ИПЦ

— Ничего себе ребеночек… — только и сказал Рудаков. — Пойдем, Кузьма, ужинать, а потом к старушкам. Ждать уже бесполезно. — Он протянул боцману руку. — Спокойной ночи, Гарри Васильевич. Если меня будет спрашивать какой-нибудь ребенок в коротеньких штанишках, скажи, пусть приходит завтра.

— А куда ты дел ихний скарб? — спросил по дороге Кузьма.

— Их барахлишко я в водолазке в ящик под кислородные баллоны запихнул. Место надежное. А бумажник с собой. Тоже как в сберкассе…

— Откуда мы старушек будем наблюдать? — поинтересовался Кузьма.

— Пристроимся где-нибудь в сторонке. Хорошо бы вместе с ними на кладбище сходить.

— И не думай, — решительно возразил Кузьма. — Будет скандал. Большой скандал может получиться.

— Да брось ты… В темноте все равно не видно. Возьмем в руки по свечке и тихим шагом… В толпе никто не разберется!

* * *

Всю дорогу Кузьму мучили всевозможные предчувствия:

— Лженерон, Лжедмитрий и две лжестарушки.

— Ты что, трусишь? — подначивал его Рудаков. Старушек испугался?

— Не испугался, но все же испытываю некоторые ощущения в коленках.

Они шли и переговаривались вполголоса. В руках они торжественно держали по здоровой восемнадцатикопеечной свече. Редкий свет уличных фонарей тускло отражался на жирных боках свеч. Ночь была безлунная. В городе тихо, только где-то захлебывалась собака. Возле церкви безмолвно суетились согбенные старушки. Ребята вошли на церковный двор и смешались с толпой.

Наконец старушки перестали суетиться и сгрудились у паперти. Двери распахнулись. Весь в золоте и сиянии свеч появился рослый, красивый священник. Он что-то сказал старушкам, и они хором выдохнули: «Аминь».

Ребята вместе со всеми вошли в церковь и зажгли свои свечи от лампады под иконой Николая Угодника.

…Дорога на кладбище проходила по самому краю обрыва. По левую сторону чернел и пугал своей мертвой чернотой пустырь. По правую сторону был тридцатиметровый обрыв. Снизу доносился глухой ропот моря и костяной перестук. Это волны перегоняли с места на место прибрежную гальку. Мигал красный глаз маяка. Через равные промежутки времени он окрашивал причудливые линии обрыва красным светом, словно обливал кровью. Старушки испуганно оглядывались и мелко крестились. Свечи, открытые свежему дыханию моря, начали трепетать. Перекрестившись, старушки снова заслоняли огонь рукой. Свечи успокаивались. Их неровный свет выхватывал из глухой тьмы белые пятна старушечьих лиц. Все остальное было укрыто непроницаемо черной одеждой и сливалось с ночью. Кузьма зябко поеживался.

— А не уйти ли нам? — горячо прошептал он в самое ухо Рудакову.

— Самое интересное еще не началось. Впереди кладбище и почетный караул привидений, — зловещим шепотом ответил Рудаков.

Кузьма вздрогнул.

— А ты знаешь, в эту ночь даже цикады никогда не поют, — сказал Рудаков.

Кузьма прислушался. И действительно, цикады молчали. Лишь тишину раздирало шарканье старушечьих ног. Временами из-под неуверенной ноги срывался камень. Он долго падал и звонко цокал по глыбам до самой воды, словно кто-то стучал зубами от холода. Спасатели тоже усердно шаркали ногами и прятали лица от пламени свечей. Кузьма заметил, что одна из старушек стала часто поворачивать голову в их сторону.

— Держись левее, — прошептал Рудаков. — Сейчас будет самое узкое место дороги. А то загремишь вниз, я и костей не соберу. Придется посылать тебя в Москву заказной бандеролью. — Рудаков шутил, но голос его дрожал и прерывался.

…Дорога заметно сузилась. Подозрительная старушка перешла на левую сторону и заняла место Рудакова. Он отошел назад: Дорога превратилась в тропинку. Теперь на ней еле умещались двое. Старушка шла вплотную, и Кузьма чувствовал ее высохший острый локоть. Внезапно она резко двинулась. Ее рука распрямилась и ударила с неожиданной силой Кузьму в плечо. Кузьма еле удержался на ногах. Сохраняя равновесие, он нелепо взмахнул руками. Его свеча описала полукруг, погасла и канула в обрыв. Старушка замахнулась для второго удара, но тут Кузьма поймал ее за руку. Ему стало не по себе. Он почувствовал в своей руке крепкое, ширококостное мужское запястье…

Глава вторая

Гарри Васильевич не любил ночную вахту. Человек он был общительный, и ночное одиночество угнетало его. Хорошо, если кто-нибудь из ребят, проводив свою девчонку, на пути к дому заглянет на станцию. Тогда можно поговорить или сыграть партию в шахматы. На худой конец, можно забить рыбацкого козла на четыре конца.

