Любовь на Таганке

“Не беспокойтесь, через три дня здесь все будет блестеть”, – уверял он меня.

Но время шло, и ничего не менялось. Моя вежливость иссякла, я пришла в бешенство, покрыла всех матом, схватила за грудки пьяного рабочего, пообещав размазать по стенке. И только тогда дело сдвинулось с мертвой точки. Но и сама, засучив рукава, принялась отмывать, чинить и красить. За это меня и не любили. За то, что иначе воспитана и не терпела наплевательского отношения к делу.

Обстановка, в которой Юрию приходилось работать, была невыносимой. Артисты плели интриги, не приходили на репетиции, врали и откровенно хамили.

Владимира Черняева, игравшего главную роль, за две недели до премьеры я каждый день возила в наркодиспансер, чтобы он не ушел в запой и не сорвал событие, сопровождала его и на примерку костюмов, чтобы не сбежал и не напился. К сожалению, он уже на том свете.

В прошлом году по приглашению Тонино Гуэрры Любимов вывез Таганку со спектаклем “Мед” на музыкальный фестиваль в Равенну.

“Мы в Италии хотим гулять”, – сказали в один голос актеры и другие работники театра. Гуляли так, что на следующий день мне позвонили организаторы и сказали: “Спектакль придется отменить – люди не стоят на ногах”.

В мае театр пригласили на чешский международный фестиваль в Градец-Кралове, приуроченный к выходу первого спектакля Юрия Любимова – “Добрый человек из Сезуана”. Второй показ спектакля состоялся в Праге в Национальном театре. Артистам выплатили зарплату и суточные за дни командировки. Но этого им показалось мало. Во время открытой репетиции в чешской столице, в присутствии профессуры, студентов и прессы они потребовали отдать им гонорар, который принимающая сторона выплатила театру в качестве вознаграждения за сыгранные спектакли. Поставили ультиматум: деньги или репетировать и играть не будем. И требование было выполнено. Им отдали 16 000 долларов. Они представляли Россию и позорили страну перед иностранцами. А ведь знали, что деньги должны пойти на уставную деятельность Таганки, в том числе на ремонт и премии артистам.

“Приступим сейчас к репетиции, – сказал Юрий, – но учтите, что это мой последний день с вами”.

Отношения были исчерпаны. В Москве Юрий заявил об уходе из театра. Испугавшись, что им навяжут человека со стороны, выбрали главным Золотухина, председателя профкома.

Почему вопреки всему Таганка существовала? Исключительно благодаря невероятной трудоспособности создателя – Любимова. И его воле. Его терпению. Умению прощать ради дела».

Из интервью Валерия Золотухина:

«Каталин заявила: “Юра – ноль, здесь я хозяйка”. Она стала сидеть на репетициях, делать замечания. В театре повисла тюремная атмосфера, актеры ощущали себя бесправными заключенными.

Я называл наши отношения с Любимовым браком по любви и по расчету. Ощущал себя человеком на своем месте.

Не понимаю, для чего сегодня Юрий Петрович переписывает свою биографию, рассказывая, как советские власти выслали его из страны. Может, хочет оказаться в одном ряду с Солженицыным и Бродским? На самом деле Любимов просто однажды не вернулся на Родину, предпочел остаться за рубежом. Так Таганка оказалась обезглавленной. Юрий Петрович надеялся, что после него останется пепелище. Из-за границы раздавались телефонные звонки: Любимов рекомендовал всем нам разбежаться.

Эфрос А.В. принимает предложение горкома партии возглавить Театр на Таганке.

Любимов сегодня любит повторять, что по возвращении застал Таганку в руинах. Это, мягко выражаясь, неправда. Эфрос был интеллигентен и умен, а еще как никто знал нашу породу: он понимал, что артистов можно купить лишь одним – интересной работой.

Когда Любимову вернули гражданство, он не спешил возвращаться на Родину, потому что должен был отрабатывать свои зарубежные контракты».

«Любимов не мог не замечать, что авторитет Губенко в труппе чрезвычайно высок, и ревновал, это было заметно, когда он отпускал реплики: “Ну что вы Губенко слушаетесь? Какой он режиссер, он теперь чиновник”.

