Записки военного советника в Китае. Из истории Первой гражданской революционной войны (1924—1927)

Александр Иванович Черепанов

ЗАПИСКИ ВОЕННОГО СОВЕТНИКА В КИТАЕ

Из истории Первой гражданской революционной войны (1924—1927)

Москва

Издательство «Наука»

1964

Академия наук СССР, Институт народов Азии

Ответственный редактор В. Н. Рогов

Черепанов А.И. Записки военного советника в Китае. Из истории Первой гражданской революционной войны (1924—1927). — М.: Наука, 1964. — 286 с.: ил.

ОТ АВТОРА

В 1923 г. я по поручению партии и правительства СССР поехал в Китай в первой пятерке военных советников, приглашенных для службы в войсках Гуанчжоуского (Кантонского) правительства великим китайским революционером доктором Сунь Ят-сеном.

Мне довелось участвовать в организации военно-политической школы Вампу и в формировании ядра Национально-революционной армии. В ее рядах я прошел первый и второй Восточные походы — против милитариста Чэнь Цзюн-мина, участвовал также в подавлении мятежа юньнаньских и гуансийских милитаристов. Во время Северного похода НРА в 1926—1927 гг. я был советником в войсках восточного направления.

Я, разумеется, не ставлю перед собой задачу написать военную историю Первой гражданской войны в Китае. Эта книга — лишь рассказ о событиях, в которых непосредственно принимал участие автор, о людях, с которыми ему приходилось работать и встречаться.

Записки основаны на личных впечатлениях, рассказах других участников событий и документальных данных.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАЧАЛО РЕВОЛЮЦИИ 

В ДАЛЕКИЙ КРАЙ 

Весна 1923 г. для меня была особенно напряженной. Я заканчивал основной курс военной академии, ныне носящей имя М. В. Фрунзе, и одновременно готовился к переходу на последний курс Восточного факультета этой же академии.

У рабочих и крестьян, отстоявших в труднейшей борьбе свое Социалистическое Отечество, была неутолимая жажда к учению. Многие мои товарищи, вышедшие из народных низов, учились в двух вузах: например, на основном курсе военной академии и в сельскохозяйственной академии. Один даже, помимо военной академии, сумел окончить медицинский институт. Это славное поветрие охватило и меня: я учился одновременно и на основном курсе и на Восточном факультете...

Почему именно Восточный факультет привлек меня?

Так случилось, что уже с детских лет бурные события на Дальнем Востоке больше других волновали мое воображение. Сначала это было китайское народное восстание 1900 года против иноземных захватчиков, затем — русско-японская война. Помню, я тогда разыскивал и с интересом разглядывал картинки-лубки на эти темы. Прошло немало лет, и жизнь столкнула меня уже с живыми представителями Дальнего Востока. На фронтах гражданской войны мне пришлось воевать вместе с китайскими товарищами, и интерес мой к Китаю возродился с новой силой.

В марте или апреле 1918 г., когда я командовал 2-м красноармейским полком в Гатчине, к нам пришел молодой китаец и попросил принять его добровольцем. Потом он привел с собой еще нескольких китайцев, и мы их тоже зачислили. После этого они к нам повалили десятками. Я доложил об этом командиру дивизии. По его приказу была сформирована китайская рота для охраны каких-то объектов.

Отряд китайских добровольцев имелся также в бригаде, где я был начальником штаба в конце 1918 или в начале 1919 г. Мы делили с ними и горе и радость в боях за освобождение Прибалтики от немецких захватчиков и белогвардейцев.

У меня появилось желание изучить китайский язык. Поступая на Восточный факультет, я не думал, что когда-нибудь посвящу себя дипломатической работе. Фантазия моя так далеко не заходила. Как и в юности, мне просто хотелось работать на Дальнем Востоке.

В комиссии по распределению на армейские должности слушателей третьего курса меня несколько раз уговаривали отказаться от учебы на Восточном факультете и ехать командовать дивизией. Особенно настойчиво добивался моего согласия член комиссии, мой друг, бывший сослуживец и однокурсник Николай Иванович Жабин. «Армии нужны командиры», — говорил он. Жабин и не подозревал, что ему самому вскоре придется подбирать военных советников для Национально-революционной армии Китая.

Мы готовились к выпускным экзаменам и к защите дипломных работ. Как-то слушателям стало известно о приезде в Москву из Китая Анатолия Ильича Геккера — бывшего начальника нашей академии. Говорили, что он должен отобрать слушателей для работы в Китае. И вот однажды секретарь начальника сказала мне: «Вас просит зайти Анатолий Ильич». Мне послышалось «Анатолий Васильевич», лекции которого я любил слушать, и я с удивлением спросил: «Товарищ Луначарский?!»

— Нет, Геккер, Анатолий Ильич, — пояснила секретарь и добавила, — он ждет вас в кабинете комиссара.

В недоумении я подходил к дверям, мне и в голову не могло прийти, зачем я мог потребоваться бывшему начальнику.

Геккера мы привыкли видеть в военной форме. Теперь он был в штатском, и я в первый момент не узнал его. Штатский костюм придавал ему тот «классический» облик дипломата, который сложился в моем воображении.

Анатолий Ильич приветливо поздоровался и жестом пригласил садиться. Внимательно глядя на меня, он задал обычные «анкетные» вопросы: социальное происхождение, последние должности и чин в старой армии, время поступления в Красную Армию, участие в гражданской войне, партийность.

Я отвечал:

— Из крестьян, в старой армии закончил службу штабс-капитаном в должности командира роты. На фронте в начале 1918 г. добровольно вступил в Красную Армию; гражданскую войну начал с первого дня наступления немцев — 18 февраля 1918 г. и закончил кампанией в Польше — осенью 1920 г.; на фронте полтора года командовал полком, был начальником штаба бригады и более года командовал бригадой; кандидат в члены партии.

— Вы из офицеров военного времени?

— Да.

— Я постарше вас, из кадровых офицеров, закончил службу в старой армии подполковником.

И посмотрев на присутствующего комиссара академии Муклевича, Геккер спросил:

— У вас будут какие-нибудь вопросы к товарищу Черепанову?

— Нет, — ответил Муклевич. — Я знаю товарища Черепанова с осени 1918 г. Во время подготовки наступления на Псков он был начальником штаба бригады. И в академии он показал себя дисциплинированным и способным командиром. Как я вам уже говорил, я за кандидатуру товарища Черепанова.

Меня отпустили, сказав, чтобы на следующий день я в 10 часов утра зашел к Анатолию Ильичу.

На другой день утром в номере у Геккера собрались мои однокурсники: Яков Герман, Павел Смоленцев, а также уже сдавшие экзамены за основной курс, но оставленные в академии для окончания Восточного факультета Николай Терешатов и Владимир Поляк.

Геккер повел нас в штаб РККА на «смотрины», и участь моя была решена. Узнав о просьбе Сунь Ят-сена к Советскому правительству, мы все пятеро согласились добровольцами поехать в далекий край.

...В Москве, на Воздвиженке (ныне улица Калинина), мы, пять молодых людей в военной форме, зашли в универсальный магазин. Поднялись в отделение готового платья и остановились в нерешительности перед прилавком.

Николай Терешатов, старший из нас по возрасту, высокий, ширококостый, с веселым круглым лицом, посмотрел на костюмы и сказал:

— Вот задача! Никогда не думал, что мне придется надевать этот проклятый «лапсердак». Понятия не имею, как к нему приступить... Может, ты, Саша, поможешь? — обратился он ко мне.

— Нашел консультанта! Я, Николай, не только костюма, пиджака в жизни не нашивал. Поможет нам Яша — он до военной службы был конторщиком. Наверняка носил этот загадочный наряд.

— Носил, хотя и недолго, — ответил высокий, сухощавый, аккуратно причесанный эстонец Герман.

Он уставился в потолок, как будто там был написан совет, и после небольшой паузы сказал:

— Прежде всего нужно решить какого цвета...

— Конечно, серого, за границей все ходят в сером, — самоуверенно перебил Яшу невысокий, с тщательно зачесанной лысиной Володя Поляк.

После некоторого раздумья Николай, Яша и я купили одинаковые серые в елочку костюмы, Володя — серый в мелкую клеточку, а Павел Смоленцев не поддался нашему «серому» увлечению и приобрел темно-синий костюм.

Условясь о встрече вечером в ресторане, уже в штатском, мы разошлись по своим делам.

Мы с Яшей пошли в общежитие и начали переодеваться.

— Впредь нам придется носить галстуки, — говорил Яша.

Как повязывается галстук, я представления не имел, и у меня ничего не получалось. Я походил на дальнозоркого человека, пытающегося без очков вдеть нитку в иголку. Наконец Яше надоело поучать меня, и он завязал на мне галстук. Терпеливо проделывал он это и в последующие две недели, пока я не освоил это сложное искусство.

Нам по-мальчишески захотелось похвастать новым нарядом. Вышли на Тверскую (теперь улица Горького) и растерялись. До переодевания в новое добротное платье мы как-то не обращали внимания на то, что народ наш, перенесший первую мировую войну, иностранную интервенцию и гражданскую войну, порядком обносился. Вот мы, такие же советские люди, вдруг появились разодетые, как лондонские денди. Было неловко, и мы постарались поскорее вернуться домой.

Через неделю мы были в Забайкалье...

— Скоро будем проезжать границу, — предупредил ехавший с нами Анатолий Ильич Геккер.

Мы не отрывались от окна, но на однообразной местности не было никаких признаков границы. Поезд незаметно подошел к станции Маньчжурия. Наш вагон был сразу же оцеплен китайскими солдатами, с любопытством разглядывавшими нас. Только тут мы почувствовали, что за нами захлопнулась дверь родного дома.

В Чанчуне мы собирались сделать пересадку. Геккер решил в город не ехать.

— Лучше переждать на вокзале, — сказал он. — Меньше привлечем внимания.

Но получилось наоборот. Среди местных белоэмигрантов пронесся слух о нашем прибытии, и вскоре они заполнили небольшой вокзал. Полиция куда-то исчезла. Кто знает, может быть, ее-то агенты и «шепнули» эмигрантам о нашем приезде, чтобы спровоцировать инцидент.

Мы с напряжением, но без страха всматривались в лица этих людей. Не так давно кончилась гражданская война, и мы по-прежнему испытывали острую ненависть к белогвардейским отщепенцам.

Эмигранты по три-четыре человека непрерывно проходили мимо. Они злобно рассматривали нас, как какую-то невидаль, дамы строили гримасы. Но выкриков или явно выраженных угроз не последовало. Затем появился пьяный редактор местной белогвардейской газеты — щупленький, растрепанный человечек. Изогнувшись, он скользнул к нам, поднял руку, как бы защищаясь от возможного удара, и истерически выкрикнул:

— Большевики!

И тут же испуганно юркнул в толпу.

Когда был подан поезд, появилась полиция. Напряженная обстановка разрядилась. Но эта встреча не прошла бесследно: мы стали более настороженными.

В поезде мне не повезло: все наши разместились друг с другом, а на мою долю выпало место рядом с каким-то полным, хорошо одетым человеком.

Николай Терешатов незамедлительно сделал «прогноз» о моем соседе:

— Белогвардейцы агента подсадили. Судя по комплекции — бывший полковник. Обрати внимание — на левой руке изуродованы пальцы: наверняка от разрыва капсуля ручной гранаты. Не повезло тебе, Саша, из огня да в полымя. Чего доброго, еще задушит ночью. Тяжелый случай. Но мы с Яшей рядом — будем караулить. В случае чего крикни или постучи. Мы сразу явимся на помощь.

Лежа на верхней полке, я незаметно посматривал на «полковника». Он запер дверь на цепочку, лег, но огня не погасил: возможно, и ему было не по себе в одном купе с большевиком. Но я думал иное — выжидает, когда засну. «Ну, нет — не выйдет. Лишь бы не заснуть. Нападет, не поддамся», — решил я, дотрагиваясь в кармане до рукоятки револьвера, и... задремал. Проснулся от сильного стука: кто-то ломился в дверь.

«Нападение!» — сообразил я и крикнул «полковнику», который трясущейся рукой потянулся было к цепочке: «Не отпирай!»

В дверь продолжали ломиться.

— Кто там, чего нужно? — жалобно спросил «полковник».

— Открывай! — услышал я голос Николая.

В открытую дверь ворвались Николай и Яша и, видя, что между нами схватки не происходит, остановились в недоумении.

— Что тут у вас было? — спросил Николай.

— Ничего, все в порядке, — ответил я.

— Как ничего, а кто стонал?

— Не знаю, я спал и ничего не слышал.

— По-видимому, я стонал, — конфузливо сказал «полковник». — Это со мной иногда бывает, особенно, когда засыпаю на спине. К тому же вчера на прощанье мы с приятелем плотно поужинали. Вы уж извините меня, ради бога, за беспокойство.

Вышло «много шума из ничего». Да и компаньон мой по купе, как выяснилось на другой день, был не полковник и даже не военный, а служащий филиала Русско-азиатского банка в Тяньцзине.

Дальнейший путь до Пекина прошел без каких-либо приключений.

В ПЕКИНЕ

 21 июня 1923 г. мы приехали в Пекин. На вокзальной площади у нас зарябило в глазах от движения непрерывно гудящих автомобилей, карет, двуколок, рикш, кули и пестрой толпы прохожих. Шум стоял оглушительный. Кричали рикши, предлагавшие свои услуги, кричали на прохожих кучера. Разносчики всевозможных товаров сигналили каждый на свой лад: одни колотили в колотушки, какие можно было увидеть у наших ночных сторожей, другие тренькали, как в оркестре, на стальных треугольниках, третьи дули что есть мочи в какие-то медные рожки, четвертые, как у нас в старину, привлекали внимание покупателей разными выкриками. Все эти звуки сливались в какую-то неповторимую симфонию.

Мы не успели разобраться в этом гигантском человеческом муравейнике, как вдруг, покрывая шум толпы, зазвучала величественная мелодия старинного русского гимна «Коль славен наш господь». На площади неподалеку от нас маршировал, играя на ходу, духовой оркестр. За ним медленно влекомая впряженными цугом лошадьми двигалась странная карета с балдахином. Мы спросили у встретивших нас работников миссии, что происходит. Оказалось, что гроб с останками богатого китайца отправляют на кладбище предков.

— А при чем тут «Коль славен»?

— «Коль славен»? А очень просто. По-видимому, китаец-капельмейстер обратился к какому-нибудь музыканту из белоэмигрантов с просьбой подобрать ему для оркестра похоронный марш и тот, не задумываясь, продал ему старинный российский гимн.

В числе сотрудников посольства оказался профессор китайского языка Алексей Иванович Иванов, у которого многие из нас, в том числе и я, учились в Москве.

Во главе советской миссии партия и правительство поставили интеллигентных людей, которые и по деловым качествам, и по чисто дипломатическим, протокольным премудростям были на высоте положения: чрезвычайный полномочный посол Л. М. Карахан, первый советник Давтьян и др. Но многим посольским работникам, как и нам, предстояло овладевать правилами этикета.

Большинство начинающих «красных дипломатов», как их тогда называли, могли при проведении какого-либо политического мероприятия почти экспромтом выступить перед аудиторией. По часу, а то и более они логично, красочно, без текста говорили, разъясняли и убеждали. Но во всем, что касалось ложечек и вилочек, хороших манер и других навыков «хорошего тона», на первых порах сотрудники допускали много промахов, несмотря на инструктаж и опеку своеобразных посольских «дядек», вроде профессора А. И. Иванова.

Расскажу о нашем первом, довольно забавном «выходе в свет». Случай незначительный, но он может послужить иллюстрацией наших «мучений» при первых попытках освоить незнакомую обстановку.

В конце августа нас вызвал А. И. Геккер и сказал, что 1 сентября в гостинице «Вагон Ли» открывается зимний сезон обедов с музыкой и танцами.

— Вам, — заявил он, — пора осваиваться в иностранном обществе. «Выезд в свет» начнем с Германа и вас, товарищ Черепанов. А потом побывают и остальные товарищи.

Под вечер одетый в смокинг я зашел в комнату к Яше и застал его перед зеркалом. Взглянув на мой черный галстук «бабочку», Яша поморщился и сказал: