Грифон

Саша и Искандер сдвинулись теснее. Если бы Мухамед и захотел протиснуться между ними, ничего бы не вышло.

Везде-то он опаздывает. На день, на час, на минуту…

Вот Есен знает, когда и куда стать. Надо — он первый кинулся поднимать прыгнувшего с вышки Алты. Тут, правда, трудно сказать, кто первый — он или мастер… Точнее, Мухамед увидел — уже бежали и тот и другой.

Мухамед отошел от двери операционной. Сел на неудобную больничную скамью. Теперь было все равно. Он пойдет последним. Обидно.

Он посмотрел на окна. На белых переплетах рам дрожали едва приметные рыжие отсветы пожара.

Тут пришла первая строчка. За ней вторая… Он будто читал давно известное:

В пустыне есть один закон. И быть не может двух. Как жизнь, здесь дорога вода, Воды дороже — друг. И если есть воды глоток, То не дели на двух. Как жизнь, вода здесь дорога! Дороже жизни — друг.

Мухамед оторопел. Как же так? Он и не думал о стихах, а они получились. Сами собой. Будто семь ночей не спал и все думал, думал…

И Мухамед решил. Завтра утром отнесет стихи в редакцию многотиражки. Он очень попросит редактора, чтобы их напечатали. И сверху над стихами будет эпиграф. Нет, эпиграф — это другое. Надпись-посвящение: «Посвящаю другу — Алты Алтыеву». Потом он возьмет номер газеты и отнесет Алты. Он придет к нему в палату. Белую, очень-очень светлую и увидит на белой подушке темное от ожогов, забинтованное лицо Алты. У Алты не будет сил даже улыбнуться ему навстречу.

Тогда он, Мухамед, сядет рядом с постелью на белую табуретку и скажет:

— Алты, друг, я написал стихи, которые посвятил тебе.

— Мухамед, друг, — ответит Алты, — я не могу их прочитать. Но мне очень хочется послушать твои стихи, которые ты посвятил мне.

Мухамед станет читать. А когда дойдет до последних строк, то встанет и произнесет их во весь голос:

Как жизнь, вода здесь дорога! Дороже жизни — друг…

Выслушав стихи, Алты улыбнется. Широко и счастливо, как мог улыбаться только Алты. Алты забудет про боль, протянет свои забинтованные руки к нему, но Мухамед скажет, что Алты нельзя волноваться, нельзя шевелиться, а ему, Мухамеду, пора идти. Ведь доктор пустил его сюда на одну минуту.

— Спасибо, друг, — улыбнется Алты. — Мне стало легче.

— Ты улыбнулся, друг, — ответит Мухамед. — Это самая большая награда для меня.

— Я запомнил стихи наизусть, — скажет Алты. — Но газету ты мне оставь. Мне будет приятно видеть стихи, посвященные мне, напечатанными…

Мухамед представил себе счастливое лицо Алты: круглое и скуластое, с улыбкой, открывающей широкие белые зубы; смеющиеся глаза, вскинутые едва не на середину лба брови, торчащие на бритой голове короткие волосы, белую кожу, там, где обычно сидела тюбетейка… Он представил себе счастливое лицо Алты, — а оно всегда было счастливо, — увидеть несчастного Алты еще никому не доводилось. А представив себе Алты обрадованного, Мухамед вспомнил историю, над которой они смеялись вместе с Алты.

Как-то в разговоре выяснилось, что деды Алты и Мухамеда были инвалидами. У Алты дед был кривой, а у Мухамеда — одноногий. Конечно, поводом для веселья послужило совсем не это прискорбное обстоятельство. Но мастер спросил, где деды жили. Оказалось, что они обитали по соседству и именно в этих местах, где теперь бурят скважину. А лет сто назад, когда деды были молоды, племена Алты и Мухамеда враждовали между собой из-за дележа пастбищ. Не раз племена сталкивались в кровавых схватках.

Мастер очень здорово рассказал, как в одном из таких столкновений дед Мухамеда выбил глаз деду Алты, а дед Алты стрелой пробил ногу деду Мухамеда. И произошло это именно в здешних местах, где они теперь работали. Неподалеку от вышки начинались пески, и в барханах наверняка было удобно устраивать засады. Тогда всем показалось удивительным и смешным, что их деды могли драться насмерть из-за куска пастбища…

— Мухамед!

Он окинул взглядом приемную. Мастер, Саша, дядька Остап, Искандер то бродили, прихрамывая, то стояли по углам. Вид у них был несколько смущенный.

В дверях операционной стояла медсестра:

— Вы идете?!

— Да! Да! — ринулся Мухамед.

В комнате, куда он вошел, удушающе пахло эфиром и еще какими-то лекарствами. Запах, казалось, испускают даже кафельные блестящие стены. Свет резал глаза. Он был ослепительнее, чем песок под полуденным солнцем. Мухамед зажмурился.

— Раздевайтесь, — сказала сестра.

Мухамед снял куртку.

— Совсем, — приказала сестра. — Наденьте чистое белье. Вот оно.

Мухамед переступил с ноги на ногу.

— Зачем меня в больницу?

— После операции вы снова наденете свое. Побыстрее, не задерживайте.

Мухамед снова переступил с ноги на ногу.

— Ладно, — сказала медсестра. — Я выйду.

Переодеваться под ослепительным светом было так же неловко, как и посредине площади.

— Готовы? — заглянула в комнату молоденькая сестра.

Мухамед прошел в операционную. Он думал, что увидит там Алты. Но у продолговатого, покрытого простыней стола был только доктор в белой шапочке, а лицо его до глаз закрывала марлевая маска. Длинные волосатые руки он держал на уровне груди. Доктор кивнул на стол:

— Ложитесь.

Задрав на спине рубашку, Мухамед улегся на стол.

— Поправьте рубашку, — сказал доктор.

— А как же?..

— Кожу берут с ягодицы.

— А-а…

Теперь Мухамед понял, почему в приемной ребята выглядели смущенными и ходили прихрамывая.

— Он выживет? — спросил Мухамед. — А то дерите больше, если надо. Лишь бы он выжил.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — строго сказал врач.

Когда он вышел в приемную, она была пуста. Мухамед чуток обиделся — не могли подождать. Но тут увидел на столе записку: «Мы в автоколонне. Ждем. Ал.». Хоть обида и не прошла совсем, но на душе стало спокойнее.

Он покинул больницу и двинулся навстречу очень холодному ветру, опустив голову. Что-то колючее било по лицу, совсем непохожее на песок. Мухамед поднял взгляд и увидел на фоне ярко-желтого горящего фонтана, издали похожего на пламя свечи, черные маленькие хлопья. Он решил, что это сажа, долетевшая и до поселка, и удивился. Подставив ладонь, Мухамед тут же почувствовал холодное прикосновение.

«Снег… — понял Мухамед. — Совсем ни к чему! Урючный снег. Так его называют. Очень плохо! К нам будет невозможно добраться. Развезет солончаки, по которым проходит дорога от далекого города. Совсем паршиво».

Мухамед дошел до автопарка, когда дикая весенняя метель разыгралась вовсю. Снежная коловерть затянула даже горящий факел фонтана. Во дворе меж тракторами и бульдозерами мелькали переносные лампы, слышались голоса. Шла заправка горючим.

— Мастер, я пришел, — сказал Мухамед, подойдя к Алексею Михайловичу.

— Как Алты?

— Доктор сказал: сделают все, что могут. Сказал, утром — в город.

— Не выйдет, — развезет шоры, такыры. Не пройдет машина, — ответил мастер, продолжая осмотр двигателя.

— Вертолетом…

— Если снег перестанет. Все идет по закону наибольшей подлости, — пробурчал себе под нос мастер и, обернувшись к Мухамеду, сказал: — На этом поедешь. Я осмотрел — все в порядке. Бухта троса — за сиденьем. — Потом он крикнул: — Заводи!

Мухамед влез в кабину. Мотор завелся быстро.

Тут дверца кабины распахнулась, и, огромный, неповоротливый в брезентовом плаще, на сиденье рядом с Мухамедом взгромоздился дядька Остап:

— Я твою робу, хлопчик, принес. Держи.

Поблагодарив, Мухамед тронул свой трактор вслед за бульдозером мастера.

— Троса взяли? — поинтересовался бурильщик.

— Взяли, — кивнул Мухамед.

«И чего дядька Остап подался с нами? Чего ему у буровой делать? Спал бы себе. Все уже «сделано»… Не их забота растаскивать буровое оборудование от фонтана. «Буровое оборудование»… Какое оборудование — покореженный в огне металлолом. Как еще Алты, спрыгнувшего с полатей, приметили. Это мастер. И еще Есен. Или наоборот».

Когда взревел фонтан, все бросились от вышки. Рев был дик и всепоглощающ. Громоподобен. Звук ударил по ушам с такой силой, что собственный голос тонул в потрясенном мозгу. Потом в этом реве, который невозможно было представить более мощным, раздался шепелявый взрыв. И ревущий фонтан взвыл. Он ревел и стал выть. Новый неправдоподобный вой заставил Мухамеда остановиться.

