Здесь старым места нет

- Я тебе пытаюсь растолковать, почему я стянул у тебя облигации.

- Про это не думай, - сказал Джо и поспешно добавил: - Пока.

- У меня ничего не вышло, - продолжал Фредди, - потому что ты гангстер почище меня.

Он сел и заглянул в лицо юноши, обращенное к звездам. Джо тоже сел. Вероятно, еще думая о дьяволе, он прошептал:

- Я никогда никому не делал дурного.

- А то, что ты живешь на свете?

- В первую пятницу каждого месяца исповедуюсь и причащаюсь. Каждый год хожу в Лоу-Дерг. Это настоящее паломничество, без поблажек. Три дня поста, и молишься на холодных камнях. Если еще дождь, бывало, промокнешь до нитки. Когда пробьет мой час, это мне зачтется.

- А я неважный христианин, - заявил Фредди. - Что и говорить.

- Ты сходи в Лоу-Дерг, - по-дружески посоветовал Джо. - Я так непременно пойду, если жив останусь.

Он достал из кармана "уэбли" и открыл магазин.

- Ну и ну! Все отстрелял, до единого патрона.

Он начал выбрасывать пустые гильзы и заправлять новые патроны.

- Вот это правильно, - прошептал Фредди. - На бога надейся, а сам не плошай. Пошли. Уже почти два. В начале пятого рассветет.

Повсюду над землей висели клочья тумана, посеребренного лунным светом; поочередно взваливая мертвого юношу себе на спину, они становились похожи на великана, шагающего через молоко. Так они продвигались быстрее, хотя Фредди то и дело останавливался из-за Джо: у того разболелось колено, и он стонал и припадал на ногу, даже когда шел налегке. Его накрахмаленная рубашка вся покрылась морщинами, как старый парус, редкие седые волосы пролегли полосками по круглой розовой голове, с раскрасневшегося лица градом стекал пот. Его вечерние туфли насквозь промокли от росы и вымазались в жидкой грязи, в которую они ненароком забрели в темноте. Когда они в очередной раз сели отдохнуть, Джо прошептал, глядя на незрячее лицо, обращенное к ночному небу:

- Неужели все напрасно?

- Он умер молодым, - с завистью прошептал Фредди. - Благословен рассвет... Нам тоже завидуют. Говорят, мы видели рассвет и прожили полноценный день. Нынче день тянется как год или пролетает за час-другой.

Внезапно он с ужасом подумал о миллионах юношей, убитых в европейских войнах, - их больше, чем видимых и невидимых звезд на небе, и разве не всякая смерть - напрасная трата?

- Я не о нем, - сказал Джо. - Я о нас, обо всем, чем мы жили в свое время.

- Ха! - Фредди усмехнулся своим мыслям. - Время - забота стариков. Молодым не нужны часы. Когда ты молод, у тебя одна мера: сейчас, теперь. Для собак и мальчишек существует только "теперь" - нескончаемое "теперь". Помнишь, когда мы были молоды, какие были длинные летние дни? Каждый день вечность! А все потому, что, когда ты молод, тебя не мучают мысли. Ты просто живешь, не заботясь о том, какое чудо проматываешь. "Здесь старым места нет. Тут юные тела свились в объятьях..." Даже смерть прекрасна, когда ты молод. Но не дай бог взглянуть смерти в глаза, пока ты молод. Как страшно и одиноко тебе потом, как тяжко выносить бесконечное унижение этой жизни! М-да. Когда перестаешь жить, начинаешь следить, как пересыпается в часах последний песок... Ты когда-нибудь копался в своей совести, Джо?

Джо вздрогнул.

- Каждый месяц, на исповеди.

- Вот когда тобой завладевают время и старость. Напоминают, что рано или поздно придется поднять парус и пуститься в плавание. Да где тебе понять. У тебя нет совести.

- Я знаю, что значит жить по совести, - возмутился Джо. - И получше тебя! Ты зачем взял мои облигации?

Не обращая внимания на вопрос, Фредди сухо сказал:

- Мы - народ мальчишек. Больше всего на свете любим свою рогатку или гладкий камешек со дна реки.

- Да, - безразлично и примирительно произнес Джо. А про себя подумал: какой же я идиот, что притащил этого психа назад в Ирландию и взял к себе работать.

- Знаешь что, Джо? Эта страна - для молодых. Им тут жить и умирать. А что мы с тобой? И жить не живем, и умереть как следует не можем. Сплошное жульничество. Потому-то здесь все старики - жулики: как к ним, так и они. Ты сам посуди. Вот сейчас почему бы этим чертовым полицейским или военным не дать нам шанс пристойно умереть? Так нет. Выходит, нас опять надули. Умереть - и то нельзя! Только и можем, что просиживать задницу, пить, жрать, болтать, жульничать и богатеть, и дряхлеть, и бить себя в грудь, как ты, старый боров, у алтаря в Лоу-Дерге.

Его голос звучал все громче. Вдруг он задрал голову, сжал кулаки и заорал, как пес, лающий на луну:

- Я хочу драться! Выходите, гады, подеремся!

Джо схватил его за плечо и зажал ему рот.

- Ты что, совсем спятил? Хочешь, чтобы он им достался?

Фредди склонил голову, потом грустно покачал ею. Он успокоился так же внезапно, как и взорвался.

- Видишь? - прошептал он. - Мы опутаны по рукам и ногам, нас даже мертвые не пускают. Говорю тебе, умереть достойно могут только молодые гордые, глупые и прекрасные.

Он наклонился и смахнул с бледного лица юноши полупрозрачного паука.

- Мы потеряли его шляпу. Какой-нибудь мальчишка подберет и будет носить. Как корону. Что это там за свет? Машина? Или окно?

- Может, уже наша дорога?

- Пошли!

Они побрели дальше. Теперь юношу нес только Фредди, перекинув через плечо, как свернутую шинель. Он промок до колен. Его ботинки громко хлюпали. Голова мертвеца и безжизненные руки болтались из стороны в сторону. На следующем привале, когда Фредди бережно положил свою ношу на траву, Джо сказал, вытирая лицо и шею:

- Фредди, объясни мне одну вещь: какой черт меня дернул тащить тебя сюда из Манчестера?

Фредди насмешливо глянул на него и ответил:

- Я - твоя ушедшая молодость. И вера. Ты без конца вспоминаешь, как был молод и строен, точно этот бедняга, как все было хорошо и легко, как ты был бог и царь и верил, что ты бессмертен. И не понимаешь, куда все это делось. Вот ты и захотел, чтоб я был рядом: а вдруг у меня что-то по-другому?

- Фредди, почему, когда мы были молоды и хотели умереть за Ирландию, мы верили в бессмертие?

- Потому что время для нас ничего не значило. Я тебе все уже объяснил, старый осел.

- Мы были точно ангелы, - прошептал Джо благоговейно.

- С огненными мечами!

- А теперь, - горько заключил Джо, - я торгую женскими корсетами.

Они лежали на траве, положив между собой мертвого юношу, и все трое смотрели на небо. По небу прокатилась звезда, вспыхнула и исчезла. После долгого молчания Джо снова заговорил - так тихо, что Фредди еле расслышал:

- Ты вот меня назвал гангстером. Да, я был гангстером и не стыжусь этого.

Фредди молча лежал, не отрывая глаз от далекой белой луны. Прошло немало времени, прежде чем он ответил:

- Все не так. Это теперь мы гангстеры. А тогда мы убивали. Революции без убийств не бывает. И нужны люди, которые объясняют, почему нельзя обойтись без убийств и почему убийство в революции возвышенно, прекрасно и героично. Таких в Ирландии было много, и пока они не перевелись, стоило жить и убивать. Они дарили нам веру. Мы и теперь убийцы, но убивать некого, вот мы и стали деловыми людьми. Убиваем конкурентов на бирже.

Оставив луну, его взгляд сосредоточился на нежно-голубых цветах совсем рядом, у самых глаз, - красиво и гордо доживающих короткий век.

- Джо! Мне осточертело слушать, как ты стараешься для Ирландии. Этот номер не пройдет. Как ни крути, а в корсетах нет ничегошеньки святого, возвышенного, прекрасного и героического.

Прошло время, и он понял, что Джо плачет. Прошло еще время, и Джо прошептал:

- Если б меня сейчас видели наши из "Дельфина", они б решили, что я ненормальный.

- Странно, что обычно они тебя держат за нормального, - отозвался Фредди, и оба с трудом поднялись с мокрой травы.

В следующий раз они сели на краю скошенного луга, привалившись к замшелому валуну. Джо желчно прошептал:

- Магазин фокусов! Значит, все эти годы в Манчестере... До чего же ты докатился!

Фредди презрительно фыркнул:

- В двадцать втором году, когда я уехал из Ирландии, у меня не было ни гроша за душой. Жалкое зрелище - революционер, лишившийся иллюзий! Меня могло вырвать от одной мысли об Ирландии даже на пустой желудок - а он с утра до вечера был пустой. В тот первый год я почти дошел до ручки. Я ведь ни черта не умел, разве что произносить речи. Тут подвернулась одна вдова, у ее покойного мужа был магазин всяких дурацких фокусов - ну знаешь, накладные носы, поддельные кляксы, разные вонючки, карты для гадания, резиновые младенцы, из которых, если надавишь, брызжет вода, щипцы для орехов в форме женских ног, "напейся - не облейся", искусственные тараканы - можно бросить кому-нибудь в пиво... Очень милое заведение. А за магазином была уютная комнатушка. Зимними вечерами, бывало, закроем ставни, весь город залит эдаким розоватым туманом, а мы сидим у горячей плиты. Лиз читает "Ивнинг кроникл" - почему-то она не жаловала "Ивнинг ньюз", - а потом говорит: "Фредди, у нас в кино - "Горячие сердца" с Кларком Гейблом. Пойдем, а?" Я отказываюсь. Сижу, читаю что-нибудь из ирландской истории или думаю: "А как там нынче вечером в Дублине?" Она понятия не имела, о чем я думаю. Спросит, бывало: "О чем ты думаешь?" - а я говорю: "Новый фокус изобретаю". Вот так и врал ей каждый вечер. А прожили мы с ней восемнадцать лет. Ее убило во время войны. После бомбежки нашел ее, голую, в обломках. Ее разрубило пополам.

Он и Джо посмотрели друг на друга, и Фредди продолжал:

- А ты, свиное рыло, тем временем толстел тут, в Ирландии, и делал корсеты с бордюром из евангелических картинок. Я тебе дважды писал, просил о помощи. Ты мне ответил? Ответил?

- Я работал не жалея сил. Для процветания Ирландии. Разве не за это мы сражались?

Фредди достал свой "питер" и начал протирать его носовым платком. Джо нащупал в кармане "уэбли".

- Твой револьвер - точь-в-точь мой старый "питер".

- Это он и есть. Я его увез с собой в Манчестер. В память о старых временах, когда мы были мальчишками.

Джо просиял:

- Правда? Ты его сохранил?

Фредди спустил предохранитель. Его указательный палец мягко лег на спусковой крючок. Левой рукой он потрогал сквозь пиджак тугой пакет с облигациями. Джо сжал "уэбли". Улыбаясь, они смотрели друг на друга.

- Фредди! - быстро заговорил Джо. - В двадцать втором, когда ты уехал, была гражданская война, и каждому пришлось выбирать между "свободным государством" и республикой, между де Валерой и Миком Коллинзом*. Я пошел с Миком.

* Согласно договору, подписанному в Лондоне 6 декабря 1921 года, Ирландия провозглашалась "свободным государством" со статусом доминиона Британской империи. В 1922 году началась гражданская война между не признавшими договор республиканцами во главе с Имоном де Валерой и сторонниками "свободного государства" во главе с Майклом Коллинзом.

- Я знаю. - Фредди улыбнулся еще шире. - И хорошо, что я был в Англии. Если бы я остался дома, то предпочел бы Дева*. И ты бы меня прикончил! яростно выпалил он.

** Дева - де Валера.

Джо крепче сжал револьвер.

- Я не убил ни одного ирландца!

- Может, сам и не убил, - согласился Фредди и слегка повел "питером". - Тебе достаточно было отдать приказ. Или просто сказать своим дружкам: "А что, этот подонок де Лейси еще жив?" Остальное делалось само собой.

Жестикулируя, он направил револьвер на Джо.

- Что это ты вдруг его вспомнил? - нерешительно прошептал Джо.

- Не вдруг. Ты и сам вспоминал - только его брата Тони. Как же это ты забыл про Марка? Марк де Лейси был моим лучшим другом, Джо. - При этих словах он ткнул Джо револьвером в бок. - Лучшим другом! Его нашли с простреленным черепом на Трехглавой горе. Часто ли ты о нем думаешь, Джо, когда молишься в Лоу-Дерге за свои трухлявые телеса? Ты хоть раз о нем подумал?

Джо дернул рукой, но Фредди глубже вдавил револьвер между складками жира. Джо возвысил голос:

- Я не трогал Марка де Лейси!

- М-да, - вздохнул Фредди. - Повезло мне, что я уехал в Англию!

Не в силах совладать со своим голосом, Джо пропищал, как летучая мышь:

- Неужели ты, Фредди? Ты! Ты!

Вглядевшись в темный тыквообразный силуэт головы Джо, Фредди различил блестящие капельки пота на висках и горящие, как у кошки, глаза. Он отвел револьвер.

- А, черт с тобой, - устало произнес он. - Придется тебе поверить.

- Я клянусь тебе, Фредди. Клянусь Всевышним!

- Ладно. Раз ты клянешься Всевышним, видно, я и впрямь твоя последняя крупица честности.

Он нагнулся и стал водить стволом револьвера по длинному стеблю, уцелевшему под косой. С минуту он раздумывал, сказать ли Джо, зачем он на самом деле хранил "питер", но потом решил, что ничего не скажет. Ему вдруг стало на все наплевать. То же самое, должно быть, чувствует старик, обнаружив, что стал импотентом. Фредди снова поставил револьвер на предохранитель. Джо наклонился к самому его уху:

- Фредди, я давно тебе хотел сказать. Я потому тебя и вызвал назад в Ирландию, чтобы все поставить на свои места. Мне приписывают бог знает что, говорят, я виноват в том, что делали другие, потому что я был командиром, но я-то не повинен в чужих грехах. Я бы тебе давным-давно все рассказал, только думал, а вдруг и ты мне не доверяешь. Теперь я вижу, что ты и "питер" мой сохранил ради старой дружбы, и вообще вот мы с тобой помогаем молодым... как это говорится, передаем эстафету... держим шаг... короче, я понял, что ты поверишь своему боевому товарищу.

Фредди посмотрел на свежее, юное лицо на траве и снова спустил предохранитель. Он глянул на нависшую над ним большую, нелепую потную голову, от которой пахло страхом. Не чувствуя больше ничего, кроме отвращения, он вернул предохранитель на место. Ненависть улетучилась.

- Да что там, - сказал он, - если ты повинен даже в десятой доле того, что о тебе рассказывают, Лоу-Дерг тебя не спасет. И сколько бы ты ни совал денег нищим старухам, не поможет. Пошли, скоро рассветет. Надо его похоронить. Надо похоронить и забыть все, во что мы верили когда-то.

Они снова поднялись и, подхватив с двух сторон мертвого юношу, пошли, спотыкаясь, через луг.

Слева над горизонтом уже разливался свет невидимого солнца. По краю неба протянулась абрикосово-рыжая полоса, тесня фиолетовую ночь. Они прошли еще одно поле, устланное туманом, и вышли к невысокой каменной ограде, за которой была проселочная дорога, а чуть подальше - перекресток трех дорог. Они перелезли через ограду, положили мертвеца и в изнеможении повалились на траву.

- Дошли! - громко произнес Джо.

- А жаль, - пробормотал распластанный на траве Фредди.

Он проснулся минут через пятнадцать, сел и увидел на фоне просветленной части неба темные трубы здания, расположенного метрах в пятистах. В резком утреннем свете оно казалось холодным и неприветливым. Он поднялся и зашагал к нему и скоро начал испытывать слабую, ноющую боль в глубинах памяти - как бывает, когда возвращаешься в давно забытый мир и то, что ты видишь, кажется нереальным, точно мучительно вспоминаемый сон. Перед ним была школа - из серого камня, с шиферной крышей, как не строили уже лет восемьдесят. Он вошел через низкие чугунные ворота и остановился перед доской с выгравированной надписью. Надпись была на ирландском языке. Значит, они в самом деле на юге.

Фредди обернулся и увидел через дорогу небольшой дом, облицованный бетонными плитами. Рыжеватые полотняные шторы на окнах были задернуты, мятый газон и жиденькая клумба утопали в росе. Дом учителя. Фредди стало не по себе от гулкой тишины, безжизненности, серого утреннего света; казалось, он стоит, маленький, хрупкий, на рассветном краю гигантского неба и пустой равнины, готовых поглотить его разом и бесследно, как смерть. Точно пловец, голый и одинокий у кромки моря, он колебался, прежде чем нырнуть и плыть, пока не иссякнут силы. Юношей он с радостью, в сладостном предвкушении потянулся бы к воде. Но теперь перед ним был не океан, а еще один обыкновенный день. Впрочем, не совсем так: наступил тот час, когда уже нельзя более отмахнуться от истины, накопленной за всю жизнь. Он снова нащупал в кармане револьвер и, прикоснувшись к нему, испытал то же, что чувствует игрок, трогая свой самый последний жетон.

Он повернулся и побежал назад по пыльной дороге и, добежав, сильно пнул Джо в толстый зад. Джо со стоном проснулся. Фредди опустился рядом с ним на колено.

- Джо! - с мольбой начал он.

- Ох, и даст мне мой ревматизм! - простонал Джо.