Чтобы хоть как-нибудь убить время, боцман начал сухую приборку. Обычно ночные вахтенные делают ее по утрам. Он сдвинул стулья в кабинете начальника, открыл водолазку, свернул в плотные кули ковровую дорожку из коридора. Освещение на станции было тусклое. По ночам здесь, кроме одного дежурного, никого не оставалось, и начальник — человек без предрассудков — экономил электроэнергию. Молодым спасателям это не нравилось. Они норовили запереться в светлой дежурке и не выходить из нее всю ночь. А самые молодые обвешивали на ночь себя ракетницами и длинными водолазными ножами. А коль ложились прикорнуть, то устраивались на жестких стульях. Что-то мешало им пользоваться удобными санитарными носилками, на которых переносились утопшие.

Гарри Васильевич аккуратно, растянув насколько возможно удовольствие, подмел всю станцию, даже залез на наблюдательную вышку и вымел оттуда все окурки, оставленные дневными дежурными. Он собрал мусор в железный совок и закурил. Потом облокотился о резные деревянные перила и стал смотреть на бухту, опоясанную цепочкой золотистых береговых огней. Огни сверкали и отражались в море. А самые дальние, еле различимые огоньки смешивались со звездами. Словно глаз притаившегося хищника, вспыхивал и затухал зеленый огонек бакена. В порту призрачно белело большое и ладное тело теплохода. Он весело мигал ходовыми огнями. Из открытых иллюминаторов слышалось похрипывание транзисторов и довольный мужской смех. Гарри Васильевичу стало грустно, и он спустился в дежурку. Принес из коридора брезентовые санитарные носилки. Они были старые. По всему брезенту проступали неизвестного происхождения пятна. Ржавые петли раскрывались туго и противно скрипели. Боцман свернул под голову потертый бушлат с позеленевшими пуговицами и прилег. Брезент затрещал и просел чуть не до полу…

…Гарри Васильевич очнулся от дремоты с ощущением, что кто-то на него смотрит. Он огляделся. Вокруг никого не было. Он резко повернулся и посмотрел в окно. Одна его половина была открыта. За окном виднелась слабо освещенная веранда станции. Там тоже никого не было. Боцман снова прикрыл глаза и с хрустом в костях потянулся всем телом. «Зашел бы кто-нибудь… — подумал он. — Когда другой дежурный, так полна станция народу. Все «корешки» собираются. Сейчас приемник на окно — и пошли кормой вертеть. И сколько им ни говори, что нельзя на окно, что ругают за это… Да, а ведь я окна-то не открывал вроде…»

Боцман приподнял голову. «Точно, не открывал», — вспомнил он. От неожиданности он даже присел на носилках.

Открытое окно тихонько поскрипывало на ветру. Боцман не утерпел и вышел на веранду. На дворе было свежо и пустынно. Внизу под пандусом шевелилась вода. Боцман спустился по дощатому трапу к воде и умылся. Потом вернулся в дежурку, закрыл окно и снова задремал. Проснулся он на этот раз от сильного стука. За стеной что-то упало. Боцман прислушался. В коридоре за дверью раздались шаги.

— Кто там?! — крикнул боцман.

Звук шагов стих, но заскрипела дверь, и раздался характерный скрежет ключа. Боцман выскочил в коридор. Там никого не было. В воздухе явно чувствовалось присутствие человека. Казалось, еще проносится ветерок и медленно оседает пыль, поднятая чьими-то быстрыми шагами. Гарри Васильевич бросился к водолазке. В том, что скрипнула именно ее дверь, он не сомневался. Боцман приник ухом к замочной скважине. За дверью он услышал какой-то шорох. Гарри Васильевич рванул дверь, но она оказалась запертой. Он нагнулся и заглянул в замочную скважину. В ней торчал ключ, вставленный изнутри.

— Кто там? — крикнул боцман и прислонился ухом к двери. — Эй! Кто там? Открой, хуже будет. — Боцман грохнул своим огромным кулаком в дверь. По пустынному помещению пронеслось гулкое эхо. За дверью завозились. Боцман пошарил по карманам и вспомнил, что связку ключей от всей станции он оставил в ящике стола в дежурке. Бросился туда. Когда вернулся, ключа в замочной скважине уже не было. Хрястнул своим ключом и распахнул дверь.