Мухамед замер. Невольно обернулся. И увидел огненного чудовищного джина, упершегося косматой головой в небо. Ноги Мухамеда подкосились. Он поднял локоть, чтобы заслониться от жара, бьющего в лицо. Тут же он не то, чтобы увидел, а скорее отметил про себя: двое бегут не от огня, а к огню… В огонь!

Мухамед отпрянул. Но оторвать взгляда от них уже не мог.

Да, двое бежали к вышке, сорокаметровая громада которой исчезла в клубящемся огненном столбе.

«Куда вы?» — в отчаянии то ли закричал, то ли подумал Мухамед. А потом заметил: около вышки, у закрепленной в песке растяжки троса что-то барахтается. Сначала он решил именно «что-то» и лишь затем сообразил — кто-то. И уж потом понял: «Алты!»

Двое теперь уже не бежали, а ползли к Алты, натянув на головы тужурки. Они ползли по ярко освещенному как бы полуденным солнцем песку, потому что жар там, в пекле, был, верно, невыносим. Но они ползли.

Последние несколько метров Алексей и Есен преодолели в несколько скачков, потому что надо было сиять с себя куртки. Подскочив к Алты, который, пытаясь сбить пламя, барахтался в песке, они набросили на Алты куртки, погасили горевшую одежду Алты, сами оставшись беззащитными. Потом, заслоняя руками лица, кинулись от буровой, таща под мышки безжизненно повисшего у них на руках, чудом выпрыгнувшего из пламени паренька.

Тогда, словно спасение Алты послужило сигналом, Мухамед опять бросился бежать. Дальше, как можно дальше от пламени, от жара, от рева, который слышишь всем телом, даже ступнями, потому что земля содрогается тоже.

Он остановился метрах в трехстах от горящего фонтана. Здесь находились дядька Остап, Саша и Искандер. Сюда же подтащили Алты. На его обнаженную спину — брезентовая куртка сгорела — было жутко смотреть. Лицо Алты покрывала маска из подсохшего глинистого раствора. Оно выглядело немым, будто каменным. Грудь его тоже покрывал глиняный панцирь. Это и спасло Алты от адского пламени.

Потом они ждали машины из поселка. Не могли же там не видеть происшедшего на буровой.

Мастер ругался на чем свет стоит: у него обгорели уши и было обожжено лицо. Есен терпел молча. Глядя, как в огне гибнет его хозяйство: дизели, моторы, насосы. Пламя охватило дизельный сарай тут же. Спасти что-либо не было никакой возможности.

Сладко всхрапнув, дядька Остап отвлек Мухамеда от воспоминаний о совсем недавнем.

Перед лобовым стеклом трактора, который вел Мухамед, метался черный снег, а в раструбах света фар снежинки были ослепительно-белыми. Дальше виднелась волочащаяся по песку бетонная плита. Ее тащила пара тракторов на коротких тросах. Плита-панель от сборного дома.

Толкнув дядьку Остапа локтем в бок, Мухамед спросил:

— Зачем мы тащим плиту?

— Чего тебе?.. — буркнул спросонок бурильщик.

— Плиту зачем тащим?

— А-а… Так я предложил. Надвинем на устье скважины, захлопнем ее. Может, огонь задохнется. В ней без малого пять тонн. Когда я в буррабочие определялся, то видел, как тушили пожары.

— Здесь не выйдет. Не погасим.

— Попробовать надо. А может, ерунда все…

— Ну, если попробовать… — Мухамед кивнул.

Дядька Остап поудобнее запахнулся в брезентовый плащ, надвинул на брови капюшон, чтоб свет фар не мешал, и прикорнул, прислонившись к стенке кабины.

Ветер усилился. Снег пошел гуще. Теперь белые лепестки его не порхали в раструбах света впереди трактора, а неслись наискось, и полет их был так быстр, что снежинки казались полосками. На песчаных буграх с подветренной стороны прорисовались тощие сугробы, похожие на луну в последней четверти.

Колонна тракторов продвигалась медленно. Было за полночь, когда Мухамед различил в снежной круговерти сначала очень бледный, размытый пеленой столб горящего фонтана. Издали он представлялся игрушечным. Но по мере приближения к нему стал слышен низкий утробный рев. В нем растворился рокот мотора, а потом звук так усилился, что ладони Мухамеда, державшие рычаги, ощутили содроганье.

