Светорада Янтарная

Просмотрев счета, Светорада стала обсуждать, что приготовить на ужин. Она любила фантазировать на кулинарные темы, и в этот раз ей пришла охота приготовить новый соус из молока, яичных желтков, сахара, соли и петрушки с добавлением корицы, имбиря и… О, неужели в доме совсем нет шафрана? Нет, не следует никого посылать, и Светорада жестом остановила уже кинувшегося к выходу толстого управляющего. Ей самой хочется прогуляться по городу и сделать кое– какие покупки.

Это было важное дело – выход в город. Жителям Константинополя всегда полагалось выставлять себя с лучшей стороны, подчеркивая свое превосходство как друг перед другом, так и перед многочисленными приезжими. Поэтому Дорофея буквально извелась, решая, что ее госпоже надеть для прогулки. Несколько нарядов княжны, предназначенных для особых случаев, были просто ослепительны – парчовые, из струящегося аксамита,[52] из знаменитого византийского шелка, густо вытканного замысловатыми узорами. Но были у нее и более простые одежды – из тонкого хлопка, однотонного шелка, мягкой шерсти. В тот день, посоветовавшись с Дорофеей, Светорада нарядилась в длинную столу из бледно– желтого шелка с затканным птицами подолом, закуталась в легкий гиматий[53] шафранового цвета, один конец которого набросила на голову, как вуаль, а сверху надела украшенный мелким янтарем обруч. Волосы она собрала в низкий узел из замысловато сплетенных кольцами кос. Ну и украшения. Без них ромейские матроны не выходили даже в баню. Поэтому Светорада надела на шею плотное янтарное ожерелье, некогда приобретенное в Херсонесе, а в уши вдела золотые серьги в виде крестов на подвесках. И наконец, обулась в узкие башмачки на мягкой подошве с вышитыми на носках золотистыми крестиками.

Для прогулок по городу Ипатий приобрел для своей княжны специальные позолоченные носилки, но молодая женщина с ее неуемной энергией, вместо того чтобы возлежать на подушках, частенько предпочитала пройтись пешком. Носилки – это для особых случаев: выезд на службу в храм Святой Софии, поездка за город или в бани, ну и, конечно же, посещение ипподрома в дни больших гонок. Ипподром располагался достаточно далеко от их дома, и шум игрищ им не досаждал, однако из окон особняка была видна огромная, возвышавшаяся над жилыми постройками города гора, богато украшенная мраморными арками и статуями.

В конце концов со сборами было покончено и Светорада в сопровождении Дорофеи, пары служанок и верного охранника Силы вышла на улицы столицы мира.

Константинополь всегда поражал. Светорада бывала и в иных странах, видела другие города, но все еще помнила тот трепет, который она ощутила, попав сюда впервые. Воистину ромеям было чем гордиться: огромные площади, украшенные позолоченными изваяниями на высоких столбах, триумфальные арки с бронзовыми квадригами наверху, широкие улицы, мощенные мрамором и мозаикой, где рядом с одетыми в шелка и парчу вельможами толпились безобразные нищие, роскошные портики дорогих лавок и богатых мастерских, колоннады вдоль домов, многочисленные статуи совершенной работы, фонтаны в водоемах, поражающие воображение прекрасные храмы, величественные, облицованные мрамором дворцы с золочеными крышами, украшенные барельефами и окруженные великолепными садами. Многоэтажные дома со светлыми, пастельных тонов фасадами и окнами, обрамленными архивольтами;[54] их мощные двери украшались металлическими накладками. Огромное количество рынков, где каждую лавку в качестве подпор украшали колонны, где зазывалы окликали прохожих и где можно было приобрести все, что угодно, – от простого ячменного хлеба до одежд из драгоценного шелка и багдадских узорчатых ковров. И наконец, величественно плывший над городом купол Святой Софии…

Светорада вышла на широко раскинувшийся между строений знаменитый форум Константина. Эта площадь, имевшая овальную форму, была украшена мозаикой и окружена арочной колоннадой. На самом видном месте возвышалась восьмиугольная базилика церкви Богородицы, вокруг которой шла оживленная торговля свечников, продавцов ладана, благовоний и пряных специй. Здесь Светорада приобрела желаемые пряности, потом задержалась в лавке свечника и купила у него высокие витые свечи белого и розового цвета, которые служанка положила в корзину. Под соседним портиком княжна купила немного благовоний у арабского купца, причем пришлось поторговаться – не столько от жадности, сколько по обычаю: арабские торговцы почти всегда завышали цену, и сбивать ее считалось едва ли не обрядом.

В этой торговой кипучей толчее так и тянуло что– нибудь купить для собственного удовольствия. Поэтому Светорада не удержалась, чтобы не войти в лавку меховщика, взглянула на связки темно– золотистого соболя и куницы, огладила пушистый лисий мех. Купец всячески обхаживал нарядную покупательницу:

– Сейчас хоть и жарко, красавица, но за теплом всегда грядет холод, а цены ныне, после того как купцы– русы навезли столько отменного товара, самые умеренные. Но когда русы уедут, цены обязательно поднимутся. И произойдет это, если учитывать нелады русов с эпархом,[55] весьма скоро. Так что не скупись.

Светорада почти не слушала его, поигрывая шелковистой шкуркой соболя. Меха из Руси всегда высоко ценились в Царьграде. А летом тут и впрямь можно было встретить приплывших из ее далекой родины торговцев. Это всегда волновало молодую женщину. Встретить своих, узнать вести с Руси… просто заговорить на родном языке… Светорада почувствовала, как заныло в душе. Молча вышла, не дослушав, что говорил торговец о ссоре русов с градоначальником.

Едва она прошла мимо гигантской бронзовой статуи языческой Геры, стоявшей на выходе с форума, как к ней привязался нахальный юродивый.

– Дай обол,[56] девка, тогда я замолю твой грех! – не то канючил, не то требовал он. – Блуд– то морской волной не смоешь, его отмолить надо.

Светорада хотела обойти убогого, но он прыгал рядом, скалился гнилыми зубами, да и воняло от него ужасно. К полоумным и на Руси было некое снисхождение, но в Константинополе, где к ним относились с религиозным почтением, и юродивые вели себя почти вызывающе. Обидеть такого наглеца считалось непозволительным, их терпели, к их разглагольствованиям прислушивались. Светорада замерла, слушая, как этот грязный бродяга говорит ей о блуде и морской волне… Поэтому, когда Сила уже хотел отпихнуть юродивого, княжна сдержала своего огромного древлянина, велев подать нищему монету. Тот довольно засмеялся:

– Так– так, добрым и Бог помогает. Вот только каждому надо помнить о Всевышнем. Ведь он единственный знает о всех тайных грехах.

Сила даже сплюнул от досады, что ему не разрешили наказать этого вонючего наглеца, а Светорада быстро поспешила прочь, в сторону Месы.

Меса была главной и самой роскошной улицей Константинополя. Неправдоподобно широкая среди храмов и дворцов, бурлящая многочисленной толпой магистраль устремлялась с востока на запад, от площади Августиона, через форумы Константина и Феодосия и дальше разветвлялась на два одинаковых бульвара, один из которых протянулся на юго– запад, к парадным Золотым воротам, а другой – на север, к воротам Харисия. И вдоль всей Месы стояли колоннады, статуи и прекрасные здания, били высокие фонтаны. В этот знойный августовский день горожане Царьграда не сидели дома – они гуляли под портиками[57] или собирались у храмов, заходили под колонны, где можно было выпить бокал вина, обменяться новостями с друзьями, поглазеть на прохожих. Порой мимо проезжали всадники в роскошных одеждах, шли отряды веститоров в блестящих доспехах, сильные рабы несли носилки, в которых с важным видом возлежали или сидели, словно изваяния, знатные патрикии.

Впереди на Месе показалась монументальная арка Феодосия с тремя проходами овальной формы: центральный – для колесниц и телег, боковые – для прохожих. И все равно здесь было скученно. Трое носилок загородили центральный проход: носильщики знатного сановника, сидевшего на кресле и державшего у груди лохматую собачку в бирюзовом ошейнике, стремились пройти первыми, а рядом, чуть ли не сталкиваясь с ними, протискивались с позолоченными паланкинами рабы, которые несли двух матрон, переговаривавшихся на ходу и нимало не заботившихся о том, что их ощутимо потряхивает, а слуги едва не лягают друг друга.

Светорада заметила Дорофее:

– Вот, а ты пеняла мне, что я хожу пешком, вместо того чтобы возлежать на носилках. Милая Дорофея, когда вы, ромеи, поймете, что все решают наша воля и желание, а не принятые традиции?

– Все надо делать как должно! – строго и назидательно произнесла ее наставница.

Но Светорада только смеялась в ответ:

– Что нам должно – это как поглядеть. Ведь если сам император Лев порой любит переодетым побродить по своей столице, разве его подданные не должны делать то же самое?

Дорофея предпочла промолчать. Что ж, Лев Философ был мудрым правителем, хотя и со своими странностями. Всему городу был известен случай, когда божественный базилевс вдруг решил вечером погулять переодетым по городским улицам, задержался допоздна и ночные обходчики, приняв его за бродягу, отправили светлейшую особу под надзор в одну из тюрем. Правда, там скоро разобрались, кто им попался, и базилевса освободили со всевозможными извинениями. Тем не менее в подражание божественному императору в Константинополе многие знатные особы стали предпочитать пешие прогулки. Дорофея не понимала этой прихоти, но принимала. Да и госпожа уже не была той восторженной девочкой, которая расспрашивала Дорофею об обычаях Византии. Она прижилась тут, стала почти патрикией, умеющей так вести себя с людьми, что ей кланялись и даже начинали подражать. А препозит Зенон как– то заметил, что, стремясь выглядеть не хуже красавицы Янтарной, жена проэдра Анимаиса стала покупать янтарь, способствуя распространению этой моды при дворе. И Дорофея с невольным уважением поглядела на свою госпожу, которой стремились подражать даже обитательницы ослепительного Палатия.

Светорада наверняка бы удивилась, узнав, что думает о ней ее ворчливая наставница. Но княжна сейчас была занята разглядыванием обновленной статуи Теодориха Великого. Бывший император был изображен сидящим на коне, с поднятой вверх правой рукой и с державой в левой. Смотрелось красиво и нарядно, хотя именно тут, на площади Феодосия, шли торги скотом, ощущался его запах, а с другой стороны форума доносились мучительные стоны очередного казнимого преступника. Светораде со слугами пришлось пробиваться сквозь толпу зевак, пришедших поглядеть на очередную экзекуцию. И тут же, на другой стороне площади, веселили зевак бродячие комедианты, а еще собирались философы, чтобы подискутировать по поводу догмата святой Троицы. Да, Константинополь, всегда переполненный людьми, представлял собой своеобразный людской муравейник с полумиллионом жителей – их здесь было так много, как ни в одном другом городе. И это не считая приезжих – арабов в чалмах, латинян в узких штанах и коротких накидках, длинноусых болгар в меховых шапках, евреев с пейсами, смуглых азиатов, воинственных кавказцев и множества иного люда, которого манили блеск и деловая суета столицы мира.

Светорада оглянулась на возвышавшиеся над строениями огромные арки акведука Валента, питавшие город водой. Благодаря водоснабжению в столице было много фонтанов, вода поступала в дома по трубам и обеспечивала работу канализации. Улицы полагалось убирать. Правда, канализационные отверстия были не везде: когда женщины приблизились к портовому кварталу у Золотого Рога, им пришлось переступать через кучи мусора, дома здесь не походили на дворцы, да и обитатели – портовые рабочие, грузчики, проститутки, моряки – выглядели далеко не презентабельно. Но у самого порта стояли мощные стены, защищавшие столицу, на башнях несли службу военные в блестящих шлемах, а большая гавань залива была запружена судами, мачты которых напоминали густой лес. Здесь, как всегда, царила не прекращавшаяся во время судоходства суета. По сходням вносили грузы, капитаны проверяли товары на судах, сновали лодчонки с пассажирами.

Светорада быстро определила, где находится прибывший из Херсонеса корабль, даже понаблюдала за его разгрузкой. Дорофее не нравилось в порту, ей претили дерзкие взгляды и шутки моряков. Вскоре она стала просить Светораду уйти отсюда, ныла, что уже проголодалась. Чтобы успокоить наставницу, княжна дала знак Силе, и тот купил для нее жареных каштанов, которые готовили тут на противнях монахи из соседней обители. Их поливали медом или оливковым маслом, как было принято в Константинополе, однако древлянин Сила не представлял себе, как можно есть такую гадость.

– Вот если бы маслицем умастить душистую краюху хлеба, – мечтательно произнес он, – а еще чуток присолить, да с лучком зеленым. Мммм… – Он даже прикрыл от удовольствия глаза.

Светорада тут же подхватила его мысль: мол, если хлеб такой пышный и душистый, как на Руси пекут, да с трещинками на корочке, а не как эти плоские сухие лепешки, какие тут продают, то… Они поговорили по– русски, затем понимающе переглянулись и кивнули друг другу – госпожа и ее охранник– раб. Оба поняли, что думают об одном и том же.

Светорада повернулась к Дорофее и сказала, что отпускает служанок с покупками домой, а они с Силой наймут в порту лодку и отправятся за город, в предместье Святого Маманта, где обычно селились прибывшие из Руси гости. Однако Дорофея неожиданно встрепенулась и тоже выразила желание отправиться с ними.

– За корчмарем Фокой соскучилась, не иначе, – хитро усмехнувшись, заметил Сила.

Светорада улыбнулась, видя, как просияло смуглое личико ее солидной наставницы. Этот русский Фока, содержавший довольно приличную корчму в предместье Святого Маманта, давно жил в Константинополе. Он стал настоящим византийцем, но не порывал связей с земляками. Свое славянское имя он давно забыл, и все в городе называли его христианским именем Фока. Корчмарь умел ладить со всяким, а строгую Дорофею обхаживал в столь игриво– веселой манере, что почтенная матрона, кажется, немного влюбилась в него. Она никогда не пеняла госпоже, когда у той вдруг возникало желание отправиться в предместье, где селились русы. А такое бывало не единожды. Светораду, привыкшую к роскошной жизни, вдруг обуревала тоска по своим, начинали мучить воспоминания о прошлой жизни, о ее прекрасной былой любви… Тогда ей хотелось услышать славянскую речь, побывать среди русов, наконец, просто отведать стряпню русской кухни, какую специально готовили в корчме у Фоки для русских гостей.

Небольшое парусное суденышко быстро довезло троих пассажиров до предместья за огибавшую город с суши стену Феодосия.[58] Отсюда дорога вела мимо Влахернского дворца в сторону монастыря Святого Маманта. Так же называлось и все предместье – в честь святого и одноименного старого загородного дворца императоров. Здесь можно было услышать славянскую речь, увидеть светлобородых витязей с Руси, и Светораде по мере приближения к предместью даже казалось, что она уже ощущает запах свежеиспеченного ржаного хлеба. Они пошли по предместью, которое русские торговые гости ласково называли «У мамы».

Глава 4

– Я хочу хлеба, Фока! – сказала Светорада, усаживаясь за столик во внутреннем дворе корчмы. – Понимаешь, нашего русского хлеба. А еще я хочу темного пенного квасу!

Княжна огляделась: по периметру внутреннего двора стояли выбеленные строения, а вдоль них – деревянные галереи на подпорах с уводящими на второй этаж лестницами, откуда видны двери в комнаты для постояльцев. Корчма Фоки не простое питейное заведение, а эргастирий – так называли в Константинополе гостиницы. Но главное все же – это дворик, куда можно зайти любому, чтобы выпить, перекусить, поделиться новостями. Благодаря тому, что дворик укрыт навесом из густо переплетенной лозы, которая дает прохладу и полумрак, здесь довольно уютно. Премилая корчма. Или, по– ромейски, эргастирий.

Корчмарь Фока, явившись с тряпкой, самолично вытер перед посетительницей столешницу. Был он крепенький, толстенький, с коротко, по– ромейски, подрезанной челкой, но широкой белокурой бородой, как у русов. В лице его было нечто хитроватое, а уж как лукаво он подмигнул зардевшейся Дорофее!.. И при этом скороговоркой обратился к Светораде:

– Как же, как же, самая свежая выпечка, ароматная, тепленькая еще. А от кваса из погребов аж зубы ломит. Если пожелаете, есть еще вареники с творогом и сметаной, которые ну так и просятся в рот.

Но это уже к Силе, который просто сопел от удовольствия, предвкушая, что ему дадут эти «уши», как он называл любимое на Днепре славянское блюдо.

– А вам, может, еще и кашу с молоком подать? – тут же справился у Светорады корчмарь. – Гречневую, рассыпчатую, с маслом и медом.

Умелый делец Фока понимал, кто из этой троицы главный и кому прежде всего следует угодить. Он знал в Константинополе нескольких славянских красавиц, весьма неплохо устроившихся под благословенным небом Константинополя. Ведь иную русскую деву могли и в цепях привезти, чтобы выставить на рынке рабов, а потом, глядишь, она уже в шелках разгуливает. Славянские красавицы тут ценились, к ним относились, как к достойной драгоценности, и девы начинали важничать, выглядели вполне довольными. И все равно, бывало, то одна, то иная зайдет в предместье Святого Маманта, в корчму Фоки. Некоторые выспрашивали новости у русских торговых гостей, другие пытались весточку отправить, но чаще просто приходили отведать привычной стряпни да перемолвиться словечком на родном языке. Иные даже сами начинали делиться своей историей – кто с грустью, а кто и похваляясь. Но только не эта красавица Янтарная. Фока давно выведал, под чьим покровительством эта молодка живет в Царьграде, но сама она ничего не рассказывала о себе. А он и не докучал. Расплачиваются с ним щедро – большего и не надо.

Когда мальчик– слуга поставил перед княжной миску с горячей кашей, она только ахнула. Гречневая! Как же давно она ее не едала! Вкуснотища да и только!

Через какое– то время Светорада отметила про себя, что Фока не подсел к ним за столик, как обычно, не попытался завести веселую беседу, шутливо затрагивая при этом Дорофею. Сейчас он все больше крутился рядом с какими– то русами, выглядел озабоченным. Ну и на нежные улыбки Дорофеи никак не реагировал. Наставница даже засопела, разочарованная подобным невниманием, сидела, размешивая в миске кашу с молоком. Отчего– то молоко не считалось у ромеев лакомством. Молоко – это продукт для изготовления масла и сыра, ну и еще для сыворотки или косметических средств, а вот сам продукт в чистом виде они не больно жаловали.

Фока по– прежнему избегал их. Суетился, выходил куда– то, поднимался на второй этаж, а затем опять спускался во дворик корчмы и подсаживался к группе гостей– купцов, кои сидели за длинным столом под одной из лестниц и о чем– то негромко переговаривались. Светорада присмотрелась к этим русам. Они выглядели как обычные гости с Руси – бородатые, в вышитых рубахах. С ними были варяги, которых часто нанимали для охраны купцов в дороге. Но в этот раз Светорада обратила внимание, что среди приезжих сидела баба, вернее девка, но не из тех разбитных служанок, к чьим услугам за плату порой прибегали приезжие, а вполне достойная девица, даже красивая: высокая, румяная, большеглазая, с длинной русой косой на плече. Славянка по виду, да и ее светлая рубаха с вышивкой на предплечьях тоже была не местного кроя, как и темная запашная юбка на бедрах. Колоритная особа, может, только на придирчивый вкус Светорады несколько крупновата. А подле нее сидел варяг, лицо которого показалось Светораде знакомым. Как же, видела его и ранее в эргастирии Фоки, когда сюда прибывали торговцы с Руси. Да и не признать такого было трудно: рослый, как все скандинавы, с медно– рыжими косами вдоль лица и длинными усами, обрамлявшими крепкий подбородок. Заметный мужчина, особенно среди смуглых невысоких ромеев, к тому же по– своему привлекательный. Одет богато, хотя весь его облик, как и меч у бедра, свидетельствовал, что это скорее воин, а не принарядившийся щеголь, который облачился в яркие византийские одежды. Светорада даже вспомнила, что его зовут Фарлаф, что он любит погулять, пошуметь, но впервые видела его таким сосредоточенным и мрачным. Сейчас вокруг Фарлафа собрались почти все славянские постояльцы Фоки. Они о чем– то разговаривали, а он молчал, крепко обнимая за плечи свою грустную подругу.

Вообще– то, Светорада уже привыкла, что с ее приходом в корчму Фоки славянские постояльцы больше внимания уделяют ей, смотрят восхищенно, порой и пообщаться стремятся. Однако, как она поняла, сегодня этим купцам было не до нее. Вон даже Фоку втянули в свои дела, и он, что– то поясняя им, даже кулаком по лбу постучал, будто дивясь их непонятливости. Светорада услышала, как Фока произнес в разговоре имя цареградского эпарха – Юстина Маны. Мана, прозвище эпарха, означало «рука», а среди торговцев скорее «лапа». Уж больно любил этот чиновник, чтобы несли ему подачки, взятки брал совсем бессовестно.

– Не припомните ли, – обратилась Светорада к своим спутникам, – что говорил нам меховщик на форуме Константина о неладах русов с эпархом?

Сила сразу понял, что от него требуется вызнать новости для госпожи. Поднялся, вытирая сметану с усов, с сожалением взглянул на опустевшую миску из– под вареников и покорно пошел к собравшимся, подсел, стал слушать. На него сперва косились неприветливо, но, узнав в нем славянина, успокоились. Один сухонький мужичонка, задиристо вскидывая куцую бороденку, даже теребил Силу за рукав, что– то доказывал ему. А там и Фока присоединился к русу, а потом, глянув в сторону, где сидела Светорада, что– то шепнул собравшимся, и все уставились на нее.

Дорофея заерзала на месте.

– Хотя я и нахожу Фоку вполне достойным человеком, но эти варвары, с которыми он водит дружбу… Просто оторопь берет. А еще вы заметили, милая Ксантия, сколько вооруженных людей нынче в предместье Святого Маманта и какая тут суета?

Надо же, Дорофея и та углядела, а Светорада все грезит. А о чем? О Тритоне пригожем, а может, как всегда, когда бывала здесь, вспомнила своего первого мужа Стемку Стрелка – Стемида, Стему, Стемушку… Он ведь когда– то мечтал поплыть с варягами в дальние пределы. Но не сложилось. Погиб от хазарской стрелы.[59]

Светорада вздохнула. Воспоминания о Стеме всегда отзывались в ее душе пронзительной болью. Но тут она отвлеклась, заметив, как Сила вместе с корчмарем Фокой направились в ее сторону.

– Фока знает, что ты живешь с патрикием Ипатием, – подсаживаясь, молвил Сила. – Ипатий– то при дворе вращается, так, может, он и подсобит тут маленько, если ты его попросишь…

Ох, как же не любила Светорада вмешиваться в служебные дела Ипатия! Да к тому же не все гладко у него при дворе, недаром Зенон волновался. Но, разумеется, она ничего не стала говорить, просто выдержала паузу, не сводя с них глаз. Молчать она научилась красноречиво. И Фока, поерзав на месте, стал объяснять княжне, в чем, собственно, дело.

Начал он издалека. Рассказал про торговых гостей с Руси, среди которых были купцы из Чернигова, Киева, далекого Новгорода. Охранников они обычно набирали из варягов, которые славились и как умельцы водить корабли, и как отважные воины. Вот рыжий ярл[60] Фарлаф и был нанят охранником в нынешнем караване торговых гостей. Богатый привел караван, много чего русы привезли в столицу мира: меха, воск, мед, янтарь и моржовую кость. Рабов тоже привезли. Все это был хороший товар, да и в пути все сложилось удачно: пока плыли сюда, как это обычно бывает, тоже промышляли – где охотой, а где и набегом. У истоков Днепра они совершили наскок на град тиверцев,[61] лихо и яро напали, много пленников взяли, присоединив их к своему живому товару. И среди тиверских пленников оказалась эта девка Голуба. Ее Фарлаф добыл и, как полагается, рассчитывал за такую красу немало серебра получить в Царьграде. Только уж больно строптивая оказалась пленница, и по пути Фарлаф принялся усмирять ее… Однако доусмирялся так, что по прибытии в Царьград сам околдованным оказался, просто голову от своей Голубы потерял. И все же выставил полонянку на невольничьем рынке в Ставрионе. Однако цену за нее такую заломил, что хоть ромеи и присматривались к красивой тиверке, но купить никто не решился. Фарлаф же запил сильно. Почитай, больше двух недель пил, пьяный ругался со всеми, а то и в драку лез, даже связывать его приходилось. А как потом проспался да узнал, что его Голубу еще не купили, так и кинулся на рынок, забрал ее. Но тут сам глава русских купцов, киевский боярин Фост, стал уговаривать Фарлафа вернуть девушку на торги. Этот Фост, тоже не единожды бывавший в Царьграде, знал, что по обычаю местный градоначальник Юстин Мана отбирает себе часть дани товаром. На этот раз Юстин указал в числе прочего на красивую рабыню Фарлафа. Ее уже и собирать стали, когда Фарлаф вдруг опомнился и забрал любимую. Эпарху за нее предложили другой подходящий дар. И вот тут нашла коса на камень: заносчивый Юстин вдруг разобиделся и начал делать гадости купцам с Руси.

Какие это могли быть гадости, Светорада вполне представляла. Власть эпарха в Константинополе была огромной, и все законы были на его стороне. По предписанным указаниям прибывшие купцы, имущество которых старательно описывалось нотариями эпарха, должны были распродать весь товар на рынках столицы в положенный срок, заранее оговоренный. Но больше этого срока купцам оставаться в Царьграде не разрешалось – в противном случае им грозила конфискация оставшихся товаров и бесцеремонная высылка. И так уж постарался сделать Юстин, что русы, несмотря на заинтересованность местных торговцев, мало что успели продать из привезенного. Их то на торги не пускали неделями, то такой налог с продажи вводили, что торговля превращалась в сплошное разорение. Вот и вышло, что поход их получился убыточным. Срок уже истекал, но задержаться в Константинополе русы не имели права, поскольку могли лишиться последнего товара.

– Сегодня боярин Фост, глава купцов, со своим сыном Мстиславом и толмачом витязем Рулавом отправились на прием к эпарху в надежде умилостивить его и позволить побыть еще какое– то время сверх положенного. Ну и девку ему обещают отдать, хотя Фарлаф и клянется, что не откажется от милой. Но его, почитай, уже уговорили, – рассказывал Фока. – Однако теперь, даже если Фарлаф и отдаст свою любушку, еще неизвестно, чем завершатся переговоры с Юстином Маной. Другое дело, если бы кто повыше повлиял на эпарха, а? – Фока хитро прищурился и посмотрел на Светораду.

Княжна задумчиво теребила сережку с подвеской– крестиком. Почти кокетливое движение, если бы не серьезность того, что она говорила. А говорила она, что ее Ипатий вряд ли сможет сейчас помочь русам. И не потому, что патрикий не обладал достаточным влиянием, просто в городские дела эпарха даже базилевс не считает нужным вмешиваться. Эпарх почти неприкасаем, с него и взятки гладки. Но с другой стороны, Византия заинтересована в хороших отношениях с прибывающими купцами, и в Царьграде их обычно доброжелательно встречают, поскольку от них в известной степени зависят доходы и выгоды, получаемые немалым числом жителей столицы. Другое дело, что русы не считались в Византии цивилизованным народом, скорее варварами. И все же меха и янтарь сюда привозили именно они, да и светлокожие славянские рабы тут всегда в цене. Поэтому Светорада пообещала замолвить своему покровителю слово, так как у того брат служит препозитом в Палатии. Но возможно, для этого им придется дать препозиту Зенону хорошую взятку, чтобы он сообщил базилевсу о самоуправстве Юстина Маны.

Поговорив с собравшимися вокруг нее русами (даже заплаканная Голуба подошла со своим Фарлафом и слушала), княжна была несколько обескуражена, когда узнала, что все это надо сделать за каких– то пару дней! Вот это да! А ведь Светорада даже не была уверена, что Ипатий к этому времени вернется домой со службы из Священного Палатия.

Неожиданно их беседа была прервана шумом и криками. Во дворик эргастирия вбежали взволнованные русы.

– Наших бьют! Уже и кровушку пустили!

Ух, как же это сообщение взбудоражило русов! Вмиг все повскакивали со своих мест, загомонили, причем из верхних жилых помещений тоже стали спускаться по лестницам русы, что– то спрашивали, даже хватались за оружие. Предусмотрительный Фока показывал всем на выход.

– Не хватало еще, чтобы и мое заведение затронула их свара, – ворчал, наблюдая, как люди теснятся возле узкого выхода из дворика эргастирия.

– А много ли сейчас русов в Царьграде? – осведомилась Светорада, на что получила ответ: ромеев все равно больше. Неизвестно, что хотел сказать этим Фока, но тут и Сила неожиданно решил присоединиться к своим. И не важно, что на Руси его племя было примученным Олегом Вещим к союзу с Русью. Тут, на чужбине, все они были единым народом.

Взволнованная, ничего не понимающая Дорофея спрашивала, что случилось, когда Светорада увидела, как во дворик вбежал заплаканный длиннобородый человек. Княжна и раньше встречала его тут, знала, что это боярин Фост, который уже не единожды приводил торговые суда в Царьград. Сегодня он возглавил делегацию просителей– русов к эпарху. И вот вернулся – в разорванной одежде, без шапки, со слезами на глазах.

– Убили! – рыдал Фост, почти повиснув на руках Фоки. – Мстислава, сына моего, убили собаки проклятые!

Только через какое– то время, напоив Фоста водой и расспросив, Фока выяснил, что приключилось у эпарха. Как оказалось, ничего хорошего. Эпарх согласился принять русских купцов, однако держался с ними неуважительно, слушать ничего не пожелал, даже говорил оскорбительные слова, грозился выслать всех из Константинополя без товара. Вот Мстислав, горячая головушка, и двинул ему в зубы. Ах, не уследил отец, не сдержал парня!.. Но уж как наболело это самоуправство ромейское! И тут же кто– то из охранников эпарха выхватил клинок и полоснул Мстислава по горлу… Да и на остальных русов кинулись, хорошо, что витязь Рулав и его товарищи помогли отбиться и оттащили Фоста от мертвого сына. Так и ушли, отбиваясь, только в городской толчее сумели скрыться, но ведь эпарх все одно послал за ними равдухов,[62] чтобы те схватили нарушителей закона. До того, что ромеи сами первыми решились на смертоубийство, им и дела не было, даже не позволили унести тело Мстислава, рассказывал, задыхаясь от горя и гнева, боярин.

Дорофея, встревоженная происходящим, все тянула Светораду за рукав, умоляя уйти, но та отмахивалась, слушая сбивчивую речь боярина. Внезапно шум со стороны улицы усилился, все громче становились крики и звуки трубы, свидетельствующие о начале вооруженного столкновения.

– Уходили бы вы и в самом деле, госпожа, – заметил Фока, нервно оглаживая свою широкую белокурую бороду. – Раз до такого дошло, то может произойти что угодно. А так пройдете за моей корчмой к дороге, что ведет к воротам Ксилокерка, а там и охрана, и двуколку нанять можно. Тут же теперь опасно оставаться.

Что он имел в виду, было не совсем ясно, но перепуганная Дорофея уже увлекала госпожу прочь. Этой ромейской армянке, всю жизнь прожившей за мощными укреплениями Константинополя, было страшно представить, что может случиться здесь, среди воинственных варваров, особенно когда где– то рядом творится нечто похожее на бой. Однако Светорада знавала в своей жизни и набеги, и схватки, и даже кое– что похуже. Она не потеряла присутствия духа, спокойно последовала за Фокой в боковой проход, откуда направилась по узкой улочке в сторону ворот Ксилокерка.

Здесь, в предместье, где селились прибывавшие извне варвары, жители уже привыкли ко всякого рода заварушкам. Сейчас их дома крепко запирались и было слышно, как матери сзывают детей, как опускаются на окошках ставни. Вскоре улица опустела. Но если ромеи старались поскорее укрыться, то оказавшиеся тут на постое русы, наоборот, спешили на улицу. Многие из них были вооружены, кое– кто и щит прихватил, и все бежали в сторону, откуда доносился шум.

Светорада понимала, что волнения ее земляков в чужом граде не приведут к добру. Горстка иноземцев – славян ли, варягов ли, сопровождавших их, – это всего лишь жалкая толика того, что они могли противопоставить вооруженным силам столицы мира. И княжна с тревогой посмотрела на стену, откуда начальники городской охраны имели возможность видеть все, что происходило вокруг. Когда она заметила, что по широкой стене движется вооруженный высокими пиками отряд схолариев, то не на шутку встревожилась. Это были воины столичных отрядов, которые имели очень широкие полномочия в случае вооруженных мятежей. А мятежниками сейчас выступали как раз соотечественники княжны.

Позже Светорада уже не могла припомнить, что толкнуло ее кинуться на звуки разгоравшейся схватки. Где– то сзади отстала зовущая ее Дорофея, а Светорада уже пробиралась сквозь разбегающуюся толпу зевак туда, откуда доносился шум. Ей страшно было и подумать, что случится, если на русов нападут схоларии. И хотя здесь, в предместье, за городскими стенами, приезжие имели право носить оружие, схоларии при их многочисленности и прекрасной военной выучке могли вмиг расправиться с непокорными, осмелившимися нарушить покой столицы.

Вскоре Светорада увидела сгруппировавшихся русов… Она замерла, укрывшись в нише двери какого– то дома, и смотрела, как варяги и русы стоят стеной, кричат, отбивая выпады равдухов. Похоже, тут и впрямь не обошлось без жертв: несколько убитых русов уже лежали на открытом пространстве между возбужденными стычкой русами и преграждавшими им путь равдухами. Но и равдухи заметно испугались, хотя, в отличие от русов, все они были в броне и шлемах, с большими каплевидными щитами и направленными в сторону мятежников пиками. Однако, несмотря на вооружение, они не осмеливались нападать, выжидали. От русов исходила явная угроза: все высокие как на подбор, гораздо крупнее ромеев, разъяренные несправедливостью властей, они стремились во что бы то ни стало доказать, что не позволят себя унижать. И Светорада, понимая безрассудство своих соотечественников, все же ощутила некую гордость за них.

В это время один из русских витязей вышел вперед, стал между своими и равдухами и, подняв руку, призвал к вниманию.

– Вызовите вашего хозяина, ромеи! – начал он на довольно неплохом ромейском. – Ни нам, ни вам не нужно кровопролитие, и дело еще можно кончить миром, если ваш эпарх Юстин явится на переговоры.

Равдухи только пятились, прикрываясь щитами. Они не отвечали, смотрели из– под надвинутых на глаза шлемов.

– Да чего с ними разговаривать! – крикнул кто– то из толпы русов. – Сомнем, как былинку, и сами до их Юстина доберемся! Как же это так, сначала торговать нам не давал, а теперь еще приказал наших братьев убивать!

Словно в подтверждение этих слов, русы двинулись на затор, образованный защитниками столицы. Те медленно отступали, и это воодушевило русов. Светорада даже разглядела в толпе Голубу, неожиданно оживленную и веселую, видимо решившую, что после этого ее наверняка не сговорят для эпарха. Вот дура! Именно сейчас дела принимали такой оборот, что ради мира ее едва ли не на коленях поставят перед Юстином Маной. Ибо все равно равдухи дальше Ксилокеркских ворот Константинополя не отойдут и не пустят чужаков в город. А там уже и отряд схолариев подоспеет, начнется резня.

Светорада оглянулась на стену, где уже не было видно рядов топорщащихся остриями копий. Значит, отряд схолариев уже спустился и теперь движется сюда между домами предместья. Очень скоро русы могут оказаться в кольце между мощными щитами равдухов и копьями схолариев. А тех, кого не убьют сразу, ждет тюрьма, палач или рудники.

В какой– то миг княжна заметила среди русов своего охранника Силу. Надо же, древлянин, похоже, уже не думал, что присоединился к тем, кто, возможно, некогда воевал с его племенем. И что ему неймется, если он и в рабстве устроен почти в роскоши, о которой никогда и не помышлял в своих диких лесах? Вон какой оживленный, даже веселый. А что до этих смутьянов самой Светораде, когда ее жизнь давно налажена и спокойна?

И все же она двинулась к ним, стала пробираться среди этих грубых, теснящих ее людей. Их тут набралась добрая сотня, но этого бесконечно мало… Княжна пыталась определить, кто тут главный, пока не заметила среди них рыжую голову рослого ярла Фарлафа. Еле смогла протолкаться к нему, схватила за руку. У Фарлафа при взгляде на княжну удивленно поднялись брови, и он смотрел на нее озадаченно и подозрительно.

– Послушай меня, храбрый ясень стали,[63] – обратилась к нему Светорада на варяжском, не обращая внимания на его изумление. – Равдухи просто пытаются задержать вас, в то время как сюда движется отряд вооруженных до зубов схолариев. Вам не устоять против них, а они, поверь, никого не будут щадить. Вы ведь теперь мятежники, а с такими тут не церемонятся.

Фарлаф какое– то время соображал, даже не повернулся, когда Голуба повисла на его плече, глядя на Светораду почти с вызовом. Затем он мягко отстранил от себя свою милую и, обеспокоенно уставившись на Светораду, произнес:

– Ты мудра, яблоня пряжи,[64] если заметила это и упредила меня. Но разве у нас есть иной выход, кроме как мужественно стоять за себя до последнего?

Ох, эти варяги, которые рвутся в сечу, как в объятия возлюбленной! Светорада рассердилась на него, однако что она и впрямь могла им предложить? Вряд ли теперь дело удастся уладить без кровопролития, если только…

– Посмотри вон туда, храбрый ярл. Нет, не на равдухов, а на каменную стену в стороне от них. Там находится дворец Святого Маманта, пустующий уже несколько лет. Во дворце почти никого нет, однако его ограда может послужить вам укрытием. Конечно, равдухи вряд ли вас подпустят к нему, но если вы сообщите им, что у вас в заложницах ромейская патрикия, – она указала на себя и гордо вскинула голову, – если принудите их отступить, то сможете добраться до ворот этого дворца. Какое ни есть, но это все же убежище. Наверное, ворота дворца на запоре, но вас много, а дворец охраняет только горстка слуг. Они вам не помеха. К тому же, имея в руках заложницу, вы сможете выставлять и свои условия. Даже вытребовать, чтобы вас отпустили.

– А наши суда в портах, наш товар?

– Раньше об этом надо было думать! – сердито огрызнулась Светорада.

Фарлаф какой– то миг размышлял, потом вдруг резко подхватил ее на руки и, протискиваясь среди вопящих русов, вышел вперед, к равдухам. Там поставил Светораду перед собой, закрывшись, будто щитом.

– Если не отступите, мы этой патрикии перережем горло! – крикнул он на ромейском языке, причем для убедительности выхватил меч и приставил острие к горлу Светорады.

У нее в первый миг от страха все поплыло перед глазами. А тут еще и Сила рванулся к Фарлафу, испугавшись за госпожу, но древлянина удержали, а слышавшая весь разговор Голуба, видимо о чем– то догадавшаяся, стала торопливо объяснять древлянину, что происходит, – язык– то тиверцев и древлян схож. Однако сама Светорада, почувствовав на коже острие каленого булата, уже ни в чем не была уверена, и на лице ее застыл такой неподдельный ужас, что начальник равдухов и впрямь поверил, что дело тут неладно. Нарядно одетая женщина, скорее всего знатная византийская матрона, была не простой горожанкой, поэтому, случись с ней что, и офицер равдухов может потерять свое место.

И он дал сигнал отступить.

Фарлаф, по– прежнему удерживая у горла Светорады меч, торопливо объяснял своим людям, что им следует делать, а те передавали весть далее. И так, медленно двигаясь на стражей Константинополя, русы приблизились к широким воротам дворца Маманта. Это было довольно большое строение, окруженное каменной стеной, густо увитой плющом. Его высокие ворота были закрыты, однако русы не стали тратить на них время, а быстро, становясь на плечи один другому и хватаясь руками за плющ, взбирались на стену. А тут кто– то и лестницу уже тащил. Появившиеся было наверху немногочисленные охранники дворца поспешили сразу скрыться, сообразив, что не в силах остановить ораву отчаянных русов. И если в оставленном дворце еще могли быть слуги, то они куда– то подевались, ибо, едва оказавшись внутри, русы распахнули тяжелые створки ворот, и толпа мятежников вбежала на широкий мощеный двор, где их встретила тишина.

Во дворце Святого Маманта они оказались как раз вовремя, потому что со стороны улицы уже слышалась мощная поступь отряда схолариев. Русы теснились в воротах, торопились ворваться внутрь, толкались, видя, что ворота уже закрывают. И как только последние из них забежали во двор, створки со стуком сомкнулись и мятежники совместными усилиями задвинули брусья засовов в пазы. Удары наскочивших извне схолариев только грохоту прибавили. А Фарлаф, схватив Светораду за руку, уже тащил ее по каменной лестнице на арку, возвышавшуюся над воротами.

– У нас ваша патрикия! – крикнул он сверху, весьма непочтительно удерживая Светораду за волосы, отчего ее прическа совсем растрепалась, а сама она со страхом глядела вниз, где на них, задрав головы, смотрели воины в стальных шлемах. Фарлаф, видя замешательство ромеев, довольно рассмеялся. Но Светораде было не до смеха, когда ярл вновь грубо тряхнул ее. – Я перережу ей горло, если вы не прекратите напирать! И сообщите своему эпарху, что мы заняли ваш дворец и останемся тут, пока он не явится к нам на переговоры.

Только позже, когда схоларии отошли, Фарлаф наконец спустился с заложницей вниз, оставил ее и сказал уже совсем иным тоном:

– Ты не должна сердиться на меня за грубость, нежная береза нарядов. Ты поступила мужественно, защитив собой стольких людей. И я клянусь тебе мудрой силой Одина,[65] что, пока я жив, ни один волос не упадет с твоей головы.

Светораде хотелось верить ему. Ведь если варяг поклялся своим верховным божеством… У них вообще честь священна, их слову можно верить. Однако она все еще не могла прийти в себя и почти кинулась на грудь Силе, когда тот протиснулся к ней сквозь толпу.

– Она наша, наша, – говорил Сила, сам уже ставший своим среди этих людей. – Думаете, ромейке какой было бы до вас дело? А эта сама из подневольных.

– Ты ж говорил, что она жена их патрикия!

– Что, не слыхали, как наши девушки к патрикиям попадают?

Сила никогда раньше не интересовался судьбой Светорады. Попал в услужение к своей – и готов был нести службу. Русы знали, что их женщины по– разному оказываются в богатой Византии. Поэтому к княжне – кто из них догадывался, что она княжна? – отнеслись даже с сочувствием, начали благодарить.