Господин следователь

Кажется, с одной стороны, жить в селе очень скучно. А с другой — чем это житье отличается от нашего, городского? И жизнь в сельской местности дешевле, да и начальства немного. Правда, с точки зрения уголовного законодательства империи, у меня вообще нет начальников. А круг обязанностей, хотя и регламентирован, но все равно допускал множество толкований. Как там в правилах? «Следователь возбуждал следственное дело, как только находились достаточные данные для уверенности в событии преступления». То есть, теоретически, следователь это дело мог и не открывать и, в этом случае, ни прокуратура, и ни суд, ему не указ. Следователь извещал прокуратуру о начале открытия следственного дела, не имел права закрыть уже начатое и не делал никаких юридически выводов. Стало быть — не нужно писать никаких обвинительных заключений, на которые потом станет опираться суд.

И что интересно — должность следователя несменяемая. Значит, никто не может снять меня с должности, кроме губернатора. Но и здесь имеется своя тонкость. Череповец и его уезд находятся в ведении Новгородского губернатора, но Окружной суд подчиняется Петербургской судебной палате. Так что, пока на меня напишут представление, переправят из ведомства (из минюста) в ведомство (МВД), я уже успею уйти на пенсию.

Вот уже целую неделю я тружусь судебным следователем. Прихожу в здание Окружного суда, сажусь за стол и перечитываю бумаги, что поступают в суд из ведомства полицейского исправника. Как я уже понял — они имеют чисто ознакомительную задачу и вмешательства судебного следователя не требуют. Как мне уже сказал господин Лентовский — коли понадобится следователь, к вам прибегут и ночью. Но я особо-то и не рвусь выполнять свои обязанности. Работы нет, значит, никто никого не убил, не ограбил и не изнасиловал. Но бумаги я все-таки просматриваю, делаю выводы. Вот, скажем, отчет исправника за первое два месяца 1883 года.

— 12 января 1883 года. Установлено, что 5 декабря прошлого, 1882 года крестьянин Пусторадицкой волости деревни Кадуй Николай Круглов 58 лет, нанес рану в голову крестьянину Григорию Петрову Власову, 20-ти лет. Круглов и Власов вместе пили на празднике. По возвращении домой Круглов ударил поленом за то, что Власов избил его друга. Власов Петр жалобы на Круглова не подал;

— 28 января 1883 года найден в лесу труп крестьянина Семена Дмитриева, 70-ти лет. При опросе выяснилось, что работал в лесу, а зрение слабое. Вероятно, заблудился и замерз;

— 10 февраля 1883 года. Крестьянину деревни Фролово Ульяну Иванову, 33 лет, нанесена рана ножом в голову. Нанес Петр Евлампиев. Почему не знает. Оба были пьяны;

— 26 февраля 1883 года деревни Успенское Луковецкой волости вдова Надежда Афанасьевна Леонова заявила, что в 7 утра, пока она была в церкви, из ее дома совершена кража со взломом навесного замка. Украдено ¼ фунта чая — 50 копеек, 20 фунтов сахара — 3 рубля 20 копеек, 2 фунта сахарного песку — 30 копеек, денег — 70 копеек и пр. Всего на сумму 4 рубля 70 копеек. В краже подозревает крестьянку Ганичеву. Ганичева утверждает, что все время находилась дома. Но крестьянка Анна Ефимова видела Ганичеву, когда та шла от дома Леоновой. Похищенного при обыске не найдено. Материал передается господину судебному следователю.

А где, кстати, материалы? Или мой предшественник успел сдать все в архив?

Я бы не сказал, что у следователя было много дел. И чего это он повесился? Может, дело-то вовсе не в его «тонкой и чувствительной натуре», а в чем-то другом?

За эту неделю я подыскал-таки себе квартиру — снял две комнаты у пожилой женщины Натальи Никифоровны Селивановой, вдовы коллежского асессора. Пенсию в размере половинного жалованья за покойного мужа ей платили, но все равно, концы с концами сводить трудно, и вдова сдавала свои комнатенки либо ремесленникам, либо «александровцам» — учащимся Александровского технического училища.

Дом, где проживала вдова, был не слишком большим, но и не маленьким. Сени, миновав которые упираешься в русскую печь. Справа кухня и две комнаты, где обитала сама хозяйка. А слева, в комнате поменьше, а потом побольше, обитал я. Первую комнату я занял под гардеробную, там же установил свои чемоданы, а вторая стала мне одновременно кабинетом и спальней. Там даже письменный стол сохранился и книжный шкап, набитый книгами.

Своего кучера Николая вместе с коляской я отправил обратно в Новгород. Он свою задачу исполнил — молодого барина доставил до места проживания, квартиру осмотрел, помощь оказал. А что еще?

— Вы, Иван Александрович, не забывайте матушке письма писать, — сказал на прощание Николай, а потом смущенно добавил: — Ольга Николаевна, матушка ваша очень просила, чтобы я о том напомнил. И сейчас бы черкнули ей пару строк. Одно дело, если я на словах передам, совсем другое — если она от сыночка весточку получит.

Я только вздохнул и отправился писать письмо. О чем писать-то? Ну, написал, что все хорошо, что очень ее люблю, что на службу устроился, а более подробно отпишу о своем пребывании в городе Череповце в следующем письме. И батюшке нужно обязательно передать поклон и сообщить ему о своем уважении.

Закончив письмо, с удовлетворением отметил, что не оставил ни одной кляксы и правильно поставил все i и твердые знаки. А вот с буквой е не уверен, но матушка, надеюсь, отметку за правописание мне ставить не станет.

Свернув лист бумаги вчетверо (конверты тоже денежку стоят), отдал кучеру. А тот, убирая мое письмо за пазуху, опять застенчиво улыбнулся и вытащил откуда-то несколько монет. Ба, так это же золотые червонцы. Их еще называют лобанчиками, но почему так, я не знаю. Целых пять штук. Да на них здесь можно полгода жить.

— Вот, Иван Александрович, матушка ваша велела отдать. Но так, чтобы батюшка не знал. Будете писать — не пишите про это.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я кучера, а потом спросил: — А сам-то на что добираться станешь?

— Так у меня еще пять рублей осталось, — сообщил Николай. — Мне же только на сено да на овес надо, да на еду, а спать я и в коляске могу.

— Нет, так не годится, — покачал я головой. — Три, а то и четыре ночи в карете — да ты, брат, ошалеешь. Ну-ка, возьми лобанчик.

— Не-а, лобанчика лишка, — отшатнулся кучер. — Если еще пару рублей дадите, тогда можно.

Я отдал дядьке два бумажных рубля, а потом крепко его обнял. Нахлынуло то чувство, какое у меня когда-то было, когда родители впервые отправили в летний лагерь. Вроде и ничего страшного, а все равно, остаюсь один-одинехонек в незнакомом мне городе. А Николай — это единственное, что связывает меня с семьей.

После переезда на новую квартиру, по вечерам мне нашлось дело. Разбирал сундуки и чемоданы. Обнаружил, что самый большой сундук заполнен зимней одеждой. Тут был и тулуп, и шапка и даже валенки. А что, матушка не знает, что чиновникам положено зимой ходить в шинели? Хотя, если зима будет суровой, то можно плюнуть на все условности и ходить так, как теплее.

Матушка напихала мне не только одежду, но сменное белье — постельное и нательное, посуду. И даже — самоварчик, именуемый «эгоистом» — на пару чашек.

Наталья Никифоровна была очень рада, что к ней на постой встал солидный молодой человек, готовый платить пятнадцать рублей в месяц за квартиру и за стол. Обычно эти пятнадцать рублей платили ей родители подростков, а в комнаты набивалось аж по пять человек. Но есть ведь разница, если у тебя живут пять мальчишек, от которых сплошной шум и гам и один человек, да еще и чиновник? Не пьет и не курит. А моя новая хозяйка, потупив глаза попросила:

— Иван Александрович, понимаю, что вы, человек молодой, но никаких женщин или девок ко мне в дом не водите.

— Не буду, не буду, — поспешно отозвался я, не представляя себе — откуда в городке, где живет всего только три тысячи человек, могут взяться женщины или девушки, которых можно водить к себе?

— Ну, разве что — если я к родственникам уеду в Устюжну или на богомолье.

Ну нифигасе! А я-то решил, что моя хозяйка эталон морали.

А первое дело нашло меня в конце недели, когда я уже размышлял — чем стану занимать себя в выходной день? Суббота-то рабочая.

И вот, как оказалось, мальчишки обнаружили в Макаринской роще, что в трех с половиной верстах от Череповца, покойника. Конечно же, положено допросить мальчишек, но где уж там. Ладно, что сообщили.

И вот, я стою около мелкого ручья и смотрю на покойника, которого вытащили из воды.

— Ну, нашли что-то? — с усмешкой поинтересовался пристав.

Отвечать на вопрос я не стал. Я уже и так понял, что не понравился господину приставу. Ему, судя по внешности, лет сорок пять, а то и все пятьдесят, а ходит в том же чине, что и я. У меня в петлицах тоже просвет и три серебряные звездочки, а еще эмблема Министерства юстиции — столп в лавровом венке, олицетворяющий законность. Но я не серебряный талер, чтобы всем нравится. Из вежливости только пожал плечами — мол, я не доктор, а к доктору нам это тело доставлять предстоит. Вернее — в больничный морг. А там, как оказия выпадет, эскулап и посмотрит. По правилам-то положено доктору на место убийства выехать, но где его взять, доктора, если на весь Череповецкий уезд их пятеро? Трое живут где-то в сельской местности, а те, что обитают в городе, разошлись по делам. Один уехал к больному, а второй, вроде бы, сам болен. Имеются фельдшера, но они к судебным расследованиям не привлекаются — по регламенту не положено.

Что я могу сказать о мертвеце? Если судить по одежде, то не крестьянин, а скорее либо мастеровой, либо мелкий торговец. На ногах сапоги, но это еще ни о чем не говорит. Если крестьянин поехал в город, то он поедет именно в сапогах. Но тут сапоги красивые, узенькие и изрядно начищенные. Штаны на нем «городские», а крестьяне, я уже видел, ходят в домотканых. И косоворотка фабричная, и пиджак сверху.

— Можно перевернуть, — распорядился я.

Судя по внешности, еще не успевшей измениться после смерти, покойному лет тридцать, может и тридцать пять. Красивый. Ну, был красивым.

Антон Евлампиевич, как только увидел лицо, присвистнул:

— Тимка Савельев. Приказчик из табачной лавки.

— Ага, он самый, — подтвердил один из городовых. — Видел я его вчера в кабаке, на Ильинской. Выпивши был, но не пьян. Сказал, что хозяин у него в отъезде, а без хозяина лавку не велено открывать. Мол — крыша протекла, ремонт надо делать.

— Так что, господин следователь, как запишем? — спросил пристав, хитренько сощурив глаза. — Вон, — кивнул он на подчиненных, — ребята видели, что пьяным покойничек был. Скорее всего, пошел за город, споткнулся, да мордой, то есть, лицом, в ручей и упал. Запишем в несчастный случай? И вам легче, и нам хорошо.

— Да нет, господин пристав, — покачал я головой. — Не так хорошо, как нам кажется. Убийство это, а не несчастный случай. Видели, что у него на шее след? Синюшный такой, словно кровоподтек.

— Видел, — усмехнулся пристав.

— Я вначале подумал, что его веревкой задушили, а потом тело в ручей бросили. Но глянул — странгуляционной борозды у него нет, а сзади — сплошная синева.

— Какая-какая борозда? — нахмурился Антон Евлампиевич.

И как я сам-то о такой борозде вспомнил? Видимо, память сама подсказала. Не зря я в свое время сериал «След» смотрел.

— Странгуляционная, — любезно подсказал я. — На себе не показывают, но если человек сам удавился — петельку куда приладил, то спереди отметина будет. Ну, вес тела-то на горло придется. А сзади веревка никакого следа не оставит.

— А, вот оно что, — успокоился пристав. — Про это я знаю. Только названия не слыхал. Но я гимназий с университетами не заканчивал, мне можно и не знать. С нижних чинов службу начинал.

— Так вы, господин пристав, ничего не потеряли, оттого что гимназию не заканчивали. Зато дети ваши вами гордиться станут, — усмехнулся я. Чтобы не уйти в дебри, да не начать рассуждать, поспешил сообщить: — Наверное, убийца — человек достаточно сильный. И еще, как мне кажется — ростом он повыше меня.

Я обратил внимание, что оба городовых и пристав переглядываются между собой.

— А с чего вы решили, что убийца повыше вас? — поинтересовался пристав.

— Так этот, как вы его назвали — Тимка? то есть, Тимофей Савельев? — сам немаленький, а чтобы его сзади за шею взять — нужен кто-то повыше. И ручища у него, у злодея… — Я поднял свою ладонь, осмотрел ее и сказал: — В общем, чтобы так за шею ухватить — здоровая лапища нужна. Конечно, человек может быть и не слишком высокий — Савельев, положим, мог в этот момент сидеть, но ручища у убийцы все равно большая. За шею Тимофея он крепко взял, а потом лицом в ручей сунул. А там, подождал, пока Савельев помрет, да и ушел. Не исключено, что у покойного еще и шея сломана. Ну, об этом нам доктор скажет. Оговорюсь, господин пристав, это моя первичная версия.

— Молодец, господин следователь, — кивнул пристав.

Интересно, это он иронизирует или хвалит?

— А что-то не так? — нахмурился я.

— Нет, все так, как по писаному, — с уважением сказал пристав. Повернувшись к подчиненным, спросил: — Значит, что господин следователь сказал? Убийца — здоровенный детина, ростом не меньше сажени. Вот, его мы и станем искать. Или не станем?

— Не станем, ваше благородие, — весело отозвался один из городовых, с медалью за русско-турецкую войну на груди. Да, который Егорушкин. — Чего искать-то, если и так ясно? Тимку Николка Шадрунов убил, кузнец с завода господ Милютиных. Вона, господин следователь его правильно описал — сажень, и кулачищи огромные. Тимка-то с его бабой давно шашни водил, а Николка терпел. Вот, значит, терпение и закончилось. Сейчас телеги дождемся, Тимку в покойницкую отправим, а потом за убийцей и съездим.

— Вот и отлично, — обрадовался я. — Задержим Шадрунова, допрос проведем, а если признание получим, я все бумаги господину прокурору представлю.

Н-ну, вот оно, мое первое дело. Можно сказать, что и раскрыто. Если верить словам городового, мотив Щадрунова был, возможность совершить преступление тоже. А я пока судебно-медицинский акт начну оформлять. Но не чернильной ручкой, а карандашом. Потом, в спокойной обстановке все перепишу, поставлю свою подпись и схожу за подписью пристава. Но черновик следует составить прямо сейчас, чтобы ничего не забыть. Надо указать — где находился «смертельно убитый труп мертвого покойника», во что он одет, что обнаружили на его теле.

Общее дело, казалось, сблизило нас и в ожидании телеги, на которой покойника повезут в морг, вся наша компания расселись на бережку. Мы с приставом устроились на бревнышко, а городовые — прямо на землю.

Антон Евлампиевич вытащил из кармана медный портсигар, а оба городовых принялись крутить цигарки из специальной табачной бумаги. Поначалу мне был неприятен запах дыма, но потом отчего-то захотелось закурить. Интересно, это тело моего реципиента реагирует? Сам-то я не курил, а вот что сказать о Чернавском? Среди его вещей не было ни папирос, ни спичек, но кто его знает? Возможно, что господин студент императорского университета и покуривал. Но мне удалось убедить себя, что курить вредно, а мое желание втянуть в свои легкие табачный дым временное, из-за расстройства.

Городовой Смирнов, затягиваясь вонючей махоркой, спросил вдруг:

— А скажите, ваше благородие, а правду болтают, что вы в Череповце оказались оттого, что супротив государя-император пошли?

Глава седьмая

В каком полку служили?

Я обалдело посмотрел на городового, задавшего такой вопрос. Откуда, интересно, такие слухи? Неужели Лентовский повел себя как сплетник? Подумав, ответил:

— Правда.

Оба городовых, сидевших на голой земле и даже мой сосед на бревнышке — пристав сразу же как-то напряглись. Вон, нижние чины аж руки протянули к своим «селедкам». А я, посмотрев на собеседников, принялся за рассказ:

— Вот, проснулся я как-то поутру. Умылся, помолился, а потом решил чаю испить. Иду в столовую, а там облом…

— Что там? — не понял пристав.

Вот, блин. Опять я с неологизмами, которые возникнут лет через сто, а то и больше.

— Ну, облом, в том смысле, что неудача или форс-мажор, — принялся объяснять я. — Н-ну, обманулся в своих ожиданиях. Вроде как — припрятал на утро бутылку пива, чтобы голову поправить, а ее кто-то выпил.

— А! — в один голос произнесли все полицейские.

— Или… — посмотрел я на одного из городовых — Егорушкина, что помоложе. — Пошел это в гости к знакомой, а у нее муж дома.

Пристав и городовой Смирнов покатились со смеху, а Егорушкин побагровел.

— И никогда я к замужним бабам не ходил, неправда, — пробурчал полицейский.

— А кто с голой жопой в крапиве сидел, пока Силантий Светлов свою бабу мутузил? — обличительно ткнул пальцем в грудь сотоварища городовой Смирнов. — Застал ведь он вас. Скажи спасибо, что выручили тебя дурака, отвлекли мужика, а иначе он бы тебе харю-то начистил.

Ишь ты, и как это я угадал? Ну, не важно.

— Так вот, я говорю — полный облом. Хозяйка самовар поставила, а воду залить забыла…

— О, а самовар-то и распаялся! — догадался господин пристав. — В трактире у Мясникова такое в прошлом годе было. Мальчонка-половой самовар поставил, так тоже воду забыл налить. Ох, и лупил же его хозяин.

Верю. Трактирный самовар — а я их по дороге из Новгорода насмотрелся, десятиведерный и дорогущий. Не знаю, можно ли такой починить, а если и да, то постояльцы, оставшись без чая, все матюги сложат.

— Так вот, остался я утром без чая. Сижу, расстраиваюсь и думаю — а не пойти ли мне против государя-императора?

— А при чем здесь государь-император? — не понял Смирнов. — Самовар-то из-за бабы-дуры распаялся, а государь при чем?

— А государь, как известно, всегда при чем. И чтобы у нас не случилось, всегда начальство виновато, — сказал я. Предупреждая новые вопросы и возгласы, продолжил: — И вот, стало быть, отправился я в Летний сад… — Я приготовился объяснять — где этот сад расположен, но вся троица дружно закивала — мол, знаем-знаем. Откуда бы? Ну, знают и знают, мне разъяснять не нужно. — И иду я к Лебяжьей канавке, а на ней государь-император лебедей кормит. Вот и иду прямо-таки на него, против государя, значит иду, а он мне — иди-ка ты господин Чернавский отсюда, да прямо в Череповец. Там как раз должность судебного следователя вакантна. А потом развернул меня спиной к себе, и… как даст леща! Рука у нашего государя тяжелая, мало не покажется. Вот, я прямиком сюда и пришел.

И пристав и оба городовых грохнулись со смеху.

Ну вот, контакт с полицейскими я установил. Может, какой-нибудь анекдот рассказать, чтобы сойти за «своего парня»? Но нет, не стану. Подождав, пока народ отсмеется, я встал со своего места:

— И вот еще что, городовой Смирнов, — сказал я ласково. Так «ласково», что городовой вскочил. — Если тебе кто еще разок скажет, что судебный следователь Чернавский против государя-императора шел, то разрешаю плюнуть тому мерзавцу в морду. А коли я еще раз такое услышу, то сам тому морду-то и набью. Понял?

— Так точно, ваше благородие, — обалдело ответил Смирнов, а пристав и Егорушкин очумело уставились на меня. Видимо, не ожидали перехода от шутки к жесткости тона.

А пристав зачем-то ухватил меня за руку, словно решил, что я прямо сейчас начну бить его городового и сказал:

— Вы, господин следователь, не сердитесь на дурака. — Показав кулак подчиненному, сказал: — Я ему сам потом морду начищу.

А мне что, жалко, что ли? Хочет пристав своего подчиненного поучить — пусть.

— А чего я-то? — обиделся Смирнов. — Тихонович у нас болтает, что господин следователь из бывших студентов, а студенты они все против царя идут.

Я осторожно избавился от руки пристава и снова сел, давая разрешение всем прочим расслабиться.

Возможно, что зря я так себя повел. Скорее всего — было достаточно одной шутки, но у меня не было цели стать «своим» среди полицейских чинов. Напротив — сейчас это лишнее. А что они про меня станут говорить между собой — мне все равно.

— А Тихонович-то — он кто такой? — поинтересовался я. — Откуда он про меня знает?

— Так Тихонович — канцелярист наш, без чина, — пояснил Антон Евлампиевич. — У него сестрица, Анна, гостиницей управляет. У Аньки-то первый муж хозяином «Англетера» был, а потом помер. Анька во второй раз замуж вышла, мужа себе подыскала смирного и хозяйственного, а сама она в гостинице за мужика.

Вот оно что. Анна Тихоновна — хозяйка гостиницы. Ну да, ей-то я говорил, что я из студентов, а то, что мой отец вице-губернатор, не новость. Значит, это она сплетню-то распустила.

— Спросите-ка у своего Тихоновича, как он считает — поставили бы в следователи человека, который против царя идет? Был он студентом, нет ли — тут дело десятое. У следователя, как и у вас, одна задача — порядок в государстве блюсти. Разве не так? А вот скажи-ка, городовой Смирнов, можешь ли ты себе такое представить, чтобы полицейский против царя пошел?

Вроде, и недалеко Макаринская роща от Череповца, но все равно мы вернулись только к обеду. Смирнов сопроводил телегу с покойником в морг, а господин пристав посмотрел на меня.

— Ну что, Иван Александрович, сейчас пойдем Шадругова брать или потом, ближе к вечеру, когда он домой придет?