В комнатке было пусто. Висели на вешалке огромные резиновые водолазные костюмы. Поблескивали свежевыкрашенные акваланги. Боцман растерянно огляделся. Окна плотно прикрыты и заперты на щеколду. Он посмотрел на вешалку. И там никого не было. Гарри Васильевич почувствовал, как большая капля пота скатывается ему на нос. «Ну, хорошо, — подумал он, — допустим, что шаги мне могли и померещиться со сна, но ключ-то я видел точно. Значит, здесь кто-то был. Так куда же он делся?»

Боцман тщательно запер водолазку и в глубоком раздумье вернулся в дежурку. На улице затихли все звуки. Было уже два часа ночи. Он закурил. Но посидеть спокойно ему не удалось. В стороне водолазки вновь послышался шум. Боцман бросился туда. Он был почему-то уверен, что это свои же, спасатели, разыгрывают его.

Дверь в водолазку была по-прежнему заперта. Он открыл ее и замер в изумлении. Лишь пять минут тому назад он заходил сюда и здесь было все в порядке. Сейчас же перед глазами боцмана предстала картина полного разгрома. Легкие водолазные скафандры были брошены на пол. Ящик с запасными баллонами от аквалангов открыт, и баллоны беспорядочно разбросаны по полу. Окно, не открывавшееся годами, распахнуто настежь. И открыть его могли лишь изнутри. В этом нет никакого сомнения. Ведь пять минут назад боцман собственноручно проверил все запоры. Боцман поднял скафандр и подошел к вешалке. Но тут его внимание привлекло небольшое мокрое пятно на внутренней стенке скафандра. В помещении было абсолютно сухо.

«Надышал кто-то», — подумал боцман.

Все прояснилось. Тот, кто был в водолазке, спрятался в скафандр, когда Гарри Васильевич заходил сюда в первый раз. Потом он спокойно вылез в окно и даже не осторожничал. Можно было и тише вылезти… А откуда у него ключ? Заходил-то он через дверь… А если это свой, то почему он не открылся? И что он здесь искал?..

Боцман внимательно проверил оборудование. Из водолазки ничего не пропало. Боцман привел все в надлежащий вид и вышел на улицу. Дважды обошел вокруг станции. Тщательно осмотрел землю под окном водолазки. Ничего подозрительного не обнаружил. Когда возвращался, заметил на занавешенном и ярко освещенном окне дежурки четкую человеческую тень.

* * *

Кузьма резким движением вывернул руку «старушки» и подтянул кисть как можно выше к затылку. Послышалось ругательство, сказанное сдавленным голосом. Оставаться долго в такой позе было невозможно. Сзади напирали старушки, и, по всей вероятности, настоящие. Кузьма подтолкнул человека в спину и прошептал:

— Иди вперед.

Позади раздался тревожный шепот Рудакова:

— Что случилось, Кузьма?

— Это не старуха, — ответил Кузьма.

Впереди появились кресты, подсвеченные блеклым светом свечей. Старухи, дойдя до ворот, рассыпались по всему кладбищу к могилам своих родственников.

Кузьма позвал Рудакова.

— Ну-ка, посвети.

Рудаков поднес свечу к самому лицу незнакомца, но тот неожиданно задул огонек: Ребята успели рассмотреть лишь густую щетину на щеках незнакомца и блестящие, глубоко посаженные глаза. Неожиданно пленник выбросил ногу и с большой силой оттолкнулся от массивного мраморного надгробья. Он навалился на Кузьму спиной и подмял его под себя. Кузьма стукнулся лопаткой об осколок могильной плиты, вскрикнул и выпустил руку. Незнакомец вскочил, прыгнул в сторону и через мгновение слился с темнотой. Рудаков, подминая кусты, тяжело дыша, бросился за ним.

Когда он вернулся, Кузьма был уже на ногах.

— Нигде нет, — сказал Рудаков, — наверное, спрятался. А ты как?

— Да вроде ничего… — смущенно ответил Кузьма. — Чуть позвоночник не сломал. Здоровенный, черт! Аж треснуло что-то под лопаткой. В нем килограммов девяносто, не меньше…

— Здоровый мужчина, — согласился Рудаков. — Только не понимаю, как ты догадался, что это мужик?

— Он пытался столкнуть меня с обрыва… Не знаю, думал ли он, что я старуха… Наверное, он был в этом уверен. Первый удар был довольно слабый. Таким ударом мужчину не свалишь. А второй удар я успел предупредить. Если б он знал, что я не старуха, быть бы мне в обрыве.

— А зачем ему старушку гробить? — спросил Рудаков. — Это совсем непонятно. Взять — и ни с того ни с сего убить старушку…

— Да, это по меньшей мере странно… — задумчиво произнес Кузьма.

— Не пойти ли нам домой, — предложил Рудаков и зябко поежился.

Над могилами бесшумно плавали белые пятна старушечьих платков. Около свечей кружились тучи ночных мотыльков. Приторно пахли могильные цветы.

— Пойдем, — согласился Кузьма. — Тут больше делать нечего. — Рудаков осветил надгробие из ноздреватого песчаника, увенчанное жестяной звездой, и прочел:

«Гвардии капитан Войскунов П. И. Геройски погиб в боях за Родину. 14 июня 1943 г.».

Рудаков бережно укрепил свечу у основания надгробия, и ребята вышли с кладбища. Они отправились той же дорогой, по краю обрыва. Проходя самое узкое место, Кузьма зажег спичку. На земле отчетливо был виден след ноги, соскользнувшей в сторону обрыва. Рудаков отыскал камень и бросил его вниз. Через несколько секунд послышался резкий стук, а затем всплеск.

— Зайдем на станцию, — предложил Кузьма. — А то у меня душа неспокойна. Как бы не утянули наши вещички.

— Там же боцман, — возразил Рудаков, — не похож он на человека, у которого можно что-то утянуть.

— Предчувствие у меня есть, — сказал Кузьма. — И когда сюда шли, предчувствие было. И не только предчувствие… Только давай не трепаться. А то засмеют…

Ребята вошли в дежурку. Гарри Васильевича на месте не было. Потом послышались его грузные торопливые шаги. Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся боцман.

— Это вы? — подозрительно спросил он и повел свирепым глазом по углам комнаты.

— А ты думал, пара утопленничков пришла навестить тебя? — неудачно сострил Рудаков. После всех приключений к нему еще не вернулось обычное чувство юмора. Боцман покосился на шутника и, не ответив, стал расставлять шахматные фигуры.

— Хорошо тебе здесь, спокойно…

Гарри Васильевич расставил фигуры и пригласил Кузьму на партию. Сделал ход и спросил, вроде невзначай:

— Вы не заходили на станцию полчаса назад?

— Нет, — ответил Кузьма и изучающе посмотрел на боцмана. — Что-нибудь случилось?

— А точно не заходили?

— Чтоб мне умереть на этом полу, — заверил его Рудаков. — В чем дело, Гарри Васильевич?

— Да так… — И боцман надолго замолчал.

Большая ночная бабочка с настойчивостью автомата била крылышками о стекло. Отлетала назад и снова шлепалась, оставляя на окне серебристую пыльцу. Потрескивали на стенах пересохшие досаафовские плакаты с инструкциями для спасателей. На плакатах утопающие с деревянными лицами цеплялись за своих спасителей, а те отработанными движениями пытались от них избавиться и вытолкнуть на поверхность вод.

Боцман объявил Кузьме шах и только тогда заговорил:

— Какой-то стервец забрался в водолазку. Откуда у него ключ? До сих пор не пойму…

Рудаков подпрыгнул на своем стуле.

— Что взяли?

— В том-то и дело, что ничего. Поэтому я вначале и подумал, что надо мной решили подшутить. Взять-то ничего не взяли, но все расшвыряли, вроде бы что-то искали…

— Пойду посмотрю, — как можно спокойнее заявил Рудаков.

Кузьма встретился с ним глазами. Взгляд Рудакова словно говорил: «Я так и знал». Когда он вернулся, по его лицу можно было понять, что вещи исчезли. Кузьма быстро сдался боцману и положил своего короля; они с Рудаковым вышли на улицу. Сперва молчали. Потом Кузьма сказал:

— Мне уже поздно идти к своей хозяйке. Придется тебе где-нибудь устроить меня спать. Договорились?

Город спал. Густые кроны акаций накрывали сверху уличные фонари. Мостовые и тротуары разрисованы пятнистыми фантастическими фигурами и были похожи на полотна импрессионистов.

Рудаков беспрерывно курил.

— Кто же мог знать? — спросил он.

— Я как чувствовал, — сказал Кузьма.

— А я ни черта не чувствовал, потому что у нас на станции сроду ничего не пропадало. Все было, но воровства… Правда, однажды пропал целый легководолазный комплект, но это кто-то чужой добрался.

— А почему чужой?

— Во-первых, свой не мог… А во-вторых, зачем ему комплект и куда он его денет? — убежденно сказал Рудаков.

— Ну, положим, деть-то денет. Покупателя найти не трудно. И деньги хорошие.

Рудаков подозрительно посмотрел на Кузьму.

— Интересно ты рассуждаешь, — сказал он. — Откуда ты такой взялся? Скажи спасибо, что ребята тебя не слышат, а то не работать тебе на нашей станции. У нас не любят такие разговоры. У нас морской порядок.