Четверо и Крак

– А ты как думал? В Сибири считают, что не так страшен медведь, как сохатый. Это ведь махина. По размеру и силе он занимает одно из первых мест в мировой фауне. Недаром его зовут на Урале просто: «зверь». Для него нет препятствий: ни реки, ни болота, ни крутизны, ни лесные трущобы, ни бурелом – не остановят его. Ничто ему не страшно. Одним ударом копыт он сворачивает деревья толщиной в вершок и больше. Видел, какие ветки откусывает? Толще пальца. Нет, это очень серьезный зверь.

– Но как он со своими громадными рогами ходит по этим чащам?

– Не то что ходит, стрелой летит. Сила! Недаром его раньше в Пруссии считали чуть не божеством. Да и у нас вогулы обожествляют какого-то каменного лося, живущего, будто бы, в верховьях реки Вижая.

– Я считал его просто оленем и думал, что лось, как и олень, – общественное животное, живет стадами.

– Обычно они живут стадами, но во время рождения телят старые лоси отделяются от этих стад. Весной стадо рассеивается. Зимой лоси собираются в маленькие группы, а летом самцы странствуют поодиночке.

Андрей вдруг прервал свою речь и, наклонившись, начал что-то рассматривать.

На каменистом грунте была выбита, по направлению к озеру, глубокая тропа, похожая на коровьи тропки на деревенских «поскотинах».

– Правильно! – воскликнул он. – Вот старая лосиная тропа. Сколько их здесь прошло!

– Значит, наверняка рискуем встретиться?

– В эти часы – нет. Разве только случайно. В это время лось на болоте. На кормежку обычно он выходит с вечера и пасется до раннего утра. Все-таки надо быть поосторожней и предупредить ребят.

– Чем он питается?

– Исключительно растениями. Листья, хвоя, грибы, лишаи, ягоды, мох, кора. На болотах ест даже багульник.

– А мясо вкусное? – полюбопытствовал Гришук, исполнявший в экспедиции обязанности повара.

– Жестче, чем у оленя, но вкусное.

– Я слышал, что лосей на Урале безжалостно истребляют?[13]

– Да. В год добывают до пятисот шкур. Промышленники истребляют варварски. Весной образуется на снегу наст. После первых оттепелей заморозок покроет снег толстой коркой льда. Она свободно держит охотника, собаку, но огромный лось проваливается, режет неги и не может бежать. В эту пору промышленники преследуют стадо и гонят зверя до изнеможения, а когда лоси устают до того, что не в состоянии двинуться, их режут ножами или стреляют в упор. Причем перережут все стадо, а вывезти огромные мясные туши часто не могут. Берут только шкуру. Мясо достается лисам и росомахам.

– Это не охота, а бойня! – возмутился Гришук.

– Конечно. В Саксонии и Силезии лося уже перевели еще в конце восемнадцатого века, и у нас на Урале к тому идет. Хотя теперь, кажется, охота на него воспрещена везде в России, кроме Урала, но и здесь она разрешена только в течение декабря и января. Настоящая охота на лося теперь или зимой, с лайкой. Собаки гонят зверя иногда десятки верст.

В эту минуту в кустах поросли раздался сильный треск. Андрей дернул Гришука, и они спрятались за гигантской лиственницей, инстинктивно схватившись за ружья.

– Зря не стреляй и не шуми, – шепнул Андрей. – Если это не медведь, то лось... У лося слух замечательный.

Минута настороженной тишины. Потом треск возобновился. Слышно было, что крупная и грузная туша явственно продирается через ближнюю поросль осинника.

Ребята затаили дыхание.

Через минуту, шагах в сорока от них, на поляне появилось огромное рыжевато-бурое животное, похожее несколько на осла, но несравненно больше весом, наверное, не меньше двадцати пудов.

– Лось?

– Видишь, нет рогов. Лосиха, – ответил Андрей.

Животное, скусывая ветки поросли, медленно двигалось у края поляны.

Гришук рассмотрел широкое и короткое туловище на высоких ногах с узкими, глубоко рассеченными копытами, с коротким хвостом. Лосиха жадно объедала осинник. Вдруг она насторожила уши. Скачок – и скрылась в лесу.

Андрей хотел выразить досаду, что не успел как следует ее рассмотреть, как в поросли вновь раздался страшный треск, и на поляну мгновенно вылетел новый рыжевато-бурый гигант.

Ребята замерли. Сохатый – бык с огромными рогами – смотрел в их сторону. Он показался им необычайно высоким, зверем-великаном. Он вытянул шею, понюхал землю и поднял голову к осиннику, закинув ветвистые рога, концы которых были расширены в виде лопаток и вырезаны наподобие пальцев. На короткой и толстой шее зверя сидела вытянутая безобразная голова, суженная у маленьких глаз и оканчивающаяся длинной, толстой, как бы раздутой и тупой, точно обрубленной спереди мордой. Покрытая волосами верхняя губа свешивалась над нижней. На загривке было нечто вроде горба с темно-бурой гривой.

Сохатый производил впечатление огромной силы и неуклюжести. Вот он подошел к большой осине, зубами оторвал кусок коры, захватил его губами и начал драть кверху длинной лентой. Высокие деревья он наклонял вниз и обламывал зубами верхушки. Он находился шагах в тридцати от ребят.

В Гришуке проснулся охотник. Он глазами указал Андрею на ружье.

Андрей отрицательно покачал головой.

– Скитников испугаем, – чуть слышно произнес он.

В лесу в отдалении раздался жалобный звериный крик. Сохатый мгновенно замер и перестал есть. А через секунду на поляне никого не было. В лесу еще несколько минут слышался топот, похожий на галоп лошади и затем перешедший на рысь.

– Красавец! – с чувством сказал Гришук.

– За таким поохотиться хор-ро-шо! – подхватил Андрей. – У меня даже сейчас руки дрожат. А все-таки стрелять нельзя, пока скит не найдем.

Ребята, взволнованные встречей, долго еще не могли тронуться на поиски скитников.

Весь день до ломоты в ногах бродили Андрей с Гришуком, разыскивая неуловимый скит и суля Ефимушке всякие бедствия. Только к вечеру им немного посчастливилось.

– Смотри, – сказал Андрей.

Гришук взглянул по направлению его руки. Среди травы виднелся пенек несколько лет назад срубленного дерева.

– Первые следы человека в лесу за всю неделю.

– Вторые, – поправил Гришук.

– А первые? – изумился Андрей.

– А лесные сторожа?

– Правда... Ну, значит, скит где-нибудь поблизости. Смотри в оба.

Они направились к опушке. Гришук, ушедший немного вперед, приблизился к просвету среди деревьев, выглянул и замер, как очарованный. Недаром он считался среди ребят поэтом!

В глубине густого леса, удаленного за десятки верст от жилья, затерялась эта изумительно прекрасная девственная поляна, куда никогда, вероятно, не заходил человек. На бархатном зеленом лугу, полном желтых купав, плотных толстобрюхих кувшинок и фиолетовых гиацинтов, опьяняюще пахло душистыми лесными травами.

Солнце бросало последние закатные лучи. Невидимые хоры комаров гремели в тихом дремотном воздухе. В лесу стояла какая-то величавая тишина. Ни одна птица не крикнет. Ни звука. Изредка только глухо шлепали шишки, падая с елей на землю. Со всех сторон сдвинулись ряды угрюмых сосен, суровые и сосредоточенные. Вперед березки. Белоствольные, светло-зеленые, они весело выбежали вперед. Стоят не шелохнутся, пригретые закатными лучами, точно не могут глаз отвести от прозрачного вечернего неба.

В неописуемой прелести закатных красок то золотом, то багрянцем горит далекое вечернее небо.

– Старцы знают, где поселиться, – прошептал подошедший Андрей.

– Где? Разве есть что-нибудь?

– А смотри... Во-он под елью темнеет.

– Верно!

Там темнел древний скит.

Собственно, из-за навеса старой ели был виден только угол деревянного почерневшего строения.

– Да он сгорел! – воскликнул огорченно Гришук, когда они подошли ближе.

– Да. И много лет назад, – добавил мрачно Андрей.

Следы давнишнего пожарища уже заросли травой. Каким-то чудом сохранилась только небольшая стайка[14], обгорелая и ветхая до последней степени.

– Несомненно, по месту у озера, это и есть Пахомовский скит, – сказал Гришук.

– Да, вот тебе и Пахомовский скит!

– Вот тебе и Ефимушка!

Но так как поиски Ефимушки не были единственной целью экспедиции, то ребята сильно не огорчились.

– Смотри-ка, и здесь черепа! – ткнул Андрей ногой белевшие среди углей кости. – Вероятно, этот пожар скрыл чье-то преступление.

– В лесах это сплошь и рядом. Позарится лихой человек на скитское добро. Много ли старикам надо? В два счета. А потом лови в этих дебрях.

Пока они осторожно подкрадывались к скиту, осматривали пожарище, быстро спустились июльские сумерки. Но, занятые скитом, они не обратили на это внимания. Заглянули и в стайку. Это было чистое, сухое помещение, до половины набитое сеном.

Усталый до последней степени Гришук сразу растянулся на готовой постели.

– Ох, чудесно! – почти простонал он. – Ноги так и ноют.

Андрей молча присел.

– Вот что, Андрюха, ведь ночь. Куда же мы пойдем?

– Верно, – встревожился и Андрей.

Посоветовавшись, они решили, что идти ночью в лесу было бы небезопасно, что лучше заночевать здесь.

Они крепко задвинули дверь на деревянный болт и едва растянулись на сене – уснули как мертвые.

VI. Сохатый

Проснулись они от оглушительного:

– Кар-р! Кар-р! Кар-р!

Крак аккуратно поднимал каждое утро экспедицию вместе с солнцем. Ребята ничего не имели бы против, если бы их живой будильник иногда и запаздывал на часок-другой. Но он отличался в этом отношении большой пунктуальностью. Он требовал свою порцию немедленно по пробуждении и орал до тех пор, пока его не удовлетворяли. Если ребята долго не просыпались, он подходил к Гришуку, садился ему на голову и кричал над ним самым неистовым образом.

– Вот взяли птичку божию! – сердился Федька.

Надо сказать, что Крак не удовлетворялся, если хлеб оставляли ему с вечера. Он до него не дотрагивался, требуя, чтобы хлеб спустили ему в раскрытый рот, как это делали в гнезде.

– Приучайся, братец, есть по-человечески, – ворчал Гришук, стоя с заспанным лицом около вороненка. – Что, я тебе мама, что ли?

Пока происходила кормежка, сон у ребят уже проходил. Хоть ругались, но вставали. Больше всех возмущался Федька.

– Две вещи ненавижу на свете, – сердито бормотал он утрами, – Ефимушку и Крака. Они отравляют мне существование.

– Хоть бы ты здесь помолчал, глупырь, – ласково ругался Гришук, спуская хлеб в рот питомца, заметно выросшего за эти дни. – А знаешь, – сказал он Андрею, – он уже начинает больно пощипывать. Рука покраснела. – Гришук показал покрасневшую кожу на том месте, где ущипнул Крак.

– Они быстро растут. К зиме Крак будет совсем взрослой птицей.

– Никогда в жизни так не спал, – зевал Гришук, посадив Крака и начиная одеваться.

– Я тоже, – признался Андрей.

– Знаешь, мы уже десять дней ноги ломаем по лесу. Надо бы здесь передышку сделать денька три.

– Согласен. Кстати поохотимся. Теперь пороху довольно. Сохатого бы, а? Охотничьего билета здесь требовать некому.

Спрятав часть груза под сено в стайке, они налегке направились к назначенному месту – скале над озером.

Скоро они услыхали близкий выстрел. Подумали, что Федька и Тошка, встревожившись их отсутствием и предположив, что они заблудились, сигнализируют им выстрелом.

Но после долгого промежутка раздались снова подряд два глухих выстрела. Очевидно, это не был сигнал.

– Бежим! – прошептал Андрей. – Мне кажется, они в опасности.

Ребята бежали что есть мочи. Но бежать было нелегко. Ноги то утопали во мху, то скользили по хвое, кустарник хлестал по лицу, цепляясь за платье. Хорошо, что груз и Крака они оставили в стайке.

К счастью, расстояние было не так велико.

– Андрюха! – задыхаясь, крикнул вполголоса Гришук. – Стой! Не шуми! Надо подкрасться.

Андрей кивнул головой. Стараясь не шуметь, начали подкрадываться. Они были почти у скалы, когда Андрей, шедший впереди, вдруг схватился за ружье. Гришук понял, что он что-то увидел, и сделал то же самое. Оба враз присели. В это мгновение до них донесся какой-то шум наподобие храпа.

Сердце у них замерло, когда, раздвинув кустарник, они всмотрелись.

Около громадной лиственницы стоял гигант-сохатый, тяжело дыша, с горевшими яростью глазами. Копытом он взрывал землю. Шум, похожий на храп, был его дыханием. Он бил ветвистыми рогами лиственницу, точно там спрятался его враг.

Враг у него, несомненно, был, потому что бок его и грудь были залиты кровью. Гришук нагнулся, чтобы спросить, кто же его ранил, но Андрей, бледный, прошептал:

– На ветках Федька!

– Смотри! – почти крикнул Гришук. – Он сейчас упадет прямо на рога.