ИПЦ

— Попасть не мудрено… Двери наверх открыты, но проходить надо или через алтарь, или через другой вход, который всегда заперт.

Они спустились на землю и снова зашли в дом к отцу Федору. Рудаков уже озабоченно поглядел на часы, а затем на Кузьму с немым укором. Потом прошептал одними губами:

— На дежурство… Я не могу больше…

Кузьма сделал вид, Что не понял. Тогда Рудаков поднялся и, сколько мог, вежливо откланялся.

Отец Федор и Кузьма остались вдвоем. Поп снова налил чаю. Придвинул банки с вареньем.

— Да… — сказал Кузьма. — В городе происходят очень непонятные вещи… Кстати, что случилось с вашим предшественником? Я слышал о какой-то загадочной истории, но таким слухам трудно верить…

Отец Федор прошелся по комнате. Снял со лба тонкий ремешок, придерживавший волосы, и они рассыпались, так и не придав отцу церковного вида.

— Отец Михаил наложил на себя руки. Это печать большого, несмываемого греха на весь приход!

В голосе священника зазвучали сердитые и даже официальные нотки. Кузьме сразу представилось, что он присутствует на собрании профкома местного хлебозавода.

— Что же побудило его? — спросил Кузьма.

— Обстоятельства темные и страшные. Произошло это в прошлом году таким же летом. Покойного, прости, господи, ему грех его и воздай, господи, суровым и бессердечным людям, что подвели его к самому краю пропасти и толкнули его на это грехопадение, покойного в тот день видели в этом саду, — он показал рукой на окно, — за стрижкой плодоносящих кустов.

…Было в тот день воскресенье, и он, отслужив заутреню, занимался в саду. Потом, как говорят соседи и церковная женщина, что постоянно убирает в соборе, к нему зашел некто и оставался там до позднего вечера. Как стемнело, покойный вышел из дому, в обнимку с этим человеком. Одет отец Михаил был в летний костюм. Волосы он упрятал под шляпу, как делал обычно, направляясь в город по различным делам. А потом начинается непонятное. Покойный, человек глубокой трезвости и смирения, якобы напился вина и, влезши в окно к одной почтенной даме, стал укладываться к ней в постель, называя при этом даму именем своей супруги. Дама была хладнокровна и большого крику не подняла. Она решила выпроводить его спокойно, тем более что покойный не проявлял никаких планов надругания над ее честью и вел себя покладисто и покорно. Но тут подоспели люди и, назвав себя дружинниками, взяли покойного под мышки. Потом, как оказалось, они обрили покойного наголо и наутро поставили подметать мостовую перед церковью. Почтенная дама, которая сопровождала покойного до места, рассказывала, что своими глазами видела вывеску дружины на доме, в который его завели. Утром оказалось, что приводили ее в штаб дружины рыбоколхоза. Но по ночам там никого не бывает. Среди всех дружинников она так и не признала тех, кто приходил ночью. Вот такая история, — закончил отец Федор.

Кузьма посмотрел на часы.

— Ну, вот и мне пора.

— Заходите ко мне, Кузьма, заходите со своим другом.

— Спасибо, — сказал Кузьма и вышел.

Долгий летний день словно и не думал кончаться. Солнце уже заметно склонилось к горизонту, тени сделались длиннее и гуще, но жара не спадала. И оттого, что к вечеру все совершенно сомлели от жары, солнце казалось еще горячее и беспощаднее. Пекло и сверху и снизу. Над мягким, раскисшим асфальтом стояло радужное от нефтяных испарений марево.

Кузьму немного разморило. Он шел с бессмысленным взглядом, пытаясь сосредоточить вялые и беспомощные мысли на чем-то очень главном. Он чувствовал, что нужно собраться, осмыслить, поймать какие-то ускользающие догадки и уловить что-то главное. Он понимал, что за всеми событиями последних дней стоит большая, организованная и недобрая сила.

Какая сила?

Глава четвертая

В номере было душно. Занавески на окнах шевелились, но вместо прохладного ветерка в номер вливался зной. Меньшиков посмотрел на часы. До прохлады оставалось еще два часа. Через два часа можно было выйти на улицу, а там в киоске на Черноморской попросить у девушки холодной «Семигорской». Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза…

…Проснулся Меньшиков, когда стемнело. В висках ломило. Он вышел на улицу. По липовой аллее, по набережной, усыпанной битым ракушечником, бесконечно и лениво двигалась толпа отдыхающих. Ракушечник аппетитно хрустел под ногами и был похож на кукурузные хлопья.

Меньшиков выпил минеральной воды и подумал, что пиво было бы лучше. Но вряд ли его можно где-нибудь достать. В ларьке он видел чешское, но после «Жигулевского» оно ему всегда казалось слишком плотным и горьким.

Потом он совершенно постариковски присел на лавочку и стал смотреть на море. Еле заметный в редких сумерках, искрился зеленый глаз бакена. Сквозь аляповатую бетонную балюстраду виднелась голубая крыша спасательной станции. Там Кузьма. Меньшиков сидел и придумывал себе, как было бы, если бы Кузьма был его сын. «Вероятно, было бы неплохо», — решил он.

Мимо скамейки шли молодые ребята и красивые девушки. На девушках открытые, легкие сарафаны. Когда они проходили совсем близко, Меньшиков чувствовал запах горячего от солнца тела.

Он сидел, согнувшись по-стариковски, курил свой извечный «Прибой» и выбирал себе детей. «Вот этот парень. Нет. Слишком самодоволен. Но здоров зато… А если этот очкарик? Но что он может? Уж лучше вон тот, в тельняшке… Сплевывать через плечо он, пожалуй, скоро бы разучился. Нет уж, лучше Кузьма или тот парнишка, что давеча с ним был, Рудаков. А если девчонка?»

— Сейчас вот смотрю, так редко кто «Прибой» употребляет. Я его по духу узнаю, издалека.

Рядом с Меньшиковым присел высокий худой старик. Поставил между ног кирзовую довоенную хозяйственную сумку и с нежностью посмотрел на папироску Меньшикова.

— Пожалуйста, очень рад. — Меньшиков вынул из кармана помятую пачку. — Только сыроваты. Воздух здесь влажный. Море. Круглые сутки мокрый, как мышь. Даже пиджак мокрый.

Старик посмотрел на его рыхлое, в оспинках, лицо, на потный лоб:

— Да, с такой комплекцией здесь трудновато. — Старик нагнулся и поправил сумку. Стоило ему пошевелить ее, как внутри что-то затрепетало сильно и отчаянно. — Ты еще не заснула? — он передернул ручки сумки и заглянул внутрь. Красноватым жемчугом засеребрилась рыба, и запахло остро и свежо.

— Ты смотри, какая красавица, где же вы ее?

— Вон у той вехи, — сказал старик неопределенно, — у меня здесь лодчонка, так я каждый день торчу.

— Вот хороша, так хороша, — Меньшиков взял на ладонь тупоносую, плотную «султанку» и подбрасывал ее, переворачивая. — Ну и хороша. Взяли бы меня с собой на рыбалку, уж я бы не помешал.

— Да, вижу, придется. И отчего же не взять спокойного человека. Вот приходите как-нибудь к рыбацкому причалу, я там почти каждый день. А то уговориться можно…

Меньшиков с сожалением опустил рыбешку в сумку, и она словно канула в чан с расплавленным серебром.

— Может, пойдемте сейчас, пива где-нибудь раздобудем по кружке?

Они встали и смешались с толпой, из которой Меньшиков совсем недавно выбирал себе детей.

* * *

— Понимаешь, — говорил Рудаков, — мне в последнее время что-то кажется. Могу объяснить. Идешь ты по какому-то чужому городу, входишь в незнакомое здание и видишь там приборы, рычажки, всякие выключатели — все проводами опутано… Ну, вот ты ходишь и боишься что-либо задеть, а оказывается, на самом деле ты давно уже что-то задел. И вот весь этот механизм, весь дом начинает потихоньку гудеть и потрескивать и потом как трахнет… И вот у меня такое чувство, что вокруг нас с тобой что-то происходит. Что именно — непонятно. Понимаешь, какое-то движение, что ли… Вот точно, как в этом доме, все потихоньку ворочается, гудит, и не знаешь, чего ждать. А потом как посыплется, не поймешь откуда. Будто мы с тобой что-то задели. А вот что? — он пожал плечами.

— Ну, это ерунда, — сказал Кузьма и подумал, что Рудаков прав. Кузьма и сам понимал, что вокруг что-то происходит, но беспокоило его совсем не это. Значит, привлек внимание. Не важно чем. Плохой ли работой, случайностью, не важно. Беда в том, что кто-то внимательно и тайно наблюдает за ним. Он все время чувствует на себе этот неотступный взгляд и не может определить, откуда он. Он вдруг оказался в самом невыгодном положении. Его заметили первым.

— Ерунда, говоришь? — Рудаков посмотрел на Кузьму, как на ребенка, — А если и в самом деле трахнет. Народ у нас решительный. Позавчера на танцах одного парня порезали. Говорят, кому-то на ногу наступил. Какой-то хлюпик подошел к нему и говорит: «У меня к тебе дело, друг. Отойдем в сторонку». Парень-то был приезжий, не знал, чем такие дела кончаются, и пошел за ним, как теленок на веревочке. Стали они пробираться сквозь толпу к выходу, да замешкались. Потом мальчонка вышел один, а парень в толпе вроде застрял. Толпа расступилась, а он стоит и за левый бок держится. Потом упал. Говорят, тот ему пять сантиметров до сердца не достал, наверное, оттого, что маленький. Только парню от этого не легче… Хотел и я тебя на танцы сегодня позвать, а не позову.

Рудаков поглядел на него с отеческой снисходительностью.

— А я бы и сам не пошел, — ответил Кузьма и зевнул. — Устал я сегодня, не до танцев.

— Странный ты все-таки, — сказал Рудаков и закурил, — трудно мне с тобой. Какой-то ты дохлый. Вроде умный парень, начитанный, спортсмен, а не какая-нибудь баба, а все равно дохлый. Тобой здесь одна девушка интересуется. Уж ладно, думаю, для друга ничего не жалко. Говорю ему, намекаю, мол, тобою плотно заинтересованы, ищут мягкой швартовки, а он краснеет, как вареный краб, и говорит: «Ну и что?» Да еще плечами жмет, вроде он тут ни при чем. Вообще-то правильно, на них нужно меньше внимания обращать, а то они засасывают. Сперва не замечаешь, а потом, как заметишь, уже поздно.

— Да перестань ты… — отмахнулся Кузьма.

— И одного я тебя не отпущу никуда, так и буду, как девчонку, провожать до дому.

Они сидели на веранде спасалки. Был безветренный мягкий вечер. Смена кончалась через полчаса. Сверху, с набережной, слышались музыка и оживленный говор. И все это наводило Рудакова на тоскливые размышления. Но Кузьма знал, что стоит Игорю сдать дежурство и смешаться с толпой, как меланхолия его рассеется и он снова повеселеет и начнет крутить головой, поворачивая ее вслед каждой девушке, рискуя вывихнуть себе шею.

Рудаков стрельнул докуренной сигаретой в море и вдруг вскочил с лавки.

— Слушай, Кузьма, а что мы будем с этим делать?

Он вынул из кармана бумажник и похлопал им по ладони. Кузьма пожал плечами.

— Еще хоть один раз пожмешь своими рахитичными плечами, и я, ей-богу, дам тебе по шее. Что у тебя, мозгов совсем нет, нет никакого мнения, да?

— Ну, я не знаю. Вот привязался тоже… Могу я не знать? Ты ведь и сам не знаешь, а к другим пристаешь. А может, еще и сами придут. Тогда посмотрим. А то отнеси в милицию. Там разберутся. И тебе забот меньше…

— Так я и понес, жди… Может, ребята тут ни при чем, может, они его просто нашли. А за это, знаешь, что им будет?..

Незаметно смена подошла к концу. Пришел ночной дежурный Толя Музыкантов. Игорь передал ему ключи от станции и подмигнул Кузьме. Когда они вдвоем вышли на набережную, то наткнулись на девчонку. Она стояла на дорожке, ведущей в ангар.

— Вот что они делают с человеком. Его невеста, москвичка. Каждый день встречает и провожает. Ты погуляй, а я к одной знакомой заскочу. Она вон в том доме живет. Только ты никуда не уходи, стой вот здесь на свету…

Кузьма еле дождался, пока Рудаков скроется за голубой калиткой дома. Он быстро огляделся и, найдя телефонную будку, побежал к ней через дорогу, чуть не налетев на экскурсионный автобус.

Телефонная будка была, конечно, занята. Огромный парень облокотился об аппарат и, казалось, приготовился к ночевке. Кузьма строил страшные рожи, стучал себя по часам, проводил ребром ладони по горлу. Парень в ответ на его пантомиму удивленно поднимал брови. Наконец он отнял трубку от уха и, подумав, не спеша повесил ее на рычаг. Вышел.

Кузьма набрал номер Меньшикова. Трубку долго не брали. Потом незнакомый мужской голос ответил: «Его сейчас нет, но если это звонят со спасательной станции, то мне поручили передать, чтобы вы позвонили позже, от двадцати двух часов».

Кузьма с раздражением бросил трубку на рычаг. С ненавистью посмотрел на аппарат, вышел из кабинки и столкнулся нос к носу с Рудаковым.

— Кому звонил? — ревниво спросил тот.

— Да своей хозяйке… — соврал Кузьма первое, что пришло в голову.

— А-а, — протянул Рудаков и удовлетворенно кивнул головой. Он вспомнил, что телефоны в их городе есть только на предприятиях, в учреждениях и у ответственных работников.

— Молодые люди, не найдется ли огонька?

Кузьма вздрогнул от неожиданности и кивнул на Рудакова. Тот достал спички и протянул их просившему. Мужчине довольно крепкого телосложения с крупным симпатичным лицом. Мужчина прикурил, возвращая спички, внимательно посмотрел на Игоря.

— Если не ошибаюсь, вы — Рудаков. Матрос-спасатель Рудаков. А вы, — он повернулся к Кузьме, — Кузьма Лялин-студент и временно спасатель?

— Так точно, — сказал Рудаков, радуясь своей популярности.

Мужчина протянул ему руку:

— Прохоров, из краевого уголовного розыска.

Улыбка медленно сползла с лица Рудакова. Он беспомощно посмотрел на Кузьму. Тот пожал плечами: мол, я же тебя предупреждал, что эта история добром не кончится.

— Ну, что же вы, друзья… — начал Прохоров.

* * *

Шашлычная, или таверна «Рваные паруса», располагалась на крутом берегу, неподалеку от маяка, по дороге, ведущей к кладбищу. Название свое она получила года три назад, когда старый тент, укрывавший от дождя и солнца рядами поставленные столики, был заменен парусиновым. Ткань была полосатой расцветки, и стоило лишь подуть свежему морскому ветру, как она надувалась, взбухала и становилась похожа на циклопический матрас. Но вскоре солнце и ветер превратили новенький тент в бесцветную, выцветшую и рваную тряпку. Она болталась на металлических ребрах, жалкая, словно нищенское рубище старого калеки-пирата. Потом кто-то заметил, что рваное полотнище похоже на паруса догнивающей на корабельном кладбище шхуны. Сюда-то и привел Меньшикова его новый знакомый — старик с величественной осанкой и благородной сединой.

Чтобы не тащить с собой рыбу, он продал ее по дороге какой-то знакомой женщине. И теперь, располагая средствами и настроением посидеть и потянуть пива, он основательно расположился за столиком, перед тем внимательно оглядев хрупкий на вид алюминиевый стул.

— Ну, стало быть, нам с вами и познакомиться теперь не грех.

Старик протянул Меньшикову узкую крепкую руку.

— Зовут меня Владимир Михайлович Донской. В прошлом — учитель словесности, теперь, как видите, член добровольного общества рыбаков и охотников. Коренной сибиряк, а теперь бегаю за своим здоровьем. Видите, куда забежал. Только все напрасно… В наши годы его уже не догонишь.

— Меньшиков Филипп Степанович. Членом добровольных обществ не состою, хотя может и случиться, как выйду на пенсию. Пока служу бухгалтером на заводе. С девяти до пяти, как все. Вот приехал отдохнуть, да, как видно, не туда. Жарко у вас здесь.

— Да, не холодно, — согласился Владимир Михайлович. — Но ничего, вот станете ходить со мной на рыбалку, полегче вам будет. Море, оно дышит, там и воздух совсем другой и прохладнее. И развлечение не из последних.

Наконец подошла официантка. Она с почтением поздоровалась с Донским и долго извинялась, что сразу не заметила. Потом она убежала и быстро вернулась с подносом, уставленным запотевшими кружками с золотистым пивом. Оглядевшись по сторонам, она запустила руку за передник и извлекла оттуда две очищенные воблы.

— Вот, для дорогих гостей держим…

Меньшиков развел руками.

— Рыбалка — это прекрасно, только я не знаю, как и быть. Я ведь по путевке приехал, в санаторий, а врачи, сами знаете, какой народ… На процедуры являюсь, как на дежурство.

— Ну, с врачами можно договориться. Они почти все мои одноклубники, рыболовы. В каком санатории вас истязают? — спросил Донской.

— Не беспокойтесь, с врачами уж сам справлюсь, — поспешил заверить его Филипп Степанович. — А где вы в Сибири жили? — спросил Меньшиков, выводя разговор в безопасную колею.

— Неподалеку от Байкала. Неподалеку — это по-нашему, по-сибирски, а на самом деле километрах в пятистах. Небольшое районное село, школа трехэтажная, рубленая, вот уже сколько лет каждую весну плачет смолой, и запах от этого… — Он с шумом потянул в себя воздух и закрыл глаза. — И вот приехал сюда. Словно на другую планету попал. Только в море и отдыхаю, оно чем-то на тайгу похоже. Своей бескрайностью, что ли, а то характером могучим.

Меньшиков склонился над кружкой, загрустил…

— Вот так мечешься всю жизнь, летаешь, ловишь свою синюю птицу, а потом оглянешься и поймешь, что лучшие свои годы уже прожил, что ждать уже нечего и осталось только тебе времени, чтобы успеть кое-как исправлять ошибки, наделанные молодостью. Доделать дело, начатое в ту счастливую пору, когда жил, ждал, искал, да так и не понял, что лучше этого времени уже не будет никогда.

— Суетимся много, — заметил Владимир Михайлович и с ожесточением допил кружку пива. — Сидел бы я в своей школе, обучал бы белобрысых сибирят словесности, так нет же, потащила меня нелегкая на юг. — Он опечалился больше Меньшикова.

— Тянет в тайгу? — спросил Меньшиков.

Донской долго глядел в море, расстилающееся от самого обрыва до горизонта. Оно было чуть светлее сумерек и окрашено в червонное золото солнца, опустившегося в него час назад.

— Должно быть, к смерти, — ответил он и попросил у Меньшикова папироску. — Как дикий зверь уходит умирать в то место, где родился, так и я. Земля сибирская меня родила, она-то и назад тянет. Своего не отдает. Крепкая она, вроде щедрая, а все равно не отпустит. Мучается человек, на ней родившийся, коль умирать приходится вдалеке от нее. Сглупил я, когда уехал…

Они посидели еще немного в грустной задумчивости, допили пиво и долго прощались.

* * *

— Ну, что же вы, друзья… — укоризненно сказал Прохоров. — Мы вас ждем, а вы и не думаете являться. В чем дело, товарищ Рудаков? — Он строго посмотрел на Игоря. — Да-а, нехорошо.

Рудаков беспомощно молчал.