Зубы дракона

- Тебе чего, мужик, не все равно? Жалко тебе, что ли? Тут место удобное.

- Удобное, - согласился Панаев. - Как-никак парк культуры и отдыха.

- А мы и отдыхаем! - Первый вновь захохотал, высморкался, прижав пальцем ноздрю. - Отпахали свое - и отдыхаем. Его величество рабочий класс.

- Толян, пошли отсюда. - Второй неприязненно покосился на Панаева. Ментов наведет, интеллигент.

"И ничего ты с ними не сделаешь. - подумал Панаев. - Ногой по их портвейну врезать - так ведь нельзя, права такого не имею. "Навести", как этот выражается? А что толку? Пока наведу - разопьют и уйдут. Остаться здесь и помешать - так просто найдут другой укромный уголок, благо в парке ни души. Да и вообще - бесполезно..."

- Ты, земляк, как сука на сене, - прищурившись, процедил первый. - Сам не хочешь, так дай другим. Не местный, что ли?

Можно было, конечно, из принципа не уходить, но и оставаться не имело смысла. Панаев пожал плечами:

- Да пейте, если заняться больше нечем.

Он медленно прошел мимо них, брезгливо обойдя разложенную газету и чувствуя, как возвращается головная боль.

- Спасибо, земляк, - миролюбиво сказали за спиной.

В траве валялись окурки и пожелтевшие обрывки газет. Под кустом стоял пыльный стакан. Соек не было слышно.

Домой Панаев не спешил. Тропинками добрался до проспекта, пошел, не дожидаясь троллейбуса, по немноголюдному тротуару. Заглянул по дороге в аптеку, выложил рецепты, потом в универсам, походил немного у своего подъезда. Идти болеть не хотелось, как-то непривычно было сидеть дома в среду, но что оставалось делать? Он еще и еще раз прокручивал в голове мысленную беседу с мамой и решил вместо ноябрьской поездки в столицу навестить родное село, а письмо написать прямо сейчас, не откладывая.

И слишком реальным был этот разговор, словно говорил он с мамой по междугородному телефону или сидел напротив нее за столом в комнате с фотографиями маленького Витюши и его детскими книгами на полках старой этажерки.

Барсик встретил его недоуменно, но сдержанно, потерся о джинсы пушистым боком и уплыл в комнату досматривать прерванный сон. Панаев выложил лекарства на трюмо, позвонил на работу.

- Первый сектор, - прощебетала трубка голосом Валечки.

Панаев кратко обрисовал ситуацию и попросил доложить начальству.

- Хорошо, хорошо, Виктор Борисыч, не волнуйтесь, - торопливо заверила Валечка. - Сейчас Зоя Васильевна трубочку возьмет.

- Витюша, что-то серьезное? - встревоженно спросила Зоя. - Я приду.

- Все в порядке. Прописали кучу всяких таблеток плюс домашний режим.

У меня все есть. Отдохну, подлечусь, а в субботу сам заеду. Как у тебя с субботой?

- Может быть, мне все-таки прийти? - настаивала Зоя.

- Нет, Монроз, не надо, - мягко, но достаточно решительно ответил Панаев. - Я пока один побуду, настроение не то. Не обижайся. Так что с субботой?

- Ну смотри, - сухо сказала Зоя. - А с субботой все то же. По графику - встреча с Панаевым.

Что-то не так было у них с Зоей, что-то немножко искусственное, чуточку вымученное, с легким изъяном, с налетом прожитого и пережитого, совсем разного у каждого из них. И оба они это хорошо понимали.

Он отыскал в комнате конверт, ручку, вырвал лист из тетради, сел к столу и задумался.

За окном грелись на солнце здания. На балконах, как всегда, висело белье. Он отрешенно смотрел на соседнюю пятиэтажную коробку - обыкновенную, серую, крупнопанельную, с замазанными чем-то синим стыками - и вдруг понял, что перед ним возвышается абсолютно черная стена, квадратом впечатанная в желтоватое неяркое небо.

Это было Место Странных Игр. Чуть дальше переплетались, сливаясь, поглощая друг друга, вырастая, скручиваясь спиралями, свиваясь петлями, комкая, сдавливая пространство, растекаясь по воздуху, ныряя под землю и ввинчиваясь в желтизну, плавно струились над белой дорогой внешние обманчивые очертания Зала Многомерных Отражений. Рядом вгрызались в пространство переливающиеся злые углы Забытого Поля, монотонно качались гигантские серые тени опустевших Детских Причуд, дорога шла в гору, словно возносясь на невидимых крыльях к безбрежью площади, к узорам, оставленным теми, кто жил намного раньше под этим неярким небом, кто строил Великий Мир.

Торжественно высился, плыл, извивался, врывался в пространство нерушимый город, один из многих, созданных навсегда. Он слит, сплетен воедино с миллионом жизней, и неразрывна эта связь, она - залог бессмертия, вечного потока жизни, бросившей когда-то вызов пустоте и унынию бесстрастной холодной Вселенной. Вот рядом, стоит только пройти сто шагов по одной из дорожек, Место Странных Игр, вот выходят оттуда довольные и беззаботные...

Резкий звук пронесся над городом, сминая желтое небо, стирая углы и полукружия, растворяя шары, гася мягкий свет плоскостей. Панаев отодвинул чистый тетрадный лист, недоуменно поднес к лицу зажатую в кулаке ручку, бросил на стол и пошел открывать дверь. Головокружение прошло, зато ноги двигались с трудом, словно он брел по пояс в воде.

Он расписался за телеграмму ("Срочная", - буркнул почтаальон), прислонился к стене в прихожей, не решаясь прочесть слова на полосках бумаги, косо наклеенных на серый бланк. Сердце то колотилось,то замирало. В его жизни была всего лишь одна срочная телеграмма. "Приезжай. Мне очень плохо без тебя. Таня". И он примчался, бросив дела и подавив своим неудержимым напором авиационного начальника отдела пассажирских перевозок. Давно это случилось. Потом ей было очень плохо с ним. Им обоим было плохо.

"Мама... Мама", - стучало в висках в такт биению сердца. Видно, не зря накатило что-то в парке...

Он медленно прочитал прыгающие буквы. Потом еще раз. В изнеможении сел прямо на стоящие у двери кроссовки и уткнулся лбом в колени.

"Витя, что с тобой? Заболел? Я приеду. Мама".

Он представил, как мама торопится на почту, как пишет на бланке, и перо рвет бумагу, и сонная ленивая Зина, шевеля губами, перечитывает слова и щелкает счетами, и мама суетливо вытряхивает деньги из кошелька... Телеграмма отправлена почти сразу же после того, как он вышел из парка, значит...

Значит, что-то еще открылось в нем. Но почему - в нем? Почему - он? Самый обыкновенный, не лучше и не хуже других. В чем он провинился? Или чем заслужил?

Даже вздыхать не хотелось. Панаев вытянул из-под себя кроссовки, обулся и отправился на почту давать успокаивающий ответ.

До вечера он переделал вс дела: написал письмо, покормил кота и поужинал сам, позвонил Сереге и пообещал разобраться с "Панасоником" на следующей неделе, проглотил три таблетки и столовую ложку маслянистой соленой микстуры, разделся и собрался лечь, выполняя требования врача, но в это время зазвонил телефон.

- Здравствуйте, это Людмила Ермоленко, "Молодая смена". Извините, что беспокою, мне в "ноль девять" дали ваш номер. Как у вас?

- На больничном. - Панаев ногой легонько пнул Барсика, пристроившегося рядом драть когтями палас. - Лечу нервы, повышаю тонус. Все остальное дело химиков и радиоэлектронщиков.

- Я так и знала! - Голос Людмилы оживился. - Материал уже пошел в завтрашний номер. Нового ничего не было?

- Усилием воли перебросил с западной границы эшелон с мылом, сейчас разгружают, - хмуро ответил Панаев. - Вам очередь занять?

- Интересный вы человек. Хотелось бы еще раз с вами встретиться.

- Жена реагирует нормально, - по-левитановски отчеканил Панаев. - А

я не подопытный кролик. Извините, мне надо соблюдать постельный режим.

Не дожидаясь ответа, он раздраженно положил трубку. Не видя собеседника отказывать было проще.

"Интересный человек! Не человек интересный, а способности

интересные. И встретиться ты хочешь не с человеком Виктором Панаевым, а с феноменом Панаевым. Ну тебя в баню!"

Он устроился на диване, взял журнал и спросил себя, что это он так раскипятился? Ответ был довольно очевиден, но Панаев не стал уточнять. Ну, смазливая журналистка, цитатник ходячий, да и бог с ней совсем, с этой журналисткой.

Вероятно, от принятых лекарств его начало клонить ко сну, но он не поддавался и, потирая глаза, перелистывал страницы.

*

[Рассказ "Стремившийся войти" - очередное видение Панаева].

*

Утром Панаев проснулся, как обычно, в семь, вспомнил, что на работу идти не надо и опять заснул. Окончательно разбудил его Барсик, который прыгнул на одеяло и требовательно замяукал, напоминая о завтраке. Панаев чувствовал себя отдохнувшим, ничего не болело, сон снился приятный - он летал над лесом, руками отталкиваясь от воздуха, поднимался в небо и парил без всяких усилий, наслаждаясь полетом.

Панаев турнул кота с постели и немного полежал, вновь переживая подробности сна, а потом вспомнил о Штурмовике, встал и принял таблетки. Непонятные видения не прекращались.

После завтрака он постоял на балконе. Погода опять была солнечной и тихой, и чувствовал он себя совершенно здоровым. Даже как-то неудобно было сидеть дома, словно этим своим сидением он обманывал тех, кто продолжал работать.

А что если все прошло и он опять стал нормальным человеком? Обыкновенным человеком, без всяких там почти сверхъестественных парапсихологических штучек?

Когда, повинуясь его мысленному приказу, лежавший на столе журнал пришел в движение и плавно опустился на пол, Панаев понял, что чудеса продолжаются. Он вытер вспотевший лоб и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, стараясь успокоить сердце, колотившееся так, словно он только что бегом поднялся по лестнице на свой четвертый этаж. Посчитал пульс: сто шестьдесят, многовато для нетренированного организма. Бегать по утрам он перестал лет десять назад, когда все отчетливее стала проявляться х с Татьяной взаимная неприязнь. Теперь занятия спортом сводились только к редким играм в пляжный волейбол.

Сердце, наконец, успокоилось. Панаев прислушался к своим ощущениям: окружающее чуть-чуть затуманилось, как после бутылки пива натощак, но это могли действовать таблетки, а в общем, состояние было очень даже сносным. Панаев приободрился, поднял с пола журнал и засвистел старую песню о Красной Армии, которая всех сильней.

Телефонный звонок оторвал его от бритья.

- Это Виктор Борисович Панаев? - спросил в трубке низкий мужской голос, похожий на голос тезки Вити Трубникова, соседа по гаражу, но все-таки не Витин.

- Он самый, - ответил Панаев, рассматривая в зеркале выбритый подбородок.

В трубке помолчали.

- Я слушаю, - сказал Панаев.

- Виктор Борисович, название "Циролла" вам ни о чем не говорит?

Название "Циролла" Панаеву ни о чем не говорило.

- Кто это спрашивает? - немного повысив голос спросил он. - Кто вы?

- Так ни о чем не говорит? Циролла. Ци-рол-ла.

- Да кто спрашивает? Какая циролла?

На другом конце провода положили трубку.

Циролла. Панаев недоуменно хмыкнул. Фирма бытовой электроники? Автомобиль? Город? Он покосился на Барсика, успевшего устроиться на диване. Кошка? Лошадь на бегах? Футбольная команда? Кто это шутит по утрам зачем шутит?

Циролла. Циролла... Ему почему-то стало тревожно. Что за нелепый звонок? "Это слово вам ни о чем не говорит?" Циролла... Нет, абсолютно ни о чем не говорит. Или он что-то забыл после того необъяснимого обморока? Может быть, он многое забыл, только не помнит - что? Может быть, "Циролла" - это название крема после бритья, которое он знал, а теперь не знает, и может быть, этот крем кто-то ему обещал или он кому-то обещал?.. Глупости.

Стоя перед трюмо в прихожей он еще раз прокрутил в памяти ночь на понедельник. Замена ската. Ночное небо с крупными звездами, каких не увидишь в городе. Вдоль дороги - темные стены деревьев. Серый асфальт в свете фар. Потом - синяя табличка с белой надписью "Веселый Гай" и белой стрелой. Мотыльки, мельтешащие перед радиатором.

Тишина. А вот что происходило между заменой ската и синим указателем

- неизвестно. Обморок. Провал. Какие-нибудь магнитные поля взбесились и ударили по голове? Или там Марс забрался в созвездие Близнецов и влияет нехорошо? Или вредное излучение?.. Забегал в сектор на прошлой неделе Генка Коган, рассказывал о новом методе определения цезия или стронция в щитовидке: нужно приложить металлическую ложку - прилипнет или нет? Откуда Генка взял этот метод - неизвестно, но Панаев дома проверил - и ложка прилипла. Излучение... А что, может быть и излучение, Чернобыль не так и далеко. Мутации какие-нибудь, что ли? Реактор-то продолжает дышать и, говорят, долго еще не затихнет. А что там дальше будет, как дальше жить, на что рассчитывать - кто ответит? Ну действительно, что там дальше будет?

Внезапно он ощутил слабую боль в правой ноге, отражение в зеркале исчезло, и прихожая исчезла, он плыл в плотном бесцветном тумане и опять словно раздвоился, и сознание Виктора Панаева съежилось, как бумажный лист в огне, и разрасталось, наплывало чье-то другое сознание, и нога ныла все сильней.

[Рассказ "Там" - очередное видение Панаева].

*

Потом Панаев еще и еще раз анализировал свое видение. Длилось оно, судя по часам, не более десяти минут, хотя ему показалось, что чуть ли не до вечера. Но за окном по-прежнему голубело утреннее небо.

Он побродил по квартире, выпил два стакана холодной воды из-под крана, включил и выключил радио, рассеянно полистал недочитанный журнал и, поколебавшись, опять пошел к телефону, чтобы позвонить в справочную и узнать номера редакции "Молодой смены". Все-таки

Людмила была специалистом.

Но на вопрос Панаева в приемной ответили, что журналистка час назад уехала на автовокзал и вернется из командировки только в пятницу вечером. Панаев походил из угла в угол, потом еще раз выпил таблетки и лег. Не хотелось ему ни ужасаться, ни радоваться, ни удивляться, ни размышлять. Словно пружина растянулась наконец до предела - и лопнула.

Потом позвонила Зоя, справилась о здоровье. Во всех их размолвках первой начинала примирение именно она, Панаев же мог молчать и неделю, и две, и месяц. В этом они с Татьяной когда-то не уступали друг другу.

- Кстати, Мезенцева почту получила, - сообщила Зоя. - Понаписывала там твоя вчерашняя, только я еще не читала. Шеф все забрал. Так что гордись - о тебе пишет пресса.

- Горжусь, - без всякого энтузиазма ответил Панаев. - Готовлюсь раздавать автографы.

После разговора с Зоей он сходил в газетный киоск на рынке и купил свежий номер "Молодой смены", потому что почту должны были принести только под вечер.

Людмила Ермоленко писала о нем без аффектации, деловито, явно не стремясь придать материалу сенсационный характер. Это Панаеву понравилось. Искажений в статье не было и это тоже ему понравилось.

"Еще не так давно мы довольно недоверчиво и даже иронично относились к людям, обладающим нетрадиционными, по нашим меркам, способностями,

- писала Людмила. - Мы почти ничего не знали о них, поскольку прессе просто затыкали рот, и практически вся информация шла на уровне передаваемых друг другу слухов. Да, потребовались поистине чрезвычайные способности для того, чтобы разрушить эту стену замалчивания, нежелания видеть, что такие люди существуют".

Людмила подробно пересказывала все, что узнала от Панаева, излагала свои впечатления от телепатического опыта, проведенного в зале заседаний, и делал кое-какие предположения.

"Не знаю, достаточно ли "безумна" будет вот такая гипотеза, которой хочется поделиться с читателями: может быть, в человеке заложены многие свойства, утерявшиеся в процессе эволюции из-за того, что развитие пошло другим путем? Может быть, существовал и путь альтернативный? Думается, такая саморазвивающаяся система как человеческая цивилизация, ограничила и отрегулировала возможность нижележащих уровней человека. Что если у наших далеких предков были какие-то иные пороги ощущений, другая интуиция, и сейчас их отзвуки проявляются как атавизмы?"

Верная себе Людмила ссылалась на мнение различных членкоров и докторов наук, чьи имена ничего не говорили Панаеву, а заканчивала следующим образом: "Ко всем этим "чудесам" нужно подходить с позиций исследователя, а не искать везде обыкновенное жульничество. Я за такую постановку вопроса: все необычное надо изучать, а не опровергать с ходу. Да, нам не подходит давний принцип Тертуллиана: "Верую, потому что абсурдно", - но и отметать с порога Необычное, руководствуясь только принципом чеховского героя: "Этого не может быть, потому что не может быть никогда", - мы тоже не вправе. Беспристрастное систематическое направленное изучение на академическом уровне - вот каким путем надо идти".

Панаев отложил газету и зашагал по комнате. Выводы Людмилы его не совсем убеждали. Ну хорошо, пусть по какой-то неизвестной причине в нем действительно проснулись атавистические способности. Можно допустить, что предки видели сквозь стены, читали мысли друг друга и даже могли усилием воли передвигать разные предметы. Фантастично?

Да, фантастично, но допустимо. Членкоры же ни с того ни с сего не будут делать такие предположения. Коль делают - значит, в принципе, это возможно. Но как можно предвидеть будущее, которого еще нет? Где существует эта стена с зелеными огнями и с какой такой стати в него вдруг вселяется какой-то Штурмовик или летчик, сегодняшний школьник, если только вообще он есть на свете? Тут уж на предков валить нечего, ни при чем они здесь. Так почему же вторгается откуда-то чужое сознание, сознание неизвестно чье, почему он словно бы присутствует в разных местах, в которых не могли бывать его предки, потому что это совсем ДРУГИЕ места, и почему он или некто внутри него все-таки видит то, что еще не случилось?

Кого там цитировала Людмила: Августина и какого-то среднеазиата? Мы просто не знаем всех законов природы, вот потому, мол, и бывают чудеса? Да, так можно объяснить все что угодно, вернее, ничего не объяснить, поскольку те законы все равно останутся неоткрытыми... И все-таки, все-таки чудеса-то с ним действительно случаются, уж себя-то он не обманывает, он и вправду стал необычным, он и вправду обладает "нетрадиционными способностями", как пишет Людмила... Ну так что же: нести свой крест? и крест ли это - или крылья? Да, непривычно, да, страшно, да, необъяснимо. Да, рушится привычный жизненный уклад. Но, может быть, чудесные способности - это благо, данное... Кем? Чем?

Он упал в кресло и утомленно покачал отяжелевшей головой. Стукнул кулаком по пружинящему подлокотнику. Нет, его видения никак не могут быть воспоминаниями. Воспоминания о будущем - это только красивое название того нашумевшего фильма. Хотя... Он ведь предвидел будущее

- и Валечкин жених действительно заболел! И салфетка с цифрами...

Как это объяснить? И опять - что там предполагала Людмила? - Панаев потянулся за газетой. - "Возможно, многие ученые древности не только гениально предвидели будущее, но и на самом деле улавливали сигналы оттуда и интерпретировали их в соответствии со своими представлениямии уровнем мышления". Ну, хорошо, он видит будущее, хотя это абсурдно (кажется абсурдным? Прав блаженный Августин?). Он видит то, чего никак нельзя увидеть - грузовик во дворе магазина за пять кварталов, за десятками каменных зданий. Ну а прошлое? Почему бы ему не видеть еще и прошлое? Если пожелать...

Лоб его покрылся испариной. Кресло превратилось в жаркое живое существо, сдавившее его в мягких объятиях. "Как в бабушкином сундуке", подумал Панаев, вспомнив вдруг детские игры в прятки. Объятия разжались, посветлело, повеяло прохладой.

Мысли, быстрые обжигающие мысли. Откуда? Чьи?.. В тесной пещере на самой далекой планете, за безднами и тишиной чуть трепещет крохотный осколок собственного "я".

[Рассказ "Наваждение"].