Тракторы и бульдозеры приползли к горящему фонтану намного позже пожарных машин и санитарной. Она стала неподалеку от двух пожарных. Теперь игрушечным казался не полыхающий фонтан, каким он выглядел издали, а машины около него, люди, решившие принять бой с дикой стихией, которая вырвалась из-под их власти.

Снега здесь не было. Сеял мелкий дождь. А метрах в пятидесяти от фонтана песок парил. Столб ревущего огня, вздымавшийся на высоту двадцатиэтажного дома, вверху рвался, и лохмотья пламени, похожие на протуберанцы, улетали ввысь, мгновенно исчезая. На низких тучах шевелился, будто гримасничал, огромный ржавый отсвет.

Пахло серой.

Рядом с рвущимся из-под земли пламенем валялась скорченная, завалившаяся вышка. Стальные фермы и переплеты ее походили на клубок свившихся и застывших змей. Тут же торчали рыжие обгоревшие трубы основания буровой. Меж ними и поодаль валялись погнутые в пекле фонтана «свечи», перегоревшие стальные тросы. Вся эта груда искореженного металла преграждала путь к бьющему из недр огню.

Снова Мухамед ощутил странное стеснение в груди. Мышцы будто сводило. Но он не мог оторвать взгляда от пламени, словно оно завораживало его.

Дядька Остап хлопнул Мухамеда по плечу. Мухамед мельком покосился на бурильщика. Тот подал знак — выходи. Мухамед затряс головой: не пойду! Дядька Остап еще настойчивее толкнул его в плечо. Мухамед подумал было, что, и не толкаясь, можно сказать, зачем он понадобился, но тут же сообразил: за ревом он не услышал бы и крика. Потом, перегнувшись через рычаги, дядька Остап открыл дверцу, почти выпихнул Мухамеда из кабины. Мухамед едва не поскользнулся на траке и неловко соскочил на песок. Дядька Остап махнул рукой: иди, мол, за мной. Мухамед охотно послушался, потому что бурильщик пошел прочь от фонтана.

К недоумению Мухамеда, они направились к санитарной машине. Около нее стояла та самая молоденькая медсестра, которую Мухамед видел в операционной. И здесь разговаривать было невозможно, только если кричать на ухо. Чтоб понапрасну не тратить ни сил, ни слов, дядька Остап ткнул пальцем в уши и покрутил вокруг головы. Сестра кивнула, достала вату и бинт. Дядька Остап заткнул уши ватой и поверх положил по солидному клоку, кивнул сестре. Та ловко перевязала голову. Теперь дядька Остап стал походить на мастера и Есена, у которых были обожжены уши. Потом бурильщик подтолкнул к медсестре Мухамеда. Сестра дала ему ваты. Мухамед сделал то же, что и дядька Остап. Стало немного легче, рев и вой фонтана будто отдалился. Мухамед даже услышал звук своего голоса, отдавшийся в ушах, когда благодарил сестру за перевязку. Она улыбнулась Мухамеду.

Потом вместе с дядькой Остапом они подошли к группе рабочих и пожарных, стоявших неподалеку от фонтана, у вагончика-балка, где зимой обогревалась смена буровиков.

Мастер разговаривал с инженером конторы. Тут, наверное, можно было услышать крик. Но Мухамед не различал ничего, кроме звона в голове. Увидев дядьку Остапа, мастер показал пальцем в его сторону и обратился к Саше. Потом мастер поманил к себе Мухамеда. Разровняв на песке площадочку, он, тыкая то в сторону груды металла у пламени, то в чертеж, показал Мухамеду, как ему надо вести трактор, чтобы оттащить от фонтана покореженный остов вышки.

Рядом с мастером стоял инженер конторы бурения и лишь кивал, когда Алексей Михайлович посматривал на него. Очевидно, они договорились обо всем по дороге. Алексей Михайлович сам напросился объяснить своим бригадным, что и как надо делать, оттаскивая буровое оборудование от фонтана. По знаку мастера Мухамед четко повторил на чертеже свои предполагаемые действия.

Оба — инженер и мастер одобрительно кивали.

Когда подошли пожарные, дядька Остап показал на брандспойты, а потом на свой брезентовый капюшон. Инженер успокоительно похлопал бурильщика по плечу, а дядька Остап поднял большой палец и заулыбался. Затем инженер с дядькой Остапом отправились к трактору, а проходя мимо пожарников, бурильщик взял у них асбестовый капюшон и еще раз знаками показал им, уже по собственной инициативе, как надо прикрывать его двумя струями из шлангов и как Мухамедов трактор, чтоб на нем не взорвался от перегрева бак с горючим. Пожарники выслушали дядьку Остапа с подобающим уважением.