Светорада Янтарная

Между тем Ипатий сказал Проклу, что, когда он покидал Таврику, там все больше говорили о некоем беспрецедентном по своей дерзости походе молодого предводителя русов на берега Хазарского моря,[36] в город Бердаа. Прокл ответил, что такой поход и впрямь имел место, причем русы захватили этот город и даже продержались в стране Арран[37] около года, отбивая атаки мусульман. Русы полностью подчинили себе город, однако их стали преследовать болезни, многие погибли, и они в конце концов взяли награбленное добро и отправились восвояси. Русы вроде бы заключили договор с Хазарией о том, что им беспрепятственно позволят вернуться через хазарские земли. Однако, когда русы возвращались с награбленной добычей, хитрые хазары напали на их поредевшие войска, и тем пришлось весьма несладко. Но все же они смогли прорваться. А их предводитель (Прокл все не мог припомнить его имя, но считал, что это, скорее всего, Игорь Киевский), вернувшись домой, не получил долгожданной славы, так как слишком много русов полегло в этом походе. И для него единственным способом вернуть расположение подданных было решение сойтись в браке с прославляемой и почитаемой на берегах Днепра Ольгой.

– Мне рассказывали, что вся их варварская столица веселилась на этом свадебном пиру, весь город представлял собой одно сплошное застолье и игрища, – закончил Прокл и мрачно поглядел на жующих и переговаривающихся под его рассказ гостей: вот, старайся для них, а им и дела нет до того, что происходит за пределами их мира.

В это время к Светораде приблизился управляющий и осведомился, не настала ли пора снова развлечь гостей?

– Сейчас иду, – ответила княжна, но еще какое– то время сидела, раздумывая о только что полученных вестях с родины.

Игорь… Он всегда желал добиться воинской славы, но постоянно проигрывал. А ведь Ольга, несмотря ни на что, так любила его! Некогда и Светорада была просватанной невестой Игоря, но сбежала перед свадебным пиром с тем, кого любила без памяти. Именно Ольга и помогла им, хотя сделала это главным образом для того, чтобы избавиться от нежелательной соперницы. Позже, когда они с Ольгой встретились вновь, на их долю выпали нелегкие испытания, сблизившие и сдружившие их. После небезызвестных событий у смоленской княжны остался сын Ольги и Игоря, маленький Глеб,[38] которого Светорада вот уже много лет называет своим сыном, не признавшись даже Ипатию, что это не ее дитя. По крайней мере Ипатий, одно время страстно хотевший, чтобы она родила ему ребенка, благодаря Глебу не попрекал ее бесплодием. Что до отца Глеба, то Ипатий никогда не спрашивал о нем… А она ничего и не говорила.

Вздохнув, Светорада извинилась перед соседками по столу и покинула их. Гости продолжали беседу, пробуя новые блюда, которые расторопные слуги подавали на стол. На сей раз это была рыба, по традиции приправленная корицей, гвоздикой, индийскими специями, грибами, уксусом, медом, виноградным соком и укропом. Запивать рыбу полагалось неразбавленным вином, терпким и ароматным, и некоторые гости заметно охмелели. Поэтому, когда звуки хора неожиданно смолкли и зазвучал бубен, к которому присоединились приятные мелодичные переливы, издаваемые арфой и кифарой,[39] они стали удивленно озираться.

Сперва улыбающиеся юные слуги посыпали мрамор пола легкими розовыми лепестками, потом на полукруглом проеме, ведущем в триклиний, откинулся занавес и в зал ровной вереницей стали входить танцовщицы. Гости оживились, а некоторые даже пьяно трясли головами, когда заметили впереди юных танцовщиц саму хозяйку поместья.

Обычно в Византии знатные ромейки не позволяют себе плясать на пирах, однако Ипатий, знавший, как дивно умеет танцевать его княжна и как она любит танцы, не посмел ей перечить, когда она выказала желание примкнуть к хороводу набранных в окрестностях девушек. Сейчас Светорада гордо и величаво шла среди них, ее золотистые глаза в обрамлении янтарных украшений ярко блестели, а движения были необычайно грациозны. К тому же танец был вполне пристоен: плясуньи едва ли показывали пирующим больше своих босых ножек, выглядывающих из– под длинных юбок.

Танцовщицы, двигаясь под звуки резкой и своеобразной музыки, то кружили тесными группками, то плавно выстраивались в одну цепочку. Светорада хорошо поработала с плясуньями, в их танце чувствовалась слаженность, одинаковые движения рук уподоблялись колыханию ячменных колосьев, а в изящных наклонах стана, когда они, соединив пальцы, проскальзывали в некоем замысловатом узоре, казалось, таилось нечто, что нельзя было назвать даже скромностью… Скорее гордостью. И только эти босые ножки, которые мелькали среди то и дело взметающихся ароматных розовых лепестков, могли смутить воображение зрителей, считавших это вызовом, напоминанием о телесности, о ее соблазнах и греховности.

Между тем величавые звуки арфы сменились более живым и быстрым ритмом, девушки сходились и расходились все быстрее, плавно кружились, на их разрумянившихся лицах сияли улыбки, а распущенные волосы словно летели вслед за ними. Они все живее двигались то в одну, то в другую сторону, пока не выстроились перед зрителями полукругом, грациозно подняв руки. Миг – и музыка смолкла, плясуньи замерли. Наступила тишина. Но лишь на миг. Потом раздались рукоплескания.

Ипатий первый встал, хлопая в ладоши, а там и Агир поднялся, и иные гости. Женщины, невольно пораженные и смущенные тем, что произошло, тоже били в ладоши, только не смели встать. Некоторые улыбались, когда девушки и госпожа Ксантия выходили из триклиния, и даже ворчливая Анимаиса заметила, что некогда в самом Палатии при второй императрице Зое исполнялись такие танцы, причем августа тоже принимала в них участие. Тем не менее Анимаиса не удержалась, чтобы не добавить ложку дегтя в мед, и сказала, что об упомянутой ею императрице Зое из рода Заутца поговаривали, будто она была бесстыжей и распущенной особой. Однако ее муж Агир со своего места громко добавил, что это не мешало Зое Заутца быть обворожительной женщиной, а император Лев любил супругу без памяти и долго ее оплакивал, когда она внезапно скончалась.

Веселый и счастливый Ипатий, откинувшись на спинку кресла, вдруг заметил, что его брат Зенон сидит с каким– то оторопелым видом.

– Что, достойный препозит, сейчас подобные развлечения не практикуются в Священном Палатии?

Зенон медленно повернул к нему свое круглое, как луна, лицо.

– Практикуются. В Палатии вообще много позволено. Однако знаешь, брат, я все время думал, кого напоминает твоя славянская возлюбленная. Сдается мне, что она похожа и ликом, и повадками на бывшую императрицу.

– А ведь и впрямь так, – поддержал Зенона сидевший с другой стороны Агир. И, помедлив, произнес: – Странно.

Позже, когда пир был окончен и гости разъехались, Ипатий увидел Зенона на опоясывающей усадьбу галерее. Евнух задумчиво смотрел на плывущую высоко в небе луну и даже не повернулся, когда Ипатий подошел и встал рядом. Какое– то время они так и стояли, глядя на озаряемое луной небо, похожее на темное вино, в которое подмешали воду. На его фоне высившиеся в саду кипарисы и тополя, тонкие и неподвижные, казались замершими стражами. Ночная роса уже принесла прохладу и прибила пыль, появились летучие мыши, стрекотали цикады.

– Ну и что ты, строгий исполнитель церемониалов, скажешь о нашем пире в Оливии? – позевывая, спросил наконец Ипатий и перекрестил рот. – Не шокирован ли ты нашими простыми сельскими нравами?

– Меня шокировало иное, – ответил препозит двора, не поворачиваясь к брату. – И слепец бы увидел, насколько ты популярен в феме Оптиматы. И все твои гости, начиная с главы сената и заканчивая вдовой Прокопией, просто преклоняются перед тобой… может, даже любят. Последнее было бы совсем неплохо, если бы ты имел репутацию верного человека в глазах священнейшего базилевса. Но он думает о тебе иначе. Считает, что ты упрямый и богатый динат,[40] сторонишься особы Льва Македонянина,[41] особенно теперь, когда мятежный Дука ищет себе союзников…

– Я верен Льву Мудрому! – Ипатий резко повернулся, так что даже звякнули драгоценные подвески его расшитого оплечья. – Беру в свидетели небо, у меня и в мыслях нет изменять светлейшему!

Но Зенон продолжил, словно и не заметил реплики брата:

– И если слухи о твоей популярности дойдут до пребывающего в Ираклии Понтийской кесаря Александра… Царственный Александр, человек недобрый и наслаждающийся интригами, легко сочинит что– нибудь такое, что скомпрометирует тебя, и ты окажешься в немилости при дворе. Поэтому я вновь прошу тебя, Ипатий, – повернулся к брату Зенон, – возвращайся как можно скорее в Константинополь, пади к ногам Льва Философа, светлейшего и Богом избранного, докажи свою верность, служа ему.

Ипатий склонился, опершись локтями о мрамор балюстрады. Он задумался о том, что недавно сообщил ему Прокл: корабль патрикия с закупленными кожами уже вышел из Херсонеса, но все– таки было бы желательно дождаться его прибытия, чтобы сообщить капитану, с кем иметь дело в Константинополе. А после этого ему уже ничто не помешает вернуться в столицу.

– Через несколько дней праздник святого Пантелеймона.[42] Мы отстоим со Светорадой в церкви монастыря литургию и начнем сборы. Тебя это устроит?

Когда Зенон согласно кивнул, Ипатий стал просить брата похлопотать при дворе о его друге, херсоните Прокле.

Глава 3

Море искрилось в солнечном свете. Большая хеландия,[43] разрезая узким носом волны Понта Эвксинского, шла на всех парусах вдоль малоазийского берега Византии.

Пригнувшись при выходе из низкой кормовой надстройки, Светорада невольно прикрыла рукой глаза от слепящего солнечного света. Только через миг она разглядела беседующего с капитаном Ипатия. У того был встревоженный вид. Он не зря зафрахтовал для переезда столь мощный корабль – слухи о волнениях в связи с мятежом Андроника Дуки беспокоили многих, ибо никто не знал, что может случиться в ближайшее время.

Светорада увидела под палубой слаженно налегавших на весла гребцов, сильные спины которых лоснились от пота. Но, тем не менее, многие из них подняли головы, заметив наверху нарядную молодую женщину в светлом, по восточной моде, тюрбане и разлетавшейся на ветру ярко– голубой легкой накидке. Лицо Светорады до самых глаз было прикрыто полупрозрачной вуалью, причем не столько от скромности – когда это красавица княжна смущалась мужских взглядов? – сколько для того, чтобы горячее солнце не сожгло кожу. Ей бы не хотелось приехать в столицу мира Константинополь загорелой, как какая– нибудь собирательница винограда.

Стоя у борта корабля, она вглядывалась в проплывавшие мимо них берега. Песчаные отмели у воды казались на солнце почти белыми. Мощные сторожевые башни из камня венчали округлые возвышенности.

К ней подошел Ипатий.

– На море все спокойно, душа моя, и вскоре мы войдем в воды Босфора. С Божьей помощью наше плавание пройдет спокойно.

Однако Ипатий все равно выглядел удрученным.

– Ты думаешь, что мятеж этого Дуки и впрямь может привести к волнениям?

Ипатий кивнул.

– Я знавал этого Андроника Дуку. Очень умный, жесткий и властный человек. Он и с базилевсом держался, как с низшим, хотя, что там говорить, император Лев порой словно напрашивается, чтобы с ним вели себя дерзко, – столько в нем неуверенности, некоего смущения, как будто вся империя держится не на его плечах, а он сам случайно оказался на троне. Из– за его робости им и помыкают все, кому угодно: то бывший тесть Заутца, то главный евнух Самона, то патриарх Николай. Вот Андроник, более способный, смелый и решительный, и возмечтал добиться трона.

– А такое возможно?

Ипатий хмыкнул.

– Такое в Византии не диво. Скажу тебе, что даже отец нынешнего императора пришел к власти, свергнув и убив своего предшественника Михаила Пьяницу.[44]

Светорада усмехнулась. Надо же, какое прозвище было у императора! Нынешний правитель Лев льстиво зовется Мудрым или Философом из– за своей учености. И все же он опасается за свой трон. А вот на Руси над всеми князьями стоит Олег по прозвищу Вещий. И хотя у Светорады остались о нем не самые приятные воспоминания, она ощутила гордость, оттого что Олег в далекой Скифии непреложный правитель. Взяв в свои умелые руки власть после смерти Рюрика, он расширил и укрепил Русь, да и вообще, правит так, что даже Игорь, сын и наследник Рюрика, не смеет противостоять ему.

В Византии же… Она молча выслушала рассказ Ипатия о том, как произошло убийство Михаила. Ипатий говорил с ней по– русски – не только потому, что не хотел, чтобы их поняли другие, но и чтобы Светораде было приятно. К тому же она – некогда легкомысленная девушка, а ныне подруга и советчица – была не из тех женщин, с которыми можно говорить лишь о нарядах, сплетнях или кухне (правда, что касается последнего, то Светорада была почти поэтом – так порой говаривал Ипатий). Светорада многое понимала из того, что происходило в Византии, вникала во все дела Ипатия. Он даже поведал ей, что когда фрахтовал в Ираклии корабль для переезда, то встретился там с самбазилевсом[45] Александром. Высокородный кесарь принял Ипатия, но держался с ним холодно и жестко. Среди окружавших самбазилевса патрикиев Ипатий видел своего сына Варду. