ИПЦ

— Ну, а вы что скажете, товарищ Лялин? — Прохоров перевел свой строгий взгляд с Рудакова на Кузьму.

— Вы о чем? — с неподдельной заинтересованностью спросил Кузьма.

— Давайте не будем играть в прятки, — предложил работник угрозыска.

— Давайте, — живо согласился Кузьма, — тем более что нам некогда.

— Собственно, дело не так уж и важное, я имею в виду Олега Куликова и Геннадия Евсикова. Нам просто показалось странным, почему вы первые к нам не пришли… Кстати, похищенные из водолазки вещи уже нашлись, похититель задержан, так что можете не беспокоиться.

— Кто же это? — воскликнул Кузьма.

— Как мы и думали, это их дружок…

— Чей дружок?

— Евсикова и Куликова, — Прохоров рассердился его непонятливости.

— А кто это такие? — наконец спросил Кузьма.

Прохоров опешил от этого вопроса. Он долго прищурившись смотрел на Кузьму, словно решая про себя, здоров ли тот психически.

— Значит, вы не знаете, кто они такие? — зловещим шепотом спросил Прохоров. — Вы что, в пряталки сыграть со мной желаете? Я вас предупреждал, что играть со мной не нужно… Мы все знаем. Знаем, что вы незаконно конфисковали у них вещи. Вы должны были прийти к нам на следующий день, но прошла почти неделя, а вы не являетесь. Мы приходим к вам, а вы начинаете играть с нами в пряталки. Видать, вы сами из таких… С вами нельзя по-хорошему. Придется вам явиться завтра. Там мы с вами по-другому будем разговаривать. Поняли?

— Поняли, — грустно ответил Кузьма.

— Понятно и ежу, — пожал плечами Рудаков.

Прохоров стал прощаться.

— Да, кстати, чуть не забыл, — Прохоров вернулся. — Бумажник у вас с собой?

— С собой, — быстро ответил Кузьма и полез в карман. Протянул Прохорову свой бумажник. — Только зачем он вам?

— Для следствия! — значительно ответил Прохоров и раскрыл бумажник. Повернувшись к свету, он извлек из шикарного, но тощего бумажника документы Кузьмы, две помятые трешницы.

— А где валюта? — свирепо спросил Прохоров.

— Вот и все, что есть, — заверил его Кузьма. — Как-нибудь дотяну до получки.

— Ну, смотрите…

Прохоров протянул Кузьме бумажник. Снова попросил спички. Прикурил и, не сказав больше ни слова, ушел.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Рудаков, — вот и свершилось. Теперь придется завтра идти и убеждать, что мы пошутили, растерялись и так далее. А в общем мы хорошие, мы с добрыми намерениями, мы не хотели, простите нас, пожалуйста, дядя, мы больше никогда не будем.

Рудаков задумался и долго молчал. Потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— Где же я его видел? Ладно, видать, не вспомню. Когда в милицию пойдем, Кузьма?

— Думаю, что никогда. Подумай, кто мог им сообщить? Сами ребята? Ты? Я?

— Действительно… Тогда откуда он знает? Выходит, что он такой же милиционер, как и я?

— Выходит, так…

— Ну, а ты был хорош, — сказал Рудаков с восхищением. — Я уж было полез за бумажником… Здорово ты его насчет получки.

— Это все ерунда, — скромно сказал Кузьма, — меня очень интересует, кто он, и откуда он все узнал, и какое он имеет отношение ко всей этой истории. А ведь имеет…

Кузьма замолчал и уставился на Рудакова, что-то соображая про себя.

— Пойдем, — сказал Кузьма.

— Я думаю, что он один из них, — сказал Рудаков и заглянул Кузьме в глаза. Сцена с бумажником произвела на него сильное впечатление, и Кузьма значительно вырос в его глазах.

— И я так думаю, — задумчиво ответил Кузьма. — Только как он мог узнать. Определенно это он утянул барахлишко из водолазки. Если не он, так его приятель. Откуда у них ключи? И как он узнал, что мы именно в водолазке все спрятали?

На одной из улочек Кузьма заметил Меньшикова. Тот шел рядом с высоким стариком. Кузьма заметил, что старик держится неестественно прямо для своего возраста. Меньшиков, встретившись глазами с Кузьмой, незаметно покачал головой. Словно пожурил его: «Ай-яй-яй».

— А еще говорит, что у него в городе нет знакомых, — обиделся Рудаков.

— Это сосед по квартире. — ответил Кузьма.

— Врешь ты все. И звонил ты не хозяйке. У нее и телефона-то нет. Врешь и врешь… Загадочная ты личность, товарищ Лялин.

— Все мы загадочные… Мне, пожалуй, домой пора, а то хозяйка опять скандал устроит, — сказал Кузьма и протянул Рудакову руку.

Рудаков, широко размахнувшись, шлепнул по ней своей мозолистой, шершавой лапой.

Сделав несколько шагов, Кузьма вернулся и предложил Игорю:

— Давай поменяемся бумажниками. Пусть он сегодня будет у меня. Завтра отдам. Не нравится мне этот Лжепрохоров.

— Лжестарушки, Лжепрохоров, я не удивлюсь, если завтра появится еще дюжина всевозможных лже, — пробурчал Рудаков и спросил Кузьму. — Может, ты скажешь мне адрес, на всякий случай?

— Сабурова, 49, — ответил Кузьма и зашагал.

Рудаков пошел домой. Было уже поздно. В городском саду на танцверанде оркестр играл грустный вальс. Чтобы сократить себе путь, Рудаков решил пройти через парк. На правой стороне аллеи, по которой проходил Рудаков, призрачно белели ароматные пятаки клумб. Слева, на фоне тусклых редких фонарей, виднелся черный скелет качелей. Ветер чуть шевелил раскаленные за день и пахнувшие ржавой окалиной лодки. Их, видимо, забыли поставить на тормоза, и они плавно в такт раскачивались. При этом раздавался тоненький скучный скрип. Тихо, как огромный ком папиросной бумаги, шелестела дикая маслинка. Из загадочной темноты кустов до Рудакова доносился то сдавленный шепот, то нервный смех, то недовольное мужское ворчанье. А наутро по обеим сторонам аллеи служители парка будут находить забытые платки, смятые газеты, семечную шелуху и конфетные фантики.

Рудаков остановился, чтобы прикурить. Доставая сигареты, он краем глаза заметил, что из кустов, сзади, вынырнули две темные тени и двинулись по направлению к нему. «Влюбленные…» — подумал Рудаков, зажег спичку, прикурил и стрельнул ею в монументальную бетонную урну. Шаги приближались. «Не за мной ли идут?» — снова подумал Рудаков. Чья-то рука легла на его плечо.

Он оглянулся. В одном узнал Генку Евсикова. Того самого, что тонул на водном велосипеде. Второй стоял в тени. Видно было только его бледное расплывчатое лицо. Рудаков спросил спокойно:

— В чем дело?

— Ты не помнишь? — прошептал Евсиков.

— Помню, но все-таки в чем дело? Вы с приятелем бегаете за мной специально, чтобы напомнить о себе?

— Не будем ссориться, — сказал Евсиков. — А ты не валяй дурака. Нам нужен бумажник. Он не твой, и говорить на эту тему больше нечего.

— А если я его отнес в милицию? — спросил Рудаков. — А остальные вещички вас не интересуют?

— Нас интересует бумажник, — повторил Евсиков.

— У вас, и кроме бумажника, там были симпатичные предметы. Ох, и счастливый кто-то из вас, что не встретился тогда ночью с боцманом. Просто в рубашке кто-то из вас родился, точно… Попадись он Гарри Васильевичу под левую руку… В общем близкие родственники и друзья стали бы узнавать его только через две недели.

Тот, кто пришел с Евсиковым, продолжал стоять в тени. Неизвестный курил, и периодически его лицо освещалось горячим красным светом. И лицо это казалось Рудакову удивительно знакомым. Рудаков украдкой косился на неизвестного и соображал, что если ситуация внезапно осложнится, а к этому все и шло, то, сбив с ног Евсикова, он, пожалуй, успеет удрать. «Только бы второй оставался на своем месте». Евсиков протянул руку к карману Рудакова.

— Ладно, давай бумажник и иди.

— Я же говорю, что он в милиции. Я же не виноват, что тобою интересуются в краевом уголовном розыске. Сегодня ко мне подошел товарищ, сообщил, что он из милиции, пожурил слегка за то, что сам я раньше не пришел, и забрал ваш бумажник. Сказал, что вызовет еще раз. А я, понимаешь, как-то не хочу гореть за чужое добро. И если тебя интересует твоя валюта, обращайся в милицию. Там, по-моему, тебя терпеливо ждут.

Незнакомец, стоявший в тени, тихо засмеялся, а потом сказал:

— Хватит трепаться. Возьми у него бумажник, и пойдем.

Рудаков узнал голос Прохорова.

— А-а! И милиция тут…

Евсиков похлопал Рудакова по карману, в котором лежал бумажник Кузьмы. Рудаков перехватил его руку и слегка приподнял, а свободной правой стукнул Евсикова в солнечное сплетение. Генка согнулся пополам, а Рудаков, не произнеся ни слова, бросился в кусты.

Он был кадровым сердцеедом, Рудаков, и поэтому знал парк, как родную ладонь. Он мог передвигаться по нему с завязанными глазами. Впрочем, он ни разу не пробовал это делать.

Некоторое время он слышал за собой тяжелые шаги и тихую ядреную ругань. Потом все смолкло. Рудаков остановился и, спугнув влюбленных, присел на лавочку, спрятавшуюся в буйном кусте жасмина. Там он отдышался и закурил. Вокруг лавочки кругами ходили потревоженные пары.

«Однако Кузьма был прав, — думал Рудаков. — И Прохоров оказался Лжепрохоровым. Еще радость — он с ними. Он имеет отношение и к деньгам, и к случаю на станции, и, возможно, к событиям на крутом берегу. А все-таки где я его раньше видел? Рожа у него знакомая больно. Вот, черт, в этом несчастном городе кажется, что всех знаешь, всех уже где-то видел». Рудаков закрыл глаза и попытался представить его лицо. Оно вставало перед спасателем или мертвенно зеленым в свете уличных ртутных фонарей, или пламенно красным в свете спички. И внезапно всплыло другое лицо, с теми же неровными резкими тенями от нижнего освещения. Лицо, колеблющееся в пугливом пламени свечи.

Рудаков вскочил с места. «Это он! Чтоб мне не сойти с этого места, это он! Лжепрохоров и лжеста-рушка — одно лицо. Это надо же… Интересно, где сейчас Кузьма? Как бы они его не пристукнули. Народ по всему серьезный, решительный». Он представил узкоплечего, аккуратненького Кузьму рядом с этим коренастым, широким и мрачным Прохоровым. Рудаков почувствовал то, что люди взрослые и семейные называют отцовской или материнской тревогой. Поднялся с лавочки и быстро зашагал. «Только бы успеть раньше них. А вдвоем-то мы отмахнемся». Так Рудаков утешал себя.

…Нашел он Кузьму не дома, а в самом центре города, около гостиницы. Что там делал Кузьма и отчего не шел домой, оставалось для Игоря непонятным.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал Рудаков и только тогда облегченно вздохнул.

Глава пятая

В то время, когда Рудаков объяснялся с Кузьмой, по темной аллее парка шли двое. Один, коренастый и мрачный, не переставая ни на минуту, ругался. Другой, высокий и расхлябанный, молчал и только изредка произносил скучным голосом: «Ну, ладно… Я же не нарочно…» Тогда коренастый останавливался и говорил:

— Виноват! Ты во всем виноват! Твое счастье, что дальше спасателей это дело не пошло пока, но, если дело дойдет до милиции, я не посмотрю на то, что ты мне помогал. И вот мой тебе совет. Как хочешь, мне хоть ты наизнанку вывернись, а бумажник достань. Пока он в чужих руках, лучше на глаза не попадайся. Убью! Пойми ты, идиот, не денег жалко. Ты даже можешь предложить им выкуп. Деньги на днях будут. Ты представляешь, что случится, если эту шпану со спасалки накроет милиция? «Где взяли?» Те, не задумываясь, покажут на тебя. А за тебя я тоже не стал бы ручаться своей головой.

— А за себя ты поручился бы? — спросил Ёвсиков. В ответ он получил лишь новый тычок в спину.

— А может, через станцию попробовать?

— Ни в коем случае. После ваших дурацких игрушек они и так на всех смотрят подозрительно. Спасалка нам нужна. И заваливать ее по твоей милости я не хочу. Сам заварил — сам и расхлебывай.

Таинственная пара вышла из парка. Оказавшись на свету под большим фонарем, они разошлись, не пожимая друг другу рук и не прощаясь вообще.

* * *

Гостиница готовилась ко сну. По мягким ковровым дорожкам бесшумно и величественно скользили дамы в волнующихся халатах и с полотенцами через плечо. А в это время из их номеров горничные во главе с дежурной выводили засидевшихся поклонников. Аппетитно треща новенькой колодой и заглядывая в каждую дверь, прошел преферансист. Его тоскующий взгляд загорался пламенным огнем надежды при виде каждого мужчины. Но потом глаза его притухали, и он, развернувшись на месте, шел в обратную сторону.

Меньшиков распахнул все окна в своем номере и тоже приготовился ко сну. Но лечь ему не пришлось. Позвонил Кузьма. Меньшиков велел ему сейчас же зайти, и Кузьма уже через десять минут сидел у него в номере на диване.

— Сегодня кое-что прояснилось, — сказал Кузьма.

— Интересно?..

— Сегодня объявилась лжестарушка. Ничего из себя… Такая крепкая.

Кузьма пересказал Меньшикову события сегодняшнего дня. Выслушав его, Филипп Степанович переспросил фамилию.

— Он назвался Прохоровым. Фамилия явно чужая, поэтому какая разница — Прохоров или Петров.

— Да разница есть, — неопределенно сказал Меньшиков. — Только очень мне не нравится, что не мы их, а они нас находят. Может, это и к лучшему. Может, тут есть какая-то логика. Правда, я ее пока не вижу.

Меньшиков курил и настойчиво угощал Кузьму «Семигорской» минеральной водой. Тот пил, и морщился, и не понимал, как люди могут находить ее вкусной. Полковник ходил по номеру, курил свой неизменный «Прибой», одну папиросу за другой. Кузьма томился предчувствиями. Наконец Меньшиков остановился и сказал:

— Все нехорошо. Все отвратительно. То, что произошло, — произошло без нашего с тобой непосредственного участия. Почему мы сюда приехали? Может, ты думаешь, что местные товарищи сами не умеют работать? Пришел рапорт. На спасательной станции пропала шлюпка. Через неделю пропал комплект легководолазного снаряжения вместе со скафандром. А еще через неделю был уведен ночью спасательный катер. На третий день пограничники обнаружили его в нейтральных водах. И никаких улик. Никакого намека на улики. А ведь шлюпка не иголка. Спрятать ее не так-то просто. Еще труднее увести. По-моему, есть серьезные основания для беспокойства, для тщательного и, главное, быстрого расследования. И вот мы приехали. И кроме того, что вокруг тебя происходят невероятные приключения и ты сам в них не можешь разобраться, у нас ничего нет.

Меньшиков сел на диван, закурил новую папиросу.

— А знаешь, Кузьма, — сказал он, немного успокоившись, — и со мной сегодня приключилась целая история. В этом городе, наверное, воздух такой особенный, каждый день события одно другого загадочнее…

— Что же с вами случилось? — спросил Кузьма.

— Ну, это нужно по порядку, издалека… Да ты никак зеваешь? — озабоченно спросил Меньшиков. — Если хочешь спать, то ступай. А то мы, старики, народ эгоистичный. Можем заговорить до утра. Нам лишь бы слушатель был.

— Ничего, Филипп Степанович, это я так… Пригрелся.

— Ну, если ничего, тогда я тебе сейчас расскажу одну интереснейшую историю, которая произошла со мной в двадцать четвертом году в Сибири. Я тебе ее, случайно, уже не рассказывал?

— Да вроде нет. Не успели…

— Тогда слушай. В то время я работал заместителем начальника угрозыска. Вызывает меня однажды мой дорогой начальник, а был я тогда еще моложе тебя, и говорит, что поступили к нему слухи от местного, коренного, населения, что по тайге бродит группа неизвестных лиц и неопределенного поведения. Ступай, говорит он мне, Филипп, со своими орлами в тайгу и найди мне этих подозрительных людей. А если что, то сам знаешь, как с ними надо поступить. Если окажут вооруженное или какое еще сопротивление, то поступай с ними сообразно революционным законам и законам своей совести… Любил тогда мой начальник пространно излагать. Он в молодости окончил духовную семинарию. Даже три дня был протодьяконом, пока у него с попом что-то не вышло.

Выехало нас трое, да потом прихватили двух охотников — проводников. Оба бывшие красные партизаны. Оба Колчака добивали. Тайгу знают — лучше некуда. Мышь не пробежит, чтобы они не знали уже, куда, откуда и зачем серая прошмыгнула. Они-то и сообщили в ЧК о подозрительной публике в тайге. Говорили, что вроде бы их трое. На банду не похоже. Никого не грабят, не убивают. Баб не трогают. Однако непонятно, зачем скрываются. Ходят от заимки к заимке — где муки украдут, где соли. Видно, долго в тайге находятся, раз уж у них даже соль вышла. Охотник соль припасает в первую голову.

Едем мы по деревням — дело было в январе — и никак не можем их догнать. Куда бы ни приехали — везде одно и то же. По всему видно, что недавно были и снова ушли в тайгу. Только мы на лыжи и за ними, как, словно назло, выпадет снег, и опять мы с носом. Просто неуловимая какая-то публика. Однажды совсем чуть было не настигли. Зашли от пурги в сторожку, а там еще печь не остыла. Бросились в тайгу, так сами чуть не заплутали. Хорошо, что с нами собака была. Она нас назад на сторожку вывела.

Целый месяц мы за ними гонялись таким образом. Только в середине февраля довелось встретиться. Случилось так: поднялись мы однажды с ночевки спали прямо на снегу, на ельнике, потому что очень далеко отошли от жилья человеческого), прошли версты три и видим странный след. Как будто кто-то здоровый мешок по снегу волок. Потом охотники разглядели под этим следом еще два человеческих.