось каждое слово, звучал его голос. — Можешь не спешить. Но вот насчет того, что можешь не бояться, этого я обещать не могу. Все зависит от твоей памяти и чистосердечия. Говори все, абсолютно все, я сам решу, что важно, что неважно.

Испуганный мальчишка, как на духу, поведал о Витьке Кудрявцеве, с которым он и его друзья грабили ларьки. О Витькином дяде, грянувшем как гром среди ясного неба. О кинжале, наполовину загнанным в дуб, о раках, которых они увидели на дне Белой.

— Сам я не видел, как привезли Витькиного дядю мертвым. Вечером услыхал, — продолжил он. К гробу не подходил. Не то, чтобы боялся, но так, не люблю. Один из тех мужиков, что нас везли тогда, тоже не подходил, сбоку держался. Пойми, что у него на уме. В автобус тоже не сел, следом поехал на газельке.

— Один он был?

— Вроде да, других не было.

— Мальчик был с ним?

— Нет. Девчонка была. Белобрысая. Корявая какая-то.

— Как это, корявая?

Пожал плечами парнишка.

— Ну, неловкая какая-то. Все спотыкалась.

— Волосы черные?

— У мужика не совсем. Темноватые

— А у девчонки?

— Нет. Светлые.

— Точно?

— Вот те крест, — мальчишка перекрестился.

— Еще что добавить можешь? Про мужика этого, про девчонку. На какой машине уехали, цвет, номер. Может вмятины, царапины какие?

— Не заметил, отвлекся. Откуда я знал, что это важно?

— Это важно, мальчик. Очень важно. Пока ты будешь вспоминать и говорить, ты будешь жить. И это суровая правда. Потому что никто не должен знать, что я был здесь и интересовался этими людьми.

Сник было пацан от этих слов. Но вдруг выпрямился, бросил дерзко.

— Ну и черт с тобой. Я уже умирал один раз. Кудрявцев не ты. Сильный был и добрый. Не тебе чета. В тебе одна злоба.

Сверкнули глаза Карелина обок от пацана, и вошел тому под лопатку длинный и тонкий клинок разбойничьей финки. Без звука упал он на траву и навсегда застыл. Страшными оказались взрослые игры, в которые втянулись парнишки.

Когда кавалькада черных джипов направилась к дому Ксении Александровны, раздался в одной из них телефонный звонок. Выслушав несколько слов, протянул Костик аппарат Карелину.

— Николай Владимирович, это Меньшов говорит, водитель вашей супруги. Тут такое дело, не мне судить…

— Слушаю. Короче.

— После обеда выскочила из дома, — по-военному четко донесся голос, — Вскочила в машину, помчались в Гостиный двор, все говорила «быстрее, быстрее». Там вышла, принесла два чемодана, сейчас понесла их домой. Да, еще, взяла у меня ключи от машины, сказала сегодня не нужен.

— Какого черта отдал?

— Так сами ж говорили. Сколько раз такое было.

— Ладно. Найди ребят во дворе. Глаз с нее не спускать. Быть всегда со мной на связи.

— Николай Владимирович, чемоданы выносит. Мишка с нею.

— Делай, как сказано.

Карелин грязно выругался.

— Час от часу не легче. Мчи, что есть духу домой (шоферу). Что-то случилось, Костя (помощнику)? Что-то случилось?

На выезде из Уфы недалеко от последнего КПМ в районе аэропорта стояла задержанная братвой машина жены Карелина. Маленький мальчик с любопытством выглядывал в окно вместе с такой же любопытной мордашкой котенка. «Мама, мама, мы скоро поедем. Мама, мама, папа скоро приедет», — то и дело раздавался его звонкий голосок, от которого теплело сердце. Но тревога не сходила с лица его мамы, и кусала она губы и прижимала к плечу русую головку, уверяя: «Скоро, скоро, мой сладенький».

Взвизгнув остановился чернокожий джип мужа, стихла сирена. Вытянулись бравые молодчики при виде хозяина. Хотел было старший подбежать, доложиться, отмахнулся от него Карелин.

— Маша, в чем дело?

Бросилась та ему на грудь со слезами на глазах.

— Колька, я должна увезти Мишку. Ты все поймешь, когда увидишь кассету.

— Какую кассету? Маша, что с тобой?

— Я приехала с Мишкой домой. Когда вошла, работал телевизор. Я точно помню, что когда уходила, он не работал, но он светился. Там был ты на экране. Я не буду рассказывать, ты сам увидишь. Крутилась пленка, и шел фильм.

Я уеду, Колька. Я уеду и спасу Мишку. И ты тоже должен уехать, пока не поздно. Когда ты увидишь фильм, ты все поймешь. Я испугалась не фильма, нет. Я знала, за кого выходила замуж. Я испугалась того, как этот фильм мог возникнуть и как он появился в нашем доме. Человек не мог это сделать, Коля. И все то, что творится в городе — это все одно. Надо бежать отсюда. Здесь нечистая сила. Здесь не чудо в нашем городе, не спектакль. Здесь сатана. Я поеду к матери. Ты найдешь нас там. Пойми, Мишка — это главное, что у нас есть.

— Хорошо, езжай Маша. Главное успокойся и езжай. Я разберусь и позвоню.

— Ты только береги себя.

— Ладно. Про деньги ты знаешь.

— Да. Береги себя. Ты нам нужен.

— Не бойся. У тебя еще будет три медведя. Все будет хорошо.

Поцеловал Карелин жену. Надолго прижал к себе сына, потискивая пухленькие ручонки, пока тот дергал его за волосы и смеялся заливистым детским смехом. И поехал назад в проклятый неведомой силой город. Смахнул слезу на дороге. Мелькнула непрошенная мысль «не к добру я расчувствовался».