Вроде бы говорил это шутя, но я чувствовал: добром дело не кончится. Пока Николай оставался министром, Любимов терпел его присутствие. Но когда (19 августа 1991 года) случился путч, Советский Союз прекратил свое существование вместе с правительством, а Николай в одночасье лишился министерского портфеля, Ю.П. тут же велел направить ему письмо – известить о том, что театр в его услугах больше не нуждается.

В тот вечер мы играли спектакль “Высоцкий”, и Николай предупредил, что выйдет на сцену, несмотря ни на что. Любимов пригрозил: “Если он появится в театре, вызову ОМОН”.

Помню, как мы с Лёней Филатовым умоляли Колю остаться дома. “Нет, – отвечал он, – я штатный артист. Любимов не имеет права так со мной поступать”. Тогда мы побежали к Ю.П.: “Пожалуйста, отмените распоряжение”.

Но каждый стоял на своем. ОМОН не пустил Губенко в театр. Спектакль отменили. Позорная страница нашей жизни… Война между Губенко и Любимовым развернулась нешуточная и продолжалась несколько лет, камнем преткновения стало здание театра.

Мне почему-то больше верится Губенко, который утверждает, что буквально схватил за руку тогдашнего московского градоначальника Гавриила Попова, практически подписавшего решение о передаче нашего здания в собственность Любимова. Я сам слышал, как Попов объявил об этом по телевидению.

Неправедное решение было отменено. Буквально у нас за стенкой заработала новая труппа “Содружество актеров Таганки”.

Раскол, к сожалению, поссорил нас с Лёней Филатовым.

Долгие годы Ю.П. был един в двух лицах – худрука и директора. А пару лет назад назначил своим заместителем Каталин. Должность эта очень ответственная. Чтобы ее потянуть, человеку необходимо хорошо разбираться в экономике и бухгалтерии. Отсутствие специальных навыков супруга Любимова сполна компенсировала глубокими познаниями в русском мате.

Наша актриса была свидетельницей того, как Каталин объявила: “Юра – ноль, здесь я хозяйка”, что походило на правду. Призвать жену к порядку Любимов даже не пытался. Каталин стала постоянно сидеть на репетициях, влезать, делать замечания актерам. Это уже переходило всякую грань. Дима Муляр очень удачно играл Чацкого в “Горе от ума”. На репетиции Каталин стала учить его, как играть.

“Не лезьте не в свое дело, – спокойно заметил Муляр, – у меня есть режиссер”. Каталин вышла из себя, разоралась. Муж, естественно, встал на ее защиту. Дима ушел со сцены. Любимов назначил другого исполнителя.

Матерщиной общение Каталин с людьми не ограничивалось. Выезжавшие на гастроли актеры рассказали мне, как в Греции в аэропорту она набросилась с кулаками на Тимура Савина, ударила по лицу. Да, актер был сильно выпивши. Он не остался в долгу, дал пощечину самой Каталин. Все это происходило в присутствии Любимова, которому ничего не оставалось, как броситься на защиту жены и ввязаться в драку. Они покатились по полу. Савина из театра уволили…

В театре повисла тюремная атмосфера, актеры ощущали себя бесправными заключенными, которых никто не уважает. Кто-то уходил, кто-то пережидал. Знаю одно: время тратилось не на творчество.

Накрученный женой, Юрий Петрович стал носиться с идеей создания Театрального центра Юрия Любимова.

Сначала требовал у правительства построить новое здание, где он и его правопреемники получили бы долю недвижимости во владение. Договориться с властями об имуществе для своей семьи Любимову не удалось. Тогда он стал требовать отдать под это предприятие Театр на Таганке. Суть пожеланий худрука сводилась к следующему: освободите мне помещение от этих артистов.

– Вы хотите набрать новую труппу, создать другой театр? – спрашивали его в высоких кабинетах.

– Это моя и моей семьи финансовая тайна.

А недавно состоялись приснопамятные гастроли в Чехии. Что там произошло?

Простая история: чехи проговорились, что для артистов они специально выбили гонорар. Узнав об этом, Феликс Антипов подошел к Юрию Петровичу и один на один спросил: “Мы слышали, нам положен гонорар. Как бы его получить здесь? Ну раз уж произошла утечка информации, поделитесь с актерами”. Каталин лукавит, утверждая, что они с Любимовым планировали потратить те средства на новые кресла в зале театра. С деньгами никто расставаться не собирался. Когда труппа это поняла, разгорелся конфликт.

“Отдай деньги этому быдлу!” – публично орал Любимов. И Каталин швырнула актерам конверт с наличкой.

Когда Юрий Петрович снова подал заявление об уходе и столичный департамент культуры принял его отставку, назначив меня директором, я стал разбираться в нашей бухгалтерии.

В сентябре театр должен был отправиться в Грецию. Кто заключает договор с принимающей стороной? Обычно юрисконсульт или бухгалтер. Значит, у них должны храниться все документы. Но бухгалтер уверяет меня, что у нее ни одной бумаги нет. И уходит в отпуск. В отсутствие сотрудницы мы приняли решение вскрыть ее компьютер и обнаружили следующее: театр оплачивает расходы по приезду и проживанию актеров, а гонорар за спектакли получает третья сторона. Как вы думаете – кто? Частная фирма под названием “Фонд Любимова”. Деньги немалые – по восемь тысяч евро за спектакль, а “Антигону” собирались сыграть в Греции пять раз. Так что вполне хватило бы и на новую мебель, и на ремонт театра, о чем так пеклась Каталин.

Обнаружились и другие “странности”. Впрочем, для меня странности, а для кого-то, может, обычное дело. Читаю договор на постановку: пьеса Мольера – инсценировка Любимова. Нормальный человек не поймет, в чем тут дело. А это означает, что в связи с этим Юрий Петрович получает минимум пять процентов от сборов с каждого спектакля. Опричь отдельного вознаграждения за постановку. Проинформировал о своем решении не отправлять “Таганку” на гастроли в Грецию столичный департамент культуры. Рассказал и о том, что договор противоречит российскому законодательству. Мне со смехом ответили: “Ну почему ж не дать старику заработать?” Да пожалуйста, кто против? Только тогда не надо обвинять артистов, что они корыстные твари.

Сегодня мы имеем то, что имеем. Удастся ли вернуть в наши стены зрителей – увидим. Ведь никто не знает точно, на что способна труппа: годами она не играла, а била степ и пела в хоре. Уверен лишь в одном: тот великий театр времен застоя умер вместе со своим временем. Сегодняшнему времени денежного безумия такой театр не нужен, не ко двору. А жаль. Но времена не выбирают».

* * *

Ну что ж, конфликтная ситуация в Театре на Таганке повторилась, но уже, к сожалению, с летальным исходом…Прожив много лет на Западе, прочувствовав вкус благополучной западной жизни, Юрий Петрович, вернувшись в Россию со своей семьей, уже не думал о творчестве. Он думал совсем о другом…

Если бы ему удалось приватизировать весь комплекс зданий Театра на Таганке, семья Юрия Петровича могла бы жировать (плохое слово, но другого не придумала) многие лета… Еще бы, какие светили деньги!..

Но этого не случилось из-за «быдла-артистов», которые вдруг чегой-то зашевелились и заговорили…

Это – 90-е годы. Тогда театр разделился на две самостоятельные труппы.

2011 год. Опять эти «клопы» заговорили и тоже, наглецы, захотели денег.

Юрий Петрович не хотел понимать, что артисты, как и он сам, тоже люди и у них тоже есть свои жизненные потребности, тоже есть семьи, дети и, главное, мозги, и они поняли наконец-то, что движет Мастером на данном витке его жизни.

…Деньги!.. Главное – деньги, а не работа. И именно они убили театр, который когда-то был лучшим из всех.

После многолетней разлуки артисты в глазах Учителя из собрания замечательных индивидуальностей превратились в некую карточную колоду, из которой в меру надобности для работы вытаскивались отдельные нужные карты, а после опять возвращались в «бессловесную колоду».

Когда же эта колода состарилась, она стала ненужной, и можно было эти потрепанные карты выбросить без сожаления.

Вот такая картина-зарисовка часто возникает в моем сознании.

2011 год не знал, к сожалению, рождения Театра на Таганке в 1964 году. Он не узнал бы Юрия Петровича, счастливого от работы, а не от денег, молодого, с широко распахнутыми глазами, которые смотрели с любовью на нас, артистов, и на всех, кто вместе с ним, со своим Мастером, высекали славу Театра на Таганке.

Не знаю, что мной движет, когда я хочу многократно просить: «Прости, Таганка», и попрощаться с ней, вспомнив счастливые годы, когда я выходила на юную таганскую сцену, и – пусть поздно – поблагодарить художественного руководителя за приглашение в этот наилучший когда-то театр России.

Царствие вам небесное, Юрий Петрович, простите и прощайте…

ПРОСТИ,

ПРОЩАЙ,

ТАГАНКА!

А вот не тут-то было…

Я и представить себе не могла, как взъерошится Память…

– Врешь! – протрубила она в ухо. – Врешь! Не сможешь ты забыть ту твою Таганку, в стенах которой зарождалась ваша – твоя и Лёнина – жизнь, одна на двоих…

После короткой паузы:

– Ну конечно, да, – трезвея, соглашаюсь я.

И само собой вызрело:

«Прости, прощай, Таганка, и – ЗДРАВСТВУЙ!..»

«Нюсенька, любовь – это и есть наша с тобой жизнь, наша с тобой биография», – напомнит Лёнины слова встревоженная Память.

И строчка за строчкой уверенно побегут по белоснежному листку…

Биография любви

Себе, моим детям и детям моих детей

Представляю себя, если Богу будет угодно, эдакой седенькой старушонкой, достающей трясущимися ручками из укромного, только ей известного местечка потрепанную от времени эту самую книжку.

Она удобно усаживается в старое кресло. Тишина. Никто и ничто не мешает, только мотылек одиноко бьется об оконное стекло. Будто лаская, она проводит ладонью по книге, вздыхая, открывает ее, и уже глаза бегут по этим строчкам. Слезы льются из подслеповатых глаз, потом голова запрокидывается на спинку кресла, книга остается лежать раскрытой на коленях, легкая улыбка полетела куда-то к звездам, и память следом за ней улетает в такое далекое и близкое прошлое.

И вот эта умилительная сценка подвигает меня на написание этой книжки, которая когда-нибудь станет потрепанной…

Я не слукавлю, говоря, что эта книга будет интересна только мне и, может быть, моим детям и детям моих детей.

Эта книга – своего рода хранилище, где собрано все самое для меня дорогое, и это прежде всего Лёнины записки, телеграммы, письма, адресованные мне и написанные с 1972 по 1985 год: в 1985 году мы с Лёней наконец-то узаконили наш бесконечно длинный, четырнадцатилетний, горько-счастливый Роман.

К сожалению, я вынуждена обнародовать свой дневник – не по годам наивный, я бы даже сказала, редкий по наивности, но, безусловно, честный, так как именно он объясняет появление Лёниных писем мне. Зачеркнутые строчки и вырванные страницы обнаруживают мою конспирацию на случай, если бы дневник вдруг попал в чужие руки. С 1975 по 1980 год я прекращаю его вести, стараясь через не могу освободить себя от Лёниной зависимости, но при этом оставаясь – и я это буду остро ощущать – на его крепком поводке. Поэтому встречи, несмотря на мои «уходы», продолжались. Хоть я и считала себя свободной, совсем разорвать наши взаимоотношения мне было не под силу: Лёня держал меня мертвой хваткой. В 1980 году, за два дня до того момента, как мы стали жить одной семьей, я снова открыла свой дневник.

Дневник – это и есть та моя сумбурная, иллюзорнореальная жизнь.

В книге мои воспоминания о некоторых эпизодах из нашей жизни, немного о себе, чем и как я жила до того дня, когда увидела моего любимого, его последнее счастливое лето и осень, все, что относится к истории нашего романа.

Обладая большим архивом, в следующей книге надеюсь опубликовать ту его часть, где будет звучать только Лёнин голос, его размышления о нашем времени, о разных событиях в разные годы.

Не имея писательского опыта и дара, я все же решила написать книгу самостоятельно, отказавшись от редактуры, сохраняя таким образом ТУ НАШУ с Лёней ауру, то воздушное пространство, которое было только нашим.

Вступление

– Нюська, ты меня любишь? – в который раз за день спрашивает Лёня, лежа в кровати и смотря что-то по телевизору.

– Да!

– А как?

– Очень!

– А за что? – дурашливо-озорно настаивает он.

В тон ему сыплю горохом:

– Ты – наше национальное достояние, гордость нации, за то, что не лебезишь ни перед какой властью, свою жизнь и поступки соразмеряешь с понятиями долга, чести, совести, достоинства (добираю воздух), ты в жизни ни разу не запятнал себя…

– Ну хватит, Нюська, не умничай, тебе это не идет.

Эту фразу он приклеивал по случаю любому из наших друзей.

А я, говоря все это, понимала, что это неполные слагаемые его незаурядной личности, что Лёня – по-настоящему уникальное явление в нашей культуре и, бесспорно, уникальная личность.

«Лёня был сделан из чистого золота, я таких людей больше в своей жизни не встречал», – сказал о нем на похоронах режиссер С.Соловьев, работавший с ним на кинокартине «Избранные». Он действительно прожил достойную и опрятную жизнь, никогда не изменив своим нравственным идеалам, всегда оставался самим собой – чистым, светлым, цельным человеком.

Смешной эпизод. После очередного концерта в Израиле, после оглушительных оваций к авансцене вышла прихрамывая довольно пожилая женщина с палочкой.

– Ша! – крикнула она, подняв палку, и волево заставила зал замолчать, и потом, забавно-комично грассируя по-одесски, произнесла фразу, которая опять же была встречена ошеломляющими аплодисментами, овацией:

– Пока есть в Госсии такие люди, как Филатов, – Госсия жива! Уга!

Публика еще очень долго не могла угомониться, выражая с ней свою солидарность. И, как обычно, выстраивалась очередь за автографом. Получив его, люди говорили Лёне много хороших слов, выражая ему свою любовь. И было много слез, ностальгии по России, люди не желали расходиться, толпясь и кучкуясь возле него! Одна из женщин, получив автограф, сказала с горечью: «Лёнечка! Как жаль, что вы не наш!» А я думала: «Замечательные люди, умеющие чтить и гордиться своими героями, не дающие забывать о них, будь то на радио, на телевидении или на встречах со зрителями». Почему же у нас – на Руси – не так? – неохваченная тема для диссертации. Просто мне стало обидно, что в первый же год после ухода Лёни из жизни никому не пришло в голову вспомнить о нем – ни в день его рождения 24 декабря, ни 26 октября, когда он навсегда ушел от нас. Могли б, наверное, напомнить друзья. В одной из передач Познер перечислял ушедших из жизни замечательных актеров – фамилию Филатов я не услышала. А не прошло и года…

Спасибо Володе Качану, который на встречах со зрителями говорит о своем товарище. «Володя, пожалуй, единственный мой друг» – так Лёня думал и написал эти слова в предисловии к Володиной повести «Роковая Маруся». И за то, что ты всегда был рядом – тогда и сейчас, – спасибо. И, конечно, я благодарна судьбе, пославшей нам в критическое для Лёниной жизни время двух людей – Леонида Ярмольника и Яна Геннадиевича Мойсюка, без которых никакие мои усилия не продлили бы Лёне жизнь на целых шесть лет.

А то, что не вспомнили, – это уже, думаю, издержки Лёниной скромности. Он не любил и не ходил на праздные тусовки, хотя, озабоченный очередной работой, не мог не понимать, что именно там налаживаются деловые связи, именно там он мог бы найти поддержку своим и театральным и кинопроектам. Господи, сколько сил и здоровья было потрачено на поиски денег к его незавершенному фильму «Свобода или смерть». Первый спонсор (спонсорша) никак не могла понять, почему именно такие деньги (называлась сумма) нужны для картины, для съемок. Объяснения Лёни – зарплата артистам, пленка, костюмы… хорошим артистам – высокие гонорары – не давали никаких результатов. А бесконечные выяснения отношений, доводившие его до дичайшей гипертонии, приближали болезнь. А Лёне она вообще решила не платить денег ни как режиссеру-постановщику, ни как исполнителю главной роли в фильме, пообещав после премьеры подарить автомобиль «Москвич», уже стоявший у нее в гараже. Такие вот дела! А на что жить? Как работать? Дикость! В результате Лёня рвет контракт, и опять – поиск денег. Съемки приостанавливаются, а артисты ждать не могут, у всех какие-то дела помимо съемок. Наконец его знакомят с НЕКИМ дяденькой, который обещает доспонсировать фильм. Обнадеженный, Лёня приезжает к нему в офис, и – вместо обещанных денег ему приходится в течение долгого времени слушать песенки Жана Татляна, которого этот продюсер обожал. Я при этом не присутствовала, но так живо представила Лёнино недомогание и раздражение, которое он старательно прятал: нужно срочно продолжить съемки, время уходит, артистов потом не соберешь. Жан поет, гипертония растет. Наконец Татлян спел-таки свои песни, и Лёня слышит: денег пока нет – отданы на другую картину, – приходите в следующий раз. В следующий раз их также не было. Измученный вконец пустыми обещаниями, находясь в постоянном стрессовом состоянии, Лёня серьезно заболевает. Мои слова утешения не спасают положения. Видя его несчастным, хотелось завыть, безадресно заорать во все горло: «Суки! Суки вы бездушные!..»

А артисты ждали. О них-то Лёня думал в первую очередь. Он их любил, для них старался из спонсоров выбить как можно больше денег, отказываясь от них для себя, как это было на его первой картине «Сукины дети», кстати, отснятой в 24 дня с огромной массовкой. Вообще, к деньгам у него было странное для нашего времени отношение, то есть никакого отношения. Он мог спокойно отказаться от них, даже если они были им заработаны тяжелым трудом. Мог, как говорится, ближнему отдать последнее, и это при том, что у нас никогда их не было в избытке, а иногда и попросту не было – жили в долг. «Нюська, да зачем они? Хватает на хлеб – зачем больше? С голоду не умрем», – говорил он. Я согласно кивала головой, правда, не совсем уверенная в его правоте. А однажды я все-таки ему ввернула: «Вот если бы у тебя были деньги, ты бы смог отснять свою картину». Лёня промолчал. А чего тут скажешь? Деньги презирал. Как-то раз, когда он был еще здоров, ему позвонил администратор, сказав, что в Сибири (города не помню) очень его ждут всего на один концерт и обещают заплатить баснословную сумму, на которую «можно было бы купить даже хорошую машину» и не только. И – Лёня отказывается. Администраторы поражались: артисты жаждут приглашений, звонят, просят их, а он без конца отказывается, да еще от таких бешеных гонораров! И в ресторанах он мог расплатиться за весь большой стол, не дожидаясь, пока мужчины наконец-то найдут свои кошельки.

Ой! Не могу не рассказать один смешной случай, правда, смешным он кажется мне сейчас, а тогда было не до смеха. Однажды, после длительного перерыва, к нам в гости приехал один товарищ, к которому Лёня замечательно относился. Обнялись, расцеловались. Не давая нам опомниться, бегло рассказав, где он был и где заработал «кучу денег» (хвастливо показал эту «кучу» – такое я видела только в кино), он приглашает нас в ресторан: «Айда в ресторан! Гуляем, ребята, – я приглашаю!» А чего не пойти, когда тебя приглашает твой хороший приятель, да еще с «кучей», да еще столько надо рассказать друг другу: давно не виделись, а историй всяких накопилось множество. Наскоро приведя себя в порядок, поехали в кафешку, что недалеко от Театра на Таганке, где мы с Лёней тогда работали.

Пришли, сели за отдельный столик. Настроение – праздник! Хозяин и девочки-официантки здороваются: нас тут знают и узнают нашего гостя, стесняясь, тоже здороваются и дают в красивой корочке меню. Наш гость, быстро изучив его, начинает заказывать для себя и для наc. Имея в виду его приглашение и его кошель, я все-таки напоминаю, что здесь высокие цены и не нужно заказывать красную, тем более черную икру и ни к чему семга с осетриной. Друг гулял! И назаказывал такое изобилие всего, что, казалось, оставит здесь все свои заработанные деньги. Нам накрыли красивый стол. Какие краски! – от разноцветной зелени, от фруктов – красное, зеленое, желтое, черное – восторг! Пили и ели красиво и много. И много говорили, перебивая друг друга. Вино горячило и веселило. Только часа через три или, может быть, четыре стали, отяжелевшие и уставшие от праздника жизни, собираться домой. Наш гость встал, а мы остались сидеть за столом, ожидая, пока он расплатится. Но то ли он дорогу перепугал, то ли еще что, но пошел он по дороге к раздевалке. Недоумения – несколько секунд, и Лёня быстро идет к стойке и записывает в долговую книгу сумму долга на свою фамилию. Потом еще долго мой любимый отрабатывал эти деньги. Смешно? Но зато – ах, как хорошо нам было тем вечером!