Степан. Повесть о сыне Неба и его друге Димке Михайлове

— Я думаю, прежде всего, надо успокоиться, отдохнуть, собраться с силами. В город пока соваться не стоит. Надо разобраться, что там происходит. Твоя семья все равно под наблюдением. И лучше, если мы заранее придумаем, как их вывезти оттуда и где и как спрятать. На это потребуется время, которое у нас как раз и есть, и деньги, которых пока нет, но достанем. Поживем здесь, будто бы отдыхаем, ловим рыбу, загораем на солнышке. Не думаю, что мы вызовем подозрение. А когда или если вызовем — дня через два, через три, пока слух о нас дойдет до наших врагов, — мы отсюда уедем. Тем более надо мной висит тяжелый долг — похоронить Юрия рядом с его родителями. Я не знаю, как мне смотреть в глаза его сестры, — виновато промолвил он, — ведь я его телохранитель. Она так радовалась, что жизнь у нее изменилась к лучшему. И здесь мне нужна будет твоя помощь, Дима.

— Конечно, дядя Степан.

— Зови меня просто Степан, если можешь. Я может быть и велик ростом, но ваш мир знаю мало и разумом скорее как ребенок, чем взрослый человек, каким кажусь. На роль твоего отца я не пригоден — вдруг встретятся те, кто тебя знает, — да и ни к чему такие игры, а дядя или двоюродный брат — выбирай, что хочешь.

Широко и счастливо улыбнулся Димка в ответ: «Я всегда мечтал о старшем брате, большом и сильном. Думаешь легко быть мальчишкой? Всегда надо драться, чтобы на шею не сели. Но только ты меня будешь слушаться. Ладно?»— с надеждой взглянул он на Степана.

— Заметано, брателло, — легонько шлепнул тот его по затылку. — При людях буду.

И ночью у костра, когда зашел разговор о далеких звездах, о том, какая сила родила и вызвала Степана, рассказал он Димке космическую сказку: «Ее написал мой друг Юрий, которого я не смог уберечь».

Космическая сказка.

Давным-давно, никто и не помнит когда, на маленькой планете Эйле, что затерялась в центре Галактики, процветала могущественная цивилизация. Многие тысячи лет созидала она свое счастье и, миновав в борении и муках голод, мор и яростные войны, вышла на бесконечный, как ей казалось, путь справедливости и добра. Молодость пела в жилах поколения, не знающего бед, и к мудрецам, что восседали на высокой горе, пришли однажды юноши и девушки и спросили.

— Много нам слов не надо. Мудрость, как мир, бездонна. Сердце полно отваги, бродят в избытке силы. Просто скажите кратко, как и куда идти нам. В завтра куда дорога?

Печально смотрел в горящие глаза молодых старейший из мудрецов, долго молчал и, наконец, изрек.

— Мрак окружает Эйле. Знания — светоч духа. Память отцов взывает дело отцов продолжить и принести на Эйле весть об устройстве мира.

Мрак окружает Эйле. Братья во мраке стонут. Память отцов взывает дело отцов продолжить и разнести по звездам факел добра и света.

Целей нет выше этих. Вечность наградой будет.

Просты и понятны были его слова, песня зазвучала в ответ, и с песней удалились будущие герои. Ощетинилась вскоре Эйле пиками ракет и выдохнула отважных в Космос.

Шло время. Мириады миль и множество планет, где силой утверждалась справедливость, остались за кормой кораблей. Но все тот же необозримый космос простирался впереди, и не было ему конца и края. Устали и состарились посланцы Эйле в трудах и битвах, в познании мира и его переустройстве и вернулись умирать домой. А там прошли десятки и сотни тысяч лет. Близ горы мудрецов рухнули одряхлевшие корабли, и много дней и ночей вытряхивались из их трюмов свитки и трофеи, так что сравнялась вскоре гора знаний и побед с горою мудрости. И лишь потом разглядели старики, что никто не встречает их и что пустыня вокруг. С высокой горы смотрели они на пустыню и ничего не могли понять, пока не уткнулись, плача, в землю и не прочли на поваленном камне.

— Братья времен минувших, где небо казалось тайной. Где изучали море и всевозможных тварей и в веществе копались, атомы разрушая.

Вот вы глядите в небо, море в ладонь берете, режете тварь на части, внутренности сверяя, и разгоняя атом, бьете их друг о друга, в недра стремясь материй. Все вы понять хотите, как мир вокруг устроен и для чего на свете звезды и тварь живая.

Но для чего вы сами? Что вы? Взялись откуда? Путь ваш куда природа твердой рукою правит? — это себя спросите.

Мужества много больше требуется ответу, чем бороздить пространства и сокрушать неверных. Зрение здесь откажет, гордость поднимет бурю и зарыдает мудрость перед безумством правды.

Дело все в том, что разум — отнюдь не венец творенья. Но как он сам явился Жизни итогом славным, так и трудом меняя по настоянью духа тело свое и свойства, он совершит в итоге качества превращенье. И перед новой формой материи, им рожденной, жалкому червю станет гордый подобен Разум.

Ропот и гнев напрасны. Доли другой не сыщешь. Все, что не отвечает качества измененьям, будет тупик бесплодный, гибель и вырожденье — дорогой ценою мы убедились в этом. Братья, поверьте слову, вам от себя не скрыться ни в глубине галактик, ни в буреломе мнений. Кто усомнится в камне, пусть повернет налево и на двадцатой миле станет на край обрыва. В бездну, что под ногами пенится и грохочет бросился счастья ради разум планеты Эйле.

Прочитали эту надпись старики, всей гурьбой побрели на двадцатую милю, встали на край обрыва и долго смотрели вниз, откуда струился свет и доносился невнятный шум, и где потомки их изменили свою природу и качественно превзошли разум. У одних не выдержал рассудок, и бросились они вниз на верную смерть, а может быть на что-нибудь другое, остальные рвали одежды на груди и кляли себя за напрасно прожитые жизни. Потом они вернулись на свои дряхлые корабли и поспешили, как могли, на те планеты, где некогда учили справедливости и добру. Одних они успели удержать от напрасных трат времени и сил, другие сами перестали быть собой, и было у них, как на Эйле.

И теперь, как появится новая цивилизация, смотрит она на безмолвный Космос и рано или поздно понимает, что цель развития не в овладении Вселенной, что по другому пути пошли старшие братья. В себе, в двойственной своей природе ищет она этот путь. Горько ей от неумолимости диалектики и захватывает дух перед материей бесконечной.

— Не сходится Степан, — прошептал засыпающий Димка. — Если звезды не нужны, как ты оказался здесь?

— Я маяк, чтоб показать дорогу, я колокол, чтоб разбудить людей.

Но слова эти Димка похоже уже не слышал. И только что-то ворчал про себя спросонок, когда Степан бережно закутывал его в одеяло и укладывал на матрац в палатке.

Светло и тихо начинался второй день. Солнце медленно вставало над горизонтом и лучи его, грея землю, поднимали на ноги и людей, и зверушек. Пели, трещали, свиристели и голосили птицы, шуршали в кустах полевые мышки, черный уж, торопливо извиваясь, полз к воде и поплыл по ее глади, высоко поднимая голову, далеко в поле тарахтели трактора, вспахивая землю.

От всего этого утреннего бедлама проснулся Димка, долго нежился под одеялом, но не выдержал и высунул из палатки сначала нос, поводя при этом глазами, стараясь разглядеть, что происходит вокруг, потом голову, покрутив ее из стороны в сторону, и, наконец, вылез полностью. Потянувшись так, что захрустели косточки, он обошел палатку, но Степана нигде не увидел. Присев у отгоревшего костра, он положил на еще тлеющее бревно щепки и веточки, заботливо приготовленные Степаном с вечера, также неторопливо подвесил над костром наполовину полный чайник, умылся, достал из палатки нехитрые продукты и сел завтракать. И все это он делал словно нехотя, заторможено. Шок от ужасных событий, который помог ему выдержать день вчерашний, прошел, и новая действительность, с которой он соприкоснулся, боль физическая и боль утраты мира прежнего, осознание невосполнимости утрат, невозможности вернуться в прежнее состояние впервые заявили о себе в полной мере. Он смотрел на свой кургузый мизинец, покрытый корочкой запекшейся крови, смотрел в сторону города — любимого и, как не хотелось тому верить, возможно, навсегда потерянного. Подозрительной влагой заблестели глаза, сжатым кулачком он вытер их и, злясь на самого себя, на минутную уступку слабости, он вскочил, подбежал к реке, скинул рубашку и штаны и бросился в еще холодную июньскую воду Белой.

Потом он, дрожа, вытирался, настроил удочку, прошелся с нею пару раз вдоль берега, ничего не поймал и с увлечением принялся собирать спиннинг, который прежде видел только в кино, да на картинках. С ним ему тоже не повезло. Не со спиннингом — его он после нескольких попыток собрал правильно — не повезло с забросом блесны. Учеба на берегу закончилась тем, что он оставил на ветках плакучей ивы и в ближайших кустах не меньше четырех блесен, а обретение навыков на воде — к исчезновению распуганной рыбы в месте предполагаемой ловли на ближайшие по крайней мере два часа. Заскучав, он уселся на песке, поджав руками колени, тоскливо оглядывался по сторонам и подумывал, не позвать ли Степана, однако новое зрелище вскоре привлекло его внимание.

Невдалеке, около заброшенного, наполовину заиленного парома, что ржавел на месте старой переправы и откуда он недавно пробовал ловить рыбу на поплавковую удочку, причалила к берегу лодка, и три дюжих мужика стали выносить из нее сети и наполненные доверху мешки. Один из них вскоре ушел по дороге в деревню, а остальные оперлись на край лодки и закурили. На всякий случай благодушно улыбаясь, ведь никогда не знаешь, чего ждать от взрослых, Димка подошел поближе, поздоровался и с любопытством глянул в приоткрытый мешок — огромные с полметра стерляди, еще распахивая рты, лежали кучно в тесноте и глаза их прощались с белым светом, от которого они прятались всю свою жизнь. Шесть полных мешков насчитал на берегу Димка, молча глянул на огромные неводы с тяжелыми грузами, чтобы волочиться по дну и загребать донную рыбу, и, не выдержав, спросил.

— Зачем вам столько? Ведь она пропадет.

— Не успеет, — медлительно ответил один из мужиков. До холодильника не запахнет, а там… и он беспечно махнул рукой.

— Это же браконьерство. Стерлядь нельзя ловить.

— У нас парень от «льзя» только животы сведет. Да и вообще, шел бы ты отсюда, пока по шее не получил.

Обиделся Димка. «Но, но, попробуй по шее, у меня знаешь какой брат. Он вас всех одной левой уложит».

— Сказано мотай отсюда, значит мотай, — угрожающе и хрипло ввязался в разговор второй мужик. — Ни на какого брата не посмотрим», — и он, откинув руку назад в лодку, вытащил оттуда ружье с коротким стволом.

В какое-то мгновение Димка вздрогнул, мелькнуло в голове слово «обрез», но память о недавних событиях, когда сотни стволов автоматов оказались бесполезными, вызвал на его лице ухмылку.

— Не пугай мужик — вполне по-взрослому произнес он, Ворон можешь пугать своим пугачом.

— Ах ты, щенок — распрямился браконьер и сделал шаг к мальчишке, но Димка, не желая ни словесной перепалки, ни какого-нибудь инцидента, в котором Степан непременно пришел бы к нему на помощь, отпрыгнул назад.

— Ладно, ладно, дядя. Посмотрим еще, кто кого, — и, не спуская глаз с рыбаков, ушел от них от греха подальше.

Усевшись неподалеку на берегу, он стал бросать в воду камешки, считая, сколько раз они подпрыгнут на волнах. Искося посматривал он в сторону обидчиков. Там шла спорая работа. Мужчина, что уходил в сторону деревни, приехал на Газелке, и сейчас все втроем они грузили мешки и неводы в машину.

За этим занятием его и застал Степан. Как и вчера, он появился с мешком в руках, но в отличие от прошлого раза не спешил вытряхивать его содержимое к Димкиным ногам. Напротив, он уселся около костра, попил еще теплый чай вприкуску с конфетами и сухарями, время от времени загадочно и с каким-то веселым блеском в глазах посматривал на Димку. Прихлебывая чай с ним за компанию, Димка выдерживал характер, и хотя все внутри него кипело от любопытства — судя по всему новости, которые Степан принес на этот раз, не несли за собой ничего угрожающего, потому и любопытство его не было тревожным, — молчал как брянский партизан на допросе у фашистов.

Степан не выдержал первым. Нахмурившись, дабы придать лицу выражение серьезности и задумчивости, он с торжественной значимостью заговорил.

— Нас начинают искать, Спиноза. Машину я увел в другую сторону, к Деме. Сейчас рыщут там по окрестностям. Ничего не найдут и поиск естественно расширят. Это обстоятельство номер один. Обстоятельство номер два — это отсутствие денег. Мы без них обойтись сможем, но сестра Юрия, Ксения Александровна…? Мы завтра повезем к ней тело брата — здесь напускная важность слетела с лица Степана, и оно стало естественным и печальным, и кисти его рук повисли, выражая скорбь, — Ей будет очень больно: она остается одна именно в ту минуту, когда жизнь улыбнулась ей. Ей будет легче, если с того света брат передаст ей подарок. Она так радовалась этим зелененьким бумажкам. Они для нее много значат. С ними она почувствовала себя свободной, а человеку это очень важно. Я хочу укрепить ее уверенность в себе.

Осталось объединить эти две задачи — скрыть наше местопребывание и достать деньги. — Продолжил он, прихлебывая чай. — То есть достать их там и таким образом, чтобы отвлечь внимание противника от того, где мы на самом деле. — Словно бы извиняясь за свою ученость он взглянул виновато на Димку — Я за эти две ночи прочитал массу книг по военным хитростям. Мы облапошим своих врагов, как цыплят. Ты согласен помочь мне? Я гарантирую, что с тебя ни один волосок не упадет, поверь мне.

— А что я должен делать?

— Что ты должен делать? — как бы про себя проговорил Степан. — Это очень интересный и в настоящее время самый важный вопрос. Чтобы ты не делал, брателло, как ни горько тебе это слышать, но тебя всегда узнают, и все начнется сначала. Потому что только через тебя они могут выйти на меня — это знаем и мы с тобой, и наши враги. Но в этой фразе «что бы ты не делал, тебя обязательно узнают…» — по моему я логично выражаюсь?

— Чересчур. Ты затеваешь какую — то гадость.

— Неважно. Так вот в этой фразе главное не «делал», а «узнают». А узнать тебя могут только по твоему внешнему виду. Есть только один выход. Может быть он и неприятен тебе, но он единственный. Ты должен стать девчонкой.

— Ты сбрендил! — только и смог утверждающе воскликнуть Димка, вскочив на ноги, — Это даже не шутка, что ты бормочешь. Одевайся сам тетенькой, дяденькой, тигром, медведем, кем хочешь, я девчонкой никогда не буду.

— Речь идет не о том, чтобы быть, но о том, чтобы казаться. Пойми, так получилось, что тебя теперь никто и никогда не оставит в покое. Наши или чужие, здесь или на другой земле — никто и никогда. И все они — красные, рыжие, белые, черные, русские, азиаты, европейцы и прочая канитель — будут именно через тебя искать подход ко мне. Ты единственная связь между людьми и мной. Эта связь может оборваться только вместе с твоей жизнью, но я такой вариант отметаю.

— Впрочем, как знаешь, — прежняя игривость сошла с лица Степана. — Тебе непросто, я знаю. Но ты на самом деле не девчонка, чтобы я уговаривал тебя. Быть тебе со мной или нет, решать тебе и сейчас. А это возьми на память.

И он бросил на траву перед Димкой лист бумаги. Развернув его, тот увидел цветное печатное фото со своим лицом и крупным текстом внизу: «Пропал мальчик 12 лет. Зовут Дима. Среднего роста, волосы черные, глаза карие. За любые сведения о нем гарантируется вознаграждение 10 000 000 (десять миллионов) рублей. Звонить в любое время по телефону 02. Обращаться к любому представителю власти».

В ответ на растерянный Димкин взгляд Степан заметил

— Час назад эти фото расклеили на каждом доме и столбе в городе. Люди из-за обещанных денег сошли с ума — горько добавил он. — Они носятся за каждым похожим парнишкой, хватают его и волокут в милицию. Дерутся между собой и рвут пацанов на части. Драки по всему городу. И уже льется кровь. Не сегодня-завтра эта волна докатится сюда. У тебя нет выхода.

Долго сидел Димка насупившись, потом взял принесенный Степаном мешок и понуро пополз в палатку. Из нее он также выполз, встал в платье до колен и, глядя в землю, грубо произнес: «Если ты улыбнешься, я тебя стукну», поднял затравленный взгляд на Степана, и, видя, что тот серьезен, глубоко вздохнул.

— Еще ведь волосы?

«Краска не проблема. Натуральный блондинистый цвет как в лучших домах Лондóна и Пóрижа», — залихватски с уродливым ударением в словах и в то же время серьезно ответил Степан. Как фокусник, то есть с ужимками и жестами волшебника арены он достал из кучи принесенного барахла пузырьки, кисточки, коробочки, скляночки, и спустя полчаса затейливая девчушка смотрелась в зеркало и училась ходить в босоножках. В конце концов Димкина злость прошла, комичность ситуации и собственной роли заявили о себе и с хохотом он учился танцевать и делать по-девчоночьи реверанс.

— Ты говорил про деньги, — вспомнил он, рухнув на землю от хохота и усталости.

— Конечно. Задача такая, — бодро ответил гигант, — мы не дадим нашим врагам спать. Пусть они трепещут от злости, бессилия и страха. Пусть они проклянут тот день, когда родились, и себя за алчность, глупость и бесстыдство.

И спустя час город снова задрожал.

О нет, он задрожал не от выстрелов, погони и пожаров — от необъяснимого.

Текла обычная городская жизнь. Бегали по улицам троллейбусы и автомобили, суетились пешеходы, шествуя из одного магазина в другой (как странно: чем меньше в последние годы стали люди работать на заводах и фабриках, тем больше они стали приобретать товаров и ходить по магазинам, причем последние размножались подобно тараканам), влюбленные парочки с бутылками пива в руках, и присасываясь то к бутылкам, то друг к другу, бродили по дорожкам скверов и парков, мамы и бабушки с детскими колясками сидели на скамейках во дворах, почитывая книжки или судача с соседями. Шум, гомон и пыль стояли над городом в послеобеденные часы этого дня, как стояли и вчера, и позавчера, и много и много дней назад. Но постепенно, не везде, местами стал утихать грохот и визг машин, людской говор, и пыль и черно-синий дым от выхлопов автомобилей стал тихо оседать на землю. И наступила тишина. И в этой тишине появились в городе призраки.

Там, где стояли высокие дома, где широкие проспекты, словно артерии, рассекали город, медленно и тихо наполнялся воздух серой плотью, и столетней давности деревянные, а местами кирпичные постройки, и люди в одеждах конца позапрошлого века, и телеги с запряженными лошадьми заполнили пространства. И также как люди реальные, жили они своею особенною жизнью — бродили, разговаривали друг с другом, беззвучно раскрывая рты, важно разъезжали в конных экипажах по булыжным мостовым, посещали лавки.

Вначале был шок. С широко раскрытыми от изумления глазами смотрели люди на диво дивное перед собой: одних сотрясала истерика, маленькие детишки испуганно жались к родителям, детишки побольше шалили, прикидываясь привидениями, за что получали увесистые оплеухи. Автомобильные аварии — не давить же было призраков, ибо на первый взгляд они ничем не отличались от настоящих, и внезапно возникшая перед глазами шофера лошадиная морда вызывала одну реакцию — давить на тормоза — мигом закупорили артерии города. И безнадежно растаяли звуки клаксонов и сирен в опускающемся сверху безмолвии

Вжавшись в стены домов и вцепившись друг в друга, замерли живые люди. Необъяснимый страх вполз в их сердца. Игрушкой тайных темных сил почувствовали они себя, и вся их мощь, самомнение и воля растаяли, оставив по себе растерянность и жалкость.

И в завершении всей этой зловещей смуты вдруг зазвонили призрачные колокола в призрачном храме, что стоял до большевиков на самом видном месте города, около сельскохозяйственного института, где давеча сбил Степан лукойловскую заправку. И сквозь хрустальный звон колоколов из вечности, в которую неумолимо погружается все и вся, когда приходит срок, донесся голос с амвона храма. Был он звонок, как голос ребенка, и долог, словно звучание струны. И прокатился он по замершим толпам во всех концах города, вызывая мурашки на плечах и шевеление волос. И вознеслись слова: «Будут горькие дни… Будут горькие дни…». И катились они по всему городу, отражаясь от стен домов. И когда звуки растаяли, призраки исчезли.

Словно замороженные обводили люди взглядом себя, деревья, дома и асфальт под ногами. Медленно приходили в себя, затрещали звонки сотовых телефонов, безмолвных в минуты напасти. Побирались к покореженным машинам милиционеры, чтобы составлять протоколы и акты повреждений. И еще долго, долго делалось все это молча, слова произносились шепотом, пока солнце, время и ветер не разогнали нахлынувшую на всех грусть.

Также молча проверяли свои записи и снимки эйншейновские хакеры из ведомства генерала Коршунова. И сам он, ссутулившись, сидел на улице Кандальной, ныне Ленина, недалеко от своего ведомства, где перед его глазами из прошлого прошли колодники в цепях, и смолил сигарету. Ничуть не удивился он, когда подбежал к нему нарочный и сообщил об ограблении Национального банка республики. Видеосъемки показали, как мимо спящих охранников прошел мужчина с мешком денег за плечами. Молча перекрестился генерал при этой новости, чего не делывал с детства, горько взглянул на небо, — «зачем мол ты так», — и побрел неспешно по улице, сам не зная куда, под растерянными взглядами подчиненных. «Когда боги спускаются на землю, людям становится плохо», — услышал его слова лейтенант, принесший новость об ограблении.

Стояла звездная майская ночь. Луна как маленькое солнце освещало речные воды, отметив на ней свою дорожку. Давно отквакали лягушки, уснули злые в начале ночи комары, лишь рыбный всплеск на водной глади порой, да далекий лай деревенских собак нарушали тишину. Почти неслышно подкатила к реке грузовичок, три силуэта выскользнули из кабины, осторожно, стараясь не шуметь, прикрыли за собой дверцы и крадучись заскользили в сторону ив, где белела в темноте палатка. На подходе к ней они разошлись, стараясь охватить палатку кругом, и начали медленно сближаться. Когда до заветной цели осталось пять-шесть шагов, они вдруг замерли, выпрямились и строем друг за другом, словно солдаты на параде, двинулись в сторону яра, под которым лежал Кудрявцев. Вспугнутый шумом их шагов выглянул из палатки Димка, держа в руке топор, и тайком, стараясь держаться в тени, пошел следом. Вскоре до его слуха донеслось чмоканье лопат, вгрызающихся в землю, и шум падающих комьев земли. Все также настороженно, готовый в любое мгновение бежать, выглянул он из-за кустов и увидел трех мужчин, раскапывающих могилу. Тяжелая ладонь легла на его плечо.

— Все в порядке, брателло, — прозвучал над ухом голос Степана. — Утром мы вместе с Юрием уедем отсюда.

— Откуда они взялись?

— Десять миллионов рублей сделали свое дело. Они увидели в городе объявление с твоим портретом и вспомнили про тебя. Это твои утренние обидчики.

— Они же потом все равно расскажут.

— Как знать.

Хотел было Димка подробнее расспросить Степана, что он думает делать с рыбаками, но тут выскочили они из могилы, как ошпаренные, тараща вглубь нее глаза.

— Стой здесь. Остальное дело мое.

Степан слегка надавил на Димкино плечо, отчего тот невольно шмякнулся на землю, а сам направился к разрытой могиле. Повинуясь его незримой воле, рыбаки все так же без слов и строем направились к реке, откуда вскоре раздался скрип лодочных уключин и застучали весла по воде. А Степан спрыгнул в могилу, недолго там пробыл и появился с окоченевшим телом Кудрявцева. На руках он понес его к дороге, коротко бросив Димке на ходу: «Палатку и все что в ней надо сжечь. Машина на дороге».

Минут через двадцать в опустевшей могиле ярко вспыхнули брошенные вещи, обильно политые бензином из принесенной Димкой автомобильной канистры. После этого они со Степаном засыпали яму землей, бережно уложили завернутое тело Юрия Александровича в машину и навсегда покинули это место.

Вслед им долго смотрели пустые глаза рыбаков. Мерно журчала вода под килем лодки, тугие веревки заброшенных сетей врезались в кожу рук. Внезапно очнувшись, потянули они сети, и вместе с рыбой из черной глубины потянулись к ним распухшие до омерзения белые руки утопленников. И вынырнувшие смердящие лица зашевелили бескровными губами: «Вытащите меня, вытащите». Бросились в ужасе мужики в воду, поплыли к берегу, двое остались навсегда в воде — то ли запутались в сетях, то ли утащили их на дно незваные гости. Третий из последних сил выполз на берег и всю свою оставшуюся жизнь при виде рыбы вареной, жареной или живой падал навзничь и бился в падучей.

Отправившись в путь, газель ненадолго заехала в памятный пригород Затон, где остановилась перед подвалом одного из домов. Моргнув, померкла лампочка сигнализации над железной дверью, лязгнули затворы замков, Степан ненадолго исчез в темноте и вернулся с красным гробом в руках. «Еще нужны документы», — напомнил Димка, когда они тронулись в путь. «Свидетельство о смерти, справка из морга», — похлопал Степан по нагрудному карману рубашки. И в молчании прошел весь остальной путь, тем более, что Димка, укачавшись, уснул.

Ксения медленно опустилась на стул, услышав горестную весть. Долго молчала, невидяще уставясь перед собой. «Я так и знала, что добром это не кончится», — проговорила наконец. И заплакала: «Как же так, Степан Иванович, как же так? — когда он, утешая, стоя перед нею на коленях, гладил ее волосы. — Почему вы его не уберегли? Вы же обещали?»

— Я не смог. Была перестрелка в городе. Вы ведь слышали. Я не сумел заслонить его от всех пуль. Простите меня, Ксения Александровна. Я не всемогущ.

В прибранной на скорую руку избе установили гроб, собрались застигнутые черной вестью соседи. Бабушки в черных одеждах, выпроводив мужчин из дома, выполняли свою извечную работу — встречать и провожать людей на белом свете. Они омыли покойника, одели в чистые одежды, уложили в гроб, сложили его руки на груди, вставили между неживых пальцев свечу и зажгли ее. В комнате с задернутыми занавесками, с накрытыми черным крепом зеркалами сразу стало темно и запахло, как в церкви, — ладаном и чем-то неживым.

Отрешенно, пребывая в какой-то прострации, сидела в углу Ксения, предоставив распоряжаться по дому пришлым людям. Витька со Степаном отправились на кладбище, заказать могилу. Димка, белобрысый и одетый как девочка, дабы не вызывать вопросов, забился в угол сада, где и уснул на скамеечке между кустов смородины. Проснулся он от голосов Степана и Ксении Александровны, звучавших неподалеку.

— За что вы меня так, Ксения Александровна? Я ведь от чистого сердца. Ваш брат перед смертью просил меня помочь вам. Это лишь малая толика того, что я могу сделать.

— Вы уж простите, Степан Иванович, не возьму я эти деньги. Не приносят они счастья. Те, что дал брат, оставлю, а эти не возьму.

— Как же так, — потерянно промолвил Степан, — я ведь от чистого сердца.

Ничего не ответила Ксения Александровна, но уткнула глаза в землю и замолчала. И в этой тишине, глядя на внешне беспомощную женщину, Степан понял, что она вычеркнула его из своей жизни. Что та, кто прежде, как ребенок, радовался подаркам брата, сейчас не то чтобы оттолкнула его, Степанову, помощь, но замкнулась в себе, ушла в свой мир, отвергла все, что сулил ей Степан и его вместе с его дарами. И что всей его чужеземной мощи не хватит, чтобы снова приблизится к ней. Много-много дней спустя скажет он Димке: «Она догадалась, что у меня нет сердца. Что здесь что-то не так. Я теперь перед нею, как прокаженный. В вечном долгу. И этот долг невозможно вернуть. Зачем ты дал мне человеческую душу, создатель. Невыносимая боль…».

А в те минуты, когда оставила его Ксения Александровна со спортивной сумкой у ног, набитой долларами и рублями, надолго застыл Степан. Потом перевел взгляд на Димку и был тот взгляд как у ребенка, которого несправедливо обидели.

— Спиноза, мы здесь не нужны.

Как побитые псы шли они со двора. Но взял мальчик в свою руку ладонь гиганта и вздох облегчения услышал в ответ. И ощутил легкое пожатие могучих пальцев. В машине Степан долго сидел, уткнувшись локтями в руль и вперив недвижный взгляд перед собой. «Спиноза, почему самую нестерпимую боль наносят те, кого мы любим?», — услышал Димка его слова и увидел глаза названного брата, обращенные к нему, Такие же глаза годы спустя он увидит на ликах святых в православных храмах и поймет, что уже тогда знал Степан слова, которые скажет ему Димка на железнодорожной станции Приютово много дней спустя.

На следующий день они, держась в сторонке, проводили в последний путь Юрия Александровича. Дождавшись, когда скромная процессия удалится с кладбища, подошли к могиле и положили на холм сырой земли две охапки цветов. И тихие и печальные отправились в Уфу.

Город встретил их замкнуто, настороженно. Нашествие призраков и прежние невнятные слухи о таинственном гипнотизере, о грабителях, перестрелка с которыми дорого обошлась случайным прохожим, вырвала обывателей из привычной колеи. Казалось, все также дымились заводские трубы, гудели автомобили, шумели людские голоса, но все эти привычные голоса и звуки звучали неуверенно, в каком-то томительном ожидании новых бед и чудес. Храмы не пустовали ни днем, ни ночью. Звонили, не таясь колокола церквей, усиленные динамиками разносились молитвы имамов из мечетей. «Господи Иисусе» и «Аллах Акбар» произносились к месту и не к месту. Испуганными становились взгляды и взрослых и детей при любом внезапном движении и шуме, исчезла дерзость водителей на дорогах, толстокожая братва умерила свою наглость и заодно поборы с ларьков и киосков, к месту и не к месту повторяя: «Все мы люди, и все не без греха».

Проселочными дорогами, минуя посты на въезде с телекамерами, выставленными ведомством генерала Коршунова, въехала газелька в Уфу проселочной дорогой и медленно покатила по грузовому тракту в окружении таких же газелей, бычков, КАМАЗов. Два-три цепких взгляда постовых гаишников мгновенно тухли, натыкаясь на лицо Степана. Без приключений, бросив на краю города грузовик и приобретя на автомобильном рынке потрепанный жигуленок, добрались наши герои до Сипайлово — растущего микрорайона города в излучине Уфимки. И благодарно прижался к Степану Димка, когда из окон снятой им квартиры увидел вдали силуэт родного дома.

— Нам еще долго ждать?