Господин следователь

Я призадумался. Не специалист я по арестам, но и в том, и в другом случаях имелись свои плюсы и минусы. Конечно, лучше бы брать кузнеца прямо сейчас, пока он не начал дурить. Если он и на самом деле убийца, то о находке трупа уже знает — город-то маленький и знает, что скоро за ним придут. Но вот кузница меня смущала.

— В кузнице народу много работает? — поинтересовался я.

— Человек пять, — отвечал пристав.

— Если мы нагрянем, заступаться за Шадрунова не станут? А иначе у нас боевые действия начнутся, а не арест.

— Заступаться не станут, — уверенно ответил Антон Евлампиевич. — Тимка Савельев — тот еще кобелина, ему уже несколько раз зубы пересчитывали. Но одно дело по зубам дать, совсем другое — убить, да еще так скверно.

Я мысленно присвистнул. Скажите — где патриархальность русского народа? Где хваленая женская верность? И где чистота женатых мужчин? А тут… Городовой, которого муж снял со своей жены, сидит в крапиве с голой, простите, жопой. И какой-то приказчик, которому рады жены!

Нет, не стоит идеализировать нашу историю. Впрочем, и мазать черным цветом не стану.

На всякий случай господин пристав взял с собой еще пару человек. Кузнец — мужик здоровый, но если навалиться всем миром — то справимся.

Но на заводе Шадрунова не оказалось. Мастер, что начальствовал над кузнецами, сказал:

— С утра на работу не вышел. Жена прибежала, сказала — мол, заболел. Знаю, как он болеет. Нажрется, а потом два дня в себя приходит. Если бы не был хорошим кузнецом, давно бы уволили.

Что ж, может, оно и к лучшему. Если кузнец сейчас лежит, то возьмем его без проблем.

— Давай, Епифанов, первым зайдешь, а мы следом, — скомандовал пристав.

Городовой Епифанов мелко перекрестился, вздохнул и, открыв дверь в дом, отважно шагнул вперед.

Но только полицейский вошел, как изнутри раздался протяжный рев и Епифанов, словно пробка из бутылки, вылетел наружу. А следом за ним выскочил здоровенный мужик, показавшийся настоящим чудовищем — на полголовы выше меня, а кулаки размером с мою голову. И, мало того — Шадрунов держал в руках сучковатое полено.

Похоже, подозреваемый был не в самом доме, а в сенях и ждал появления непрошенных гостей. А еще — он был пьян. Не настолько, чтобы упасть и заснуть, а настолько, чтобы уже ни хрена не соображать и оказывать сопротивление полиции. При толковом адвокате у Шадрунова был шанс свести убийство любовника мужа к каторжным работам лет на восемь, а вот за убийство полицейского чина рисковал головой.

Кузнец с завода братьев Милютиных выскочил во двор и махнул поленом, описав круг, а все мы — и городовые, и я, шарахнулись от него, едва успев ускользнуть от удара. А если бы попало — пиши пропало. Да еще занозы бы пришлось выковыривать.

— Шадрунов, не дури! — строго сказал пристав, хлопая себя по кобуре. — Станешь дурить, я в тебя пулю засажу, понял?

Но господин пристав не спешил вытаскивать свой табельный револьвер. Интересно, с чего это вдруг? Кобура не пустая — вон, рукоятка револьвера торчит и шнур болтается. Тут до меня дошло, что пристав попросту не зарядил свое оружие. Может забыл, а может решил, что ходить со снаряженным револьвером чревато.

У полиции, что пришла за арестантом, вообще никакого оружия не было. Вот, разве что, вытаскивать форменные палаши, которые обзывают «селедками», но что может палаш против полена в руках трудящегося человека?

— Твою мать, — вырвалось у меня, когда увидел, что Егорушкин отважно, словно в бою, кинулся на пьяного кузнеца.

Я едва успел ухватить ретивого городового за шиворот и отшвырнуть его в сторону. Вовремя! В том месте, где только что была голова в фуражке, просвистело полено.

Невольно я заозирался по сторонам. Так, поленница… Полено, это хорошо, но неудобно. А вот тут очень удачно отыскалась чурка — круглая, удобная.

Я сделал шаг в сторону разъяренного кузнеца.

— Эй ты, хрюн моржовый! — выругал я Шадрунова, привлекая к себе его внимание.

— Ах ты про…. и х… — отозвался кузнец, переводя дух и опять приготовившийся взмахнуть поленом. Дальше из него полилось столько нехороших слов, что лучше бы их не слушать.

Вот ведь, как в жизни бывает несправедливо. Я-то его выругал почти ласково. Ну, если и не совсем, так хоть подцензурно.

— Шадрунов, ты слышал, что тебе дяденька полицейский сказал? — поинтересовался я. — А сказал он тебе дураку — бросай полено, а иначе тебе его в зад засунут. И еще провернут.

Похоже, мои коллеги из полицейского ведомства обалдели от моих слов. А вот взбесившийся кузнец не оценил, снова взревел и ринулся на меня, замахнувшись поленом.

Эх, ну где мои двадцать два года и срочная служба⁈

Раз!

Шадрунов, получив удар по пальцам, что держали оружие завыл от боли и уронил полено.

Два!

И моя чурка врезалась в лоб кузнеца, словно бильярдный кий, ударивший по шару. Я даже сам удивился, что получилось так четко и точно. А ведь мог бы и в глаз попасть.

Три. Нет, три — отставить.

Вон, городовые уже навалились на лежавшего без чувств кузнеца, переворачивают его и вяжут. А один, фамилия которого мне неизвестна, еще и ударил Шадрунова в лицо. Я сделал шаг вперед, чтобы пресечь это безобразие, но пристав оказался раньше меня. Перехватив кулак подчиненного, оттолкнул его с такой силой, что городовой полетел.

— Я тебя сукин сын сейчас так отделаю, что родимая мать не узнает, — пообещал пристав.

— Вот-вот, а я ему тоже добавлю, — вставил и я свои шесть копеек. — Ноги вытащу, спички вставлю.

Полицейские смотрели на меня с непонятным чувством. Не то со страхом, не то с уважением. Нет, скорее всего с уважением, смешанным со страхом.

Когда связанного кузнеца укладывали в полицейскую телегу, ко мне подошел Егорушкин.

— Ваше благородие, спасибо вам, — пробормотал мужчина. Помявшись, спросил: — Ваше благородие, а ведь вы не в студентах были, а в пехоте служили?

— А с чего ты взял? — деланно удивился я. — Не служил я в пехоте, не было такого.

Вот здесь я почти не врал. В этой жизни ни в какой пехоте не служил, а в той, когда проходил срочную службу, наш род войск именовался «мотострелковым», а уж никак не пехотой. За один год многому не научишься, но кое-какие навыки я приобрел. Вот уж, никак не думал, что они могли пригодиться.

— Я ж видел, ваше благородие, что вы с этой чуркой делали, — улыбнулся Егорушкин. — Самого учили приемам штыкового боя — делай раз, потом — делай два. А вот на счет три, на добивание, вы не пошли.

Тема скользкая и я решил от нее уйти. Потом придумаю — откуда знаю приемы штыкового боя. Оптимально — подсматривал за солдатами, когда их тренировали.

— Шипка или Баязет? — поинтересовался я, кивая на его медаль. Серебряными медалями в память о войне 1877–1878 годов награждали именно тех, кто оборонял эти крепости.

— Шипка, — отозвался городовой, а потом вздохнул. — У меня ведь еще и другая медаль была.

Я кивнул. То, что у городового имелась еще и «аннинская» медаль знал и так. Если бы ее не было, то в полицию бы не взяли.

— Ты как-нибудь соберись, да копию закажи, — посоветовал я. — В формуляре у тебя медаль указана, так что, можешь. Наверняка у товарищей такие медали есть, сделают по образцу.

— Точно, — хлопнул себя по лбу Егорушкин. — Просто, народ свои медали только по праздникам носит. Да и я сегодня нацепил…

Мужчина смешался, а я понял, что бравый унтер- офицер — две лычки на погонах, опять собрался на свидание с дамой своего сердца.

Но мы не успели довести разговор до конца. К нам подошел господин пристав.

— Егорушкин, чем языком болтать, лучше в церковь сходи и поставь две свечи. Одну за себя, за дурака, что жив остался, а вторую за здравие господина Чернавского, который твою башку уберег. — Егорушкин порывался еще что-то сказать, но пристав его оборвал. — Езжай в участок, арестанта в камеру сопроводи. Дежурному скажешь, что господин следователь завтра все бумаги на арест выпишет.

— Может, Шадрунова доктору показать? — предложил я. У меня отчего-то начались угрызения совести. А как им не быть? Первый раз в жизни взял, да и заехал чурбаком по голове человека.

— Ничего, он уже в себя приходит, — отмахнулся пристав. — А фельдшер или доктор, что они скажут? Скажут, что сотрясение мозга, что надобно лежать. Лекарства-то все равно никакого не дадут. Так я это и без них знаю. Вот, пусть пока Шадрунов в камере полежит. Водички попьет, очухается денька через два. А как оклемается, вот тогда вы его и допрашивать станете.

Видя, что Егорушкин топчется, пристав повысил голос:

— Ты еще здесь? Езжай, давай. А мы с господином следователем пешком пройдемся. Не возражаете?

Идти пешком не хотелось, а хотелось побыстрее доехать до дома, потому что хотелось есть. Но пристав явно хотел со мной о чем-то поговорить. Да и идти мне тут всего ничего — минут десять.

И мы пошли рядком — немолодой уже пристав и молодой следователь.

— Егорушкин вам своими медальками хвастался, но у нас и такие есть, у кого их побольше.

Я искоса посмотрел на пристава. Вот уж не удивился бы, если бы оказалось, что говорит о себе. А что, возраст у него вполне позволяет — лет сорок пять. Может, он в Хивинский или Кокандский походы ходил?

— Слышал, о чем Егорушкин спрашивал, но я точно скажу — не служили вы в армии.

— Так я и не говорил, что служил, — хмыкнул я, хотя почувствовал себя задетым. Вот, был бы я весь такой загадочный.

— Так я не про то. Выправки воинской у вас нет, господин следователь, — сообщил пристав. — По человеку видно — кем он служил, когда и сколько. Нижний он чин, или офицер. А я определю — с нижних чинов в офицеры вышел или после юнкерского училища. Я-то ведь в армии двадцать лет отслужил, еще Крымскую войну застал.

— Крымскую? — обалдел я от услышанного. Крымская война в моем мире казалась неимоверно далекой, да и здесь произошла не вчера.

— А что такого? — слегка удивился пристав. — Я рекрутом начинал, в пятьдесят втором году. А потом, как война началась, с пятьдесят четвертого в Севастополе был. Государь император, в бозе почивший, указ издал — нам всем сроки службы пересчитали — один месяц войны за год службы сошел. А у меня, пока не ранили да в тыл не вывезли, девять месяцев набежало. Так что, и служить оставалось всего ничего — каких-то четыре года.

Ишь — каких-то четыре года. А мы ныли, что год долго тянется. Тогда, сколько же лет приставу? Если стал рекрутом в одна тысяча восемьсот пятьдесят втором… А ведь не так и много — пятьдесят два, пятьдесят три.

— Я после госпиталя в юнкерском училище пятнадцать лет вахмистром отслужил, а уж потом в запас вышел, домой вернулся. А что мне дома-то делать? Я уже и крестьянствовать не умею, и ремесла никакого не знаю. Не в приказчики же подаваться на старости лет? Вот, пошел в полицию, в урядники, а потом меня в становые приставы перевели и коллежского регистратора дали. А теперь в городе служу.

— Здорово, — только и сказал я, всегда с уважением относившийся к тем людям, которые всего добивались сами. И особенно тем, кто шел с самых низов. А уж участие пристава в Крымской войне, о которой даже в двадцать первом веке вспоминают с печалью, еще больше добавило уважения к Антону Евлампиевичу. Солдаты — от нижнего чина до генерала сражались достойно, и не их вина, что мы эту войну проиграли. Так и то — победа Европы в Восточной войне очень сомнительна. Пиррова победа. Не случайно же ни Франция, ни Англия с Россией больше воевать не желали.

— Так вот, что я вам хотел сказать, господин следователь, — продолжил пристав. — Человек вы еще молодой, но вижу, что неплохой и голова у вас хорошо соображает. Это я к тому, что как следователь вы еще неопытны, вроде, а все сделали правильно. И Егорушкина спасли, и злодея утихомирили. А еще — здорово вы нас сегодня умыли. Но голову свою вам надо беречь. Она у вас думать должна. Поняли?

Я только вздохнул. И кивнул.

— Еще раз прошу простить, что такие слова дворянину говорю. Но кому другому бы не сказал. Сует дурачок башку туда, куда не нужно, пущай сует. Не обиделись?

— От вас стерплю, — отозвался я. Вспомнив родословную рода Чернавских, изученную, пусть и впопыхах, сказал: — Мой дед, он на Крымской войне погиб. Еще до Севастопольской обороны, в Силистрии. А отец до их пор переживает, что на войну по возрасту не попал. — Еще немного подумав, добавил. — Я бы вам руку пожал, но первым руку старший должен протягивать. А вы меня и по возрасту старше, и по опыту, и по заслугам.

Антон Евлампиевич крякнул и протянул ладонь. Крепко пожимая мне руку, сказал:

— Одно дело делаем, господин следователь. Ну, бог даст, сработаемся.

Глава восьмая

И все на ять

Я стал судебным следователем, значит, вошел в коллектив Череповецкого Окружного суда. Сам коллектив не особо большой — председатель суда, двое помощников, прокурор и его помощники, а еще два секретаря в статских чинах и два присяжных поверенных и судебные приставы. Но, как выяснилось чуть позже, совершил кое-какие ошибки, о которых, даже не подозревал.

Например — новоприбывший чиновник обязан на третий день выхода на службу устроить для своих сослуживцев корпоратив. Нет, это слово не использовалось, даже не говорили — «простава», а именовали — посиделки, вечеринка. Молодой чиновник, только-только вступивший в службу, сумеет ли отыскать деньги для организации банкета? Ладно я — у меня средства имеются, но ведь простому новичку первое жалованье выплачивают через месяц. Но это никого не волновало. Положено — и все тут.

Разумеется, догадывался, что мне требуется «влиться» в коллектив, но не знал, как это сделать. Подсказал бы кто, что ли, так нет. Видимо, народ считал, что имеются традиции, существующие десятилетиями и все вокруг обязаны им следовать, а еще и знать.

В свое время, когда я устраивался на работу в школу, потом в университет, никаких «простав» не требовалось. Купил, скажем, тортик и пару килограммов конфет к чаю — вот и все. И было место, где все собирались. А тут все сидят по своим кабинетам. Мне что, отправить служителя в лавку, чтобы тот прикупил водки с шампанским, какой-нибудь закуски, а потом пройтись и позвать всех к себе? Или я должен организовать вечеринку на своей квартире? Или в ресторан вести?

А хрен его знает, как надо.

Коллеги при встрече здоровались со мною сквозь зубы. А я решил плюнуть. Если считают, что сын вице-губернатора пренебрегает общественным мнением, пусть считают. Уже и так ощутил холодок, исходивший от прочей чиновничьей братии. И что теперь? Организую вечеринку, так скажут — мол, подлизывается папенькин сынок, желает за своего прослыть, а не устрою — высокомерный гордец. Мажор, блин.

Я в свое время мажоров недолюбливал. А есть кто-то, кто их любит? Впрочем, не слишком-то с ними и сталкивался. «Золотая» молодежь жила в своем мире, а мы, «простые смертные», обитали в своем и практически не пересекались. Может, они были и на моем курсе, но никто о положении своих родителей не хвастался.

Еще раз повторюсь — решил плюнуть и заниматься своими делами. А дело по обвинению крестьянина Николая Егорова Шадрунова далось мне большой кровью. Не в том даже смысле, что пришлось огреть подозреваемого по башке, а в другом. И не возникло проблем с доказательствами. Шадрунов не запирался, на допросе честно рассказал, что давно решил убить любовника жены, но не решался. Кузнец, несмотря на свой рост и внушительные габариты, был добрым человеком. Да и жену Николай любил. Да так любил, что не просто прощал измены, а узнав, что Тимоха его супругу бросил, а та горюет, решил наказать неверного любовника. Чтобы набраться смелости, решил выпить. А в трактире обнаружился и сам Тимоха. Ну, чего бы с ним и не выпить? Выпили, показалось мало, но денег при себе не было, идти домой за деньгами — так жена ругаться станет. Приказчик сам предложил сходить за город — добавить еще немного. У Тимохи в деревушке Миленьево, знакомая есть, та водку гонит. И вот прошли они три версты от Череповца и тут Николай понял, что сама судьба дает шанс — вокруг ни души, Тимоха идет впереди. Ну, как же тут не поддаться искушению? Поэтому, Шадрунов попросту взял своего соперника сзади за шею, да и сунул мордой в ручей. Подержал там немного, а осознав, что приказчик мертв, пошел домой.

О том, что на него может пасть подозрение, кузнец не подумал. А дома вытащил из заначки рубль, пошел и купил водки.

Я слушал и записывал показания подозреваемого. Даже не стал комментировать слова кузнеца о том, почему тот решил убить Тимоху! Да тут романы впору писать, а не протокол допроса подозреваемого. Впрочем, любовь — штука злая.

Так что, я, как положено, открыл уголовное дело, подшил в картонную папочку судебно-медицинский акт (у нас это называлось бы протоколом осмотра места происшествия); рапорт господина пристава 1 участка коллежского секретаря Ухтомского (это фамилия моего нового приятеля, но к княжескому роду он не имеет никакого отношения), где докладывалось о факте обнаружения трупа; справку от врача, в которой говорилось, что «смерть наступила вследствие захлебывания водой и перелома шейного позвонка», и протоколы допросов. Отдельно шли рапорта городовых, свидетельствующих о «сопротивлении при задержании».

Опыта проведения следствия у меня никакого, но, на мой взгляд, в нашем мире одного только признания подозреваемого для доказательства совершенного преступления было бы маловато. Бьюсь об заклад, что от меня потребовали бы свидетельских показаний о том, как кузнец и его жертва вместе пили, а потом ушли за город.

Поэтому, не поленился вызвать на допрос неверную жену кузнеца — маленькую женщину, чем-то напоминавшую мышь. Она долго стеснялась, но призналась-таки, что с приказчиком у нее была любовная связь. Но — всего один раз. Наверное, врала, но выбивать показания не мое дело. Главное — удостоверен сам факт прелюбодеяния. Мотив, скажем так.

И еще — а это тоже была моя инициатива — вызвал на допрос трактирщика и тот подтвердил, что накануне убийства Шадрунов и на самом деле пил с Тимохой.

Еще одним изобличающим фактом стало сопротивление кузнеца при аресте. Вот здесь, кстати, в нашем мире я должен был вменить кузнецу еще одну статью УК, которую он нарушил. Не то сопротивление, не то неповиновение. А в этом мире ничего не требуется. Это уже сам судья решает. А следователь не имеет права указывать — по какой статье следует привлечь преступника, не его это дело.

И вот я сижу в кабинете помощника прокурора, которому должен сдать это дело для надзора и для дальнейшей передачи его в суд.

Титулярный советник Виноградов — мужчина лет сорока, с толстыми щеками, с изрядной лысиной и маленькими злыми глазами, в поношенном вицмундире, полистал материалы, почитал, а потом посмотрел на меня.

— Нет, господин коллежский секретарь, я решительно отказываюсь принимать это дело, — сказал Виноградов, брезгливо отодвигая тоненькую папочку от себя.

— А что не так? — удивился я. — Вы нашли нарушение законности с моей стороны или в деле мало материалов, изобличающих преступника?

Я слышал себя словно бы со стороны. Вон как заговорил! «Нашли нарушения законности», «изобличение». А что делать? Пусть я еще не так много времени провел в новом для себя мире, но от окружения никуда не деться. И говорить станешь так, как говорят все вокруг. Наверняка скоро начну говорить вместо буквы «ч» букву «ц», как принято в Новгородской губернии. Изучал, помню про «новгородские говоры». Первое время слух царапало, а теперь ничего, привык.

Я еще из школьного курса обществознания помнил, что не следовало называть Шадрунова преступником, пока нет решения суда, но в этом мире таких строгостей нет. Да и разговор у нас частный.

— Материалов достаточно, даже сверх того, что требовалось для суда, дело в другом…

— И в чем же?

— В ваших бумагах огромное количество орфографических ошибок, — покачал головой помощник прокурора.

Про свои ошибки догадывался. А что поделать? Я и так половину времени проводил, сверяясь с Орфографическим словарем. Но разве упомнишь все?