ИПЦ

— А все-таки никто чужой не мог стянуть наши вещи, — сказал Кузьма. — Чужой их просто не нашел бы…

Рудаков обиделся и ожесточенно курил, только искоса, с неприязнью поглядывая на Кузьму.

Он постелил ему на застекленной веранде, а сам ушел спать в беседку.

…На следующее утро ребята поднялись рано. Спать им пришлось всего часа три, но усталости они не чувствовали. О ночных событиях ребята не вспоминали. Они долго плескались у колонки под жгучей струей воды. Вернулась с базара мать Рудакова и тут же начала приготавливать салат для завтрака. Ее крупные руки двигались плавно и быстро. Нарезанные овощи ложились свежей и живописной горкой на стол. Работая, мать не переставала говорить. Вместе с овощами она принесла с рынка столько новостей, что, не выскажись дома, пришлось бы бежать к соседке.

— Сегодня ночью, говорят, на колокольне черта видели. Сам, говорят, весь черный, а голова без кожи. Ну, точно мертвец. Череп такой, как на столбах рисуют. И светится весь, как гнилушка. А изо рта у него огонь дьявольский, ну так и брызжет, так и вьется. Он хотел, говорят, колокол утащить, да, говорят, бог не выдал. — Она понизила голос до шепота, словно сообщала страшную тайну. — Колокол-то освященный. Вот и не по зубам нечистому. А видать, он отгрызал его. Утром пономарь полез туда, а там следы от клыков его нечистых. А на крутом берегу, когда женщины на кладбище шли, двоих он же уволок. Как подхватил и понес, только и видели, как свеча у одной из рук прямо в воздухе вывалилась. Одну нашли внизу на камнях. Говорят, что черт сначала поизмывался, а потом душу забрал и бросил старушку. Она отсюда в двух кварталах жила. Что там делается… Я проходила, так там народу тьма, и поп самолично пришел. Отпевать, видно, будет. В народе ходят разговоры, что бог отвернул свое лицо от нашей церкви. — Она перестала резать овощи, глубоко и тревожно вздохнула, затем широким взмахом смела нарезанную зелень в миску. Щедро плеснула туда густого подсолнечного масла.

— Это среди какого народа ходят разговоры? — спросил Рудаков. — Рыночные спекулянты, по-твоему, народ?

Мать сердито посмотрела на него. Кузьма ел молча, не поднимая головы.

Когда мать ушла, ребята переглянулись.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Игорь. Кузьма пожал плечами.

— Я пойду, пожалуй, мне надо к хозяйке показаться, а то она поселит кого-нибудь в мою каморку.

— Пойдем вместе, — предложил Рудаков, — а потом на пляж.

— Ты извини меня, — Кузьма замялся, — но хозяйка у меня очень строгая и не любит, когда кто-нибудь ко мне приходит. Она прямо так и сказала: «Сдаю комнату одному, и живи один. И чтоб никаких сборищ не было». Она в прошлом году студентам сдавала…

Рудаков молчал и смотрел в сторону.

— Ты что, обиделся? — спросил Кузьма.

— Ничего. На пляж-то придешь?

Глава третья

Ровно месяц тому назад в кабинете начальника отдела краевого уголовного розыска полковника Филиппа Степановича Меньшикова раздался телефонный звонок. Меньшиков поднял трубку. Докладывал капитан Монастырев из районного отделения:

— Тридцатого мая на спасательной станции ДОСААФ была обнаружена пропажа легководолазного комплекта: скафандр, акваланг, кое-что из запасных частей к аквалангу. Расследование проводила милиция. Результатов никаких. Не удалось выяснить даже точное время кражи. Случай на станции беспрецедентный, и поэтому хватились, вероятно, слишком поздно. Неделю спустя, в ночь с шестого на седьмое июня, из городского порта был уведен катер спасательной службы. Его нашли пограничники в пяти километрах от берега. Хорошо, что это случилось во время дежурства машиниста Курбацкого. Они работают посменно, а Курбацкий имеет привычку отключать зажигание, прежде чем уйдет с катера. Причем делает он это в таком месте, что догадаться практически невозможно. У него там своя система. Преступник, вероятно, не знал об этом. Судно было выведено из акватории порта на весле, которое мы обнаружили на катере. Это произошло примерно в два-три часа ночи. Дежурный матрос заметил пропажу в половине пятого. Совершенно случайно вопреки станционным традициям он не спал в это время. Дальше он позвонил на погранзаставу, и через полчаса катер был найден пустым в пяти километрах от берега. Преступник так и не смог завести мотора. Ему пришлось покинуть катер, пока его не отнесло от берега на такое расстояние, что вряд ли бы он сумел вплавь вернуться назад. Расследование опять ничего не дало. В ту ночь на станции дежурил матрос-спасатель Рудаков. Он ничего подозрительного не заметил. Если б он был соучастником преступления, то наверняка не стал бы сам поднимать тревогу. Тем более что дежурный матрос не несет никакой ответственности за суда, находящиеся на акватории порта. За сохранностью всех имеющихся там плавсредств смотрит пограничный пост. И к тому же, по признанию самого Рудакова, он знал, в каком месте отключена система зажигания, так как сам неоднократно в отсутствие Курбацкого катал на катере девочек… Преступник не оставил никаких следов. Якорный конец был перерезан, очевидно, острым ножом с двух или трех ударов.

— И что же вы предприняли?

— Мы провели обследование катера, расспросили вахтенных с рыбацких сейнеров, стоявших в ту ночь в порту. Их там было три: «Ольгинка», «Смелый» и «Нина». Вахтенные ничего не видели, вероятно, оттого что спали. Совершенно никаких следов. Никто ничего не видел, не слышал, не знает. Просто удивительно.

— Ваши выводы? — спросил Меньшиков.

— Надо предупредить пограничников. Акваланги ладно — можно продать, а вот катер… Это не простая кража…

— Что собираетесь делать дальше?

— Думаю, расследование нужно начинать со станции. Но тут одно затруднение. Вы знаете, что городок у нас маленький, все живем как на ладони. А начинать следствие официально, на виду у всего города, не хотелось бы. Ведь если преступник вовсе не имеет к станции никакого отношения, то подобные действия его могут спугнуть. Поэтому я хочу попросить у вас людей. Неизвестному в нашем городе человеку будет легче работать.

— Хорошо, человека пришлю. Вы его, наверное, знаете. Лейтенант Лялин, Кузьма. И сам, наверное, приеду. Что-то не нравятся мне ваши происшествия…

* * *

Когда Кузьма рассказал о событиях минувшего дня и ночи, Меньшиков придвинул к себе телефон и набрал номер.

— Монастырев, справьтесь насчет старушки. Только подробнее. — Затем повернулся к Кузьме. — А что Рудаков? Подружились?

— Еще не понял. Однако в милицию пока не собирается заявлять насчет валюты. Хочет сам выяс-нить. Может, не желает подводить ребят… Кто его знает? Случай на кладбище его здорово заел. Он подозревает кого-то, думает, что ошиблись, хотели его столкнуть из-за девушки. Была у него одна любовная история с соперником, как в романе. Вроде ничего парень, а так до конца не понял. По-моему, в деле с катером он не замешан…

— Поживем — увидим. А ты дружи с ним, и вообще ты должен стать на станции своим человеком. Вживайся… И все-таки никак не могу представить, как ты попал на крутой берег? Как это Рудаков уломал тебя, а?

— А как же! Я от него ни на шаг, — улыбнулся Кузьма.

— Как ты думаешь, все вчерашние события связаны между собой?

— Сомневаюсь, — сказал Кузьма. — Одно по-прежнему верно: кто-то из них на станции. В этом мы не ошиблись. А остальное…

— Давай снова посчитаем, Кузьма. Первое, — сказал он и загнул один палец, — эти, как ты их называешь?..

— Фарцовщики.

— Первое — фарцовщики. Откуда у них столько валюты? Если б там была мелочь, то возможно, что это два спекулянта-любителя… Второе — посещение станции.

— Притом в дежурство боцмана. Преступник или не знал, на что идет, или надеялся на безнаказанность, даже если бы его заметили. К тому же у преступника был ключ. Боцман ясно видел его в замочной скважине. Он не мог ошибиться. Значит, ночной посетитель или работает на станции, или имеет к ней отношение через кого-то из спасателей.

— И третье, — сказал Меньшиков. — События на крутом берегу. Ты сам пошел туда?

— Меня пригласил Рудаков.

— И ты согласился?

— Он настаивал. Я подумал, что лучше пойти.

— Странно…

— Вы думаете, что Рудаков и этот неизвестный?..

— Не знаю, не знаю… Но почему именно тебя? Может быть, ты все-таки привлек к себе внимание? Мне кажется, не успел. Тем более, что ты еще ничем не проявил себя. А потом этот волосатый дядя весьма квалифицированно убегает от тебя. Потом эти слухи на базаре… Сперва они выглядят как бабушкины сказки, но вдруг оказывается, что старушка действительно разбилась. Вообще-то она могла случайно разбиться, и все это прекрасно понимают. Не надо много «нечистой» силы, чтобы старый человек ночью упал с обрыва. Споткнулась и упала. Это первое, что приходит в голову. Но на базаре говорят о двух старушках и о черте. Если в бога сейчас некоторые еще верят, то о черте наверняка уже забыли. И вдруг ни с того ни с сего — черт. Выходит, что эти слухи кто-то направляет. Кто-то их придумывает. Трудно предположить, что этот «кто-то» придумывает для милиции. Он не может рассчитывать, что милиция поверит в «нечистую силу» и не станет расследовать дело. Испугается черта. Значит, слухи для тех же старушек. Зачем?

— И четвертое, — добавил Кузьма, — тот, кто похитил акваланг и скафандр, тоже имел ключ. По-хоже, что здесь замешано одно лицо. Это нужно срочно выяснить…

— Для чего ты там и находишься.

Меньшиков поднялся. Зазвонил телефон.

— Да… Хорошо… Спасибо. — И, обращаясь к Кузьме: — Звонил Монастырей. Обследование ничего не дало. В общем все очень странно, но лучше уж так. Когда много фактов, даже самых незначительных и неправдоподобных, то в конце концов хоть часть этих фактов, да заработает. Это лучше, чем ничего.

— Вы не справлялись, что за народ работает на станции? — поинтересовался Кузьма.

— Да вчера весь вечер сидели с Монастыревым. Ничего особенного. Обыкновенный народ. Послали несколько запросов, но думаю, это ничего не даст. Вся надежда на тебя. Вживайся. Постарайся выяснить связь между событиями на кладбище и на станции. Посмотри, не дружит ли кто из спасателей с фарцовщиками. Сам познакомься с ними поближе. Валюту можешь вернуть. Никуда они с ней не денутся. Монастырей присмотрит. Кстати, зайди в церковь, полюбопытствуй, насколько правдивы базарные разговоры. Рудакова не отпускай. Если он и ни при чем — используй как прикрытие. Мол, ходим с приятелем. Пока задача номер один: найти связи фарцовщиков со станцией. Здесь тебе Рудаков может помочь. Все. Иди. Будь осторожен!

Рудакова Кузьма нашел сразу. Он сидел и рассматривал девушек.

— Насилу ушел от своей хозяйки, чуть до смерти не заговорила, — сказал он и стал раздеваться. — Ты не хочешь прогуляться в церковь, посмотреть, какие там черти колокол грызли?

— Сейчас?

— Сколько у нас времени осталось до смены?

— Часа три.

— Если тебе не хочется, то я не настаиваю. Схожу один, — сказал Кузьма.

— Пойдем, — согласился Рудаков.

Они зашли в прохладное здание церкви. Со вчерашнего дня здесь мало что изменилось. Лишь было пусто и тихо. Настолько тихо, что осторожные шаги ребят шуршали где-то под высоким голубым потолком. Маленькая старушка — служительница — зло и враждебно посмотрела на ребят.

— Думаю, что она не только не пустит нас на колокольню, но и отсюда выпрет за милую душу.

— Простите нас, гражданочка, нам бы ваше начальство повидать, — сказал Рудаков.

Старушка посмотрела на него и презрительно поджала губы. Кузьма выступил вперед и заслонил собою Рудакова.

— Скажите, пожалуйста, батюшка дома?

— А где же ему быть… — недовольно прошипела старуха и вдруг заговорила быстро и злобно: — Ступайте, богохульники! Ступайте вон, пока людей не позвала. Вы думаете, я не знаю? Я все знаю. — И старуха подняла к потолку свой костлявый пророческий палец. — У ироды несчастные, погибели на вас нет. У, лоцманы окаянные, прости господи мою душу грешную. Ступайте, кому я сказала!

— А почему лоцманы? — спросил Кузьма, когда они, еле сдерживая смех, выскочили на улицу.

— У местных старух это почему-то самое страшное ругательство.

— Ну что ж, придется идти к попу.

— Может, не стоит? — спросил Рудаков. — Может, к черту всех нечистых? Что нам, больше всех надо?..

— Как хочешь, — оказал Кузьма, — а мне интересно, кто это хотел меня спихнуть с обрыва. — Он усмехнулся. — С чисто познавательной точки зрения.

* * *

Домик попа примыкал к церковной ограде. Старинные липы на церковном дворе накрыли его своими тяжелыми ветвями. Поп оказался дома один. Он был в байковой клетчатой рубахе и в летних брюках. В руках он держал рубанок и гладко обструганную дощечку. Кругом пенились белоснежные, курчавые стружки. Длинные волосы священника были прихвачены тонким ремешком. От этого батюшка выглядел смешно, симпатично и был больше похож на мастерового или на первопечатника Ивана Федорова, чем на попа. Ребятам настолько он показался необычным после вчерашнего, что они застыли в молчании на пороге. Поп, видимо, тоже удивился неожиданным гостям. Он так и остался стоять с рубанком в руках. В его густой бороде светились веселые светлые стружки.

— Ну, что же вы стоите? Милости прошу. Присаживайтесь, пожалуйста, — наконец произнес поп густым и теплым басом. — Гости вы, прямо сказать, неожиданные, но столь же приятные. Не часто меня навещают молодые люди, совсем не часто…

— Здравствуйте, — сказал Кузьма, — извините нас, пожалуйста. Мы не решились бы побеспокоить вас, ежели б не острая необходимость.

— Прежде всего не откажите со мною чаю выпить, а потом уж и о деле. Сейчас мало кто соблюдает законы русского радушия и гостеприимства… Ведь как положено на святой Руси: сначала в баньку сводить, потом напоить-накормить, а уж затем и о деле спросить.

Поп отправился хлопотать на кухню. Вскоре на столе появился электрический самовар, варенье в заводских банках, конфеты, печенье.

— Вот сладости держу лишь для внучки. Однако как хорошо пригодилось.

Ребята сидели совершенно обалдевшие. К тому же им было неудобно, что из-за них у попа вышло так много хлопот.

— Может быть, не стоит, — робко сказал Рудаков, — мы на минутку.

— Ну, так скоро я вас не выпущу, — оживленно заверил их поп. — Человек я здесь новый, гости у меня редки, а гостям я всегда рад несказанно.

— Тогда давайте знакомиться, — предложил Кузьма. — Его зовут Игорь, а меня — Кузьма.

Поп несколько смутился от предложения Кузьмы и, пожав плечами, величественно пробасил:

— Зовут меня отец Федор…

— Понимаете, мы к вам не по служебным делам, то есть не по церковным, так что по имени-отчеству нам было бы привычнее, — попросил Рудаков.

Отец Федор воровато оглянулся.

— До семинарии меня звали Федор Макарович… Ежели вам так удобнее, то пожалуйте…

Зашумел электрический самовар. За столом стало уютно. Поповский бас рокотал дружелюбно, словно весенний ласковый гром. Расчувствовавшись, отец Федор угостил ребят розовым ликером собственного приготовления. Сам он еле пригубил, зато любовно рассказал секрет приготовления.

— А делается сей напиток таким образом. Утром я выхожу в сад и смотрю, обветрилась ли роса с цветов. Как только солнышко росу слизнет, начинаю я обрывать розовые лепестки. Притом, прошу заметить, есть тут малая хитрость. Лепестки годны лишь те, что сами сей же день непременно отпадут. Потом лепестки эти я кладу в стеклянный сосуд, обильно сдабривая сахаром. И в таком состоянии вывешиваю сосуд на солнце. Потом через месяц в перебродившие лепестки я добавляю известного зелия.

— Прекрасный ликер, — похвалил напиток Кузьма и отставил рюмку. — Теперь, Федор Макарович, разрешите и о деле. А то у нас мало времени. Вы, конечно, слышали странные слухи о том, что якобы черт унес двух женщин и пытался утащить колокол и что его вчера ночью видели на колокольне? Одну из женщин действительно нашли под обрывом. Она разбилась насмерть. Это была его тетка, — Кузьма кивнул на Рудакова.

— Да. Я слышал и мало в это верил. Но меня эти разговоры обеспокоили. Народ в слухи верит. Они не укрепляют веру, а, напротив, отворачивают лицо от церкви.

— А не могли бы мы подняться на колокольню и посмотреть на следы зубов, которые оставил там нечистый? Может быть, это имеет какое-нибудь отношение к гибели его тетки.

— Я не против, — согласился поп, — мне утром звонарь говорил об этом. Я, признаться, подумал, что померещилось звонарю с похмелия. Но для того мне надо переодеться.

— Мы подождем.

На колокольню батюшка поднялся первым. Карабкаясь по лестнице вслед за ним, ребята услышали его удивленное покряхтывание. Отец Федор сидел верхом на балке и внимательно разглядывал огромное медное ухо колокола.

— Очень загадочно… — сказал он и, охая, спустился по приставной лесенке вниз. — Если поп позволяет себе пользоваться электрическим самоваром, так он только поп. Только человек, да притом вдовец. Но я не могу представить, чтобы черт пользовался ножовкой. Я этот инструмент в руках держал неоднократно, и сомнений у меня нет. Можете посмотреть сами.

Кузьма буквально взлетел по лестнице и тут же спустился назад.

— Да… — сказал он. — Это ножовка. И пилил он с полчаса, если это сделано за один раз. Скажите, отец Федор, а как он мог сюда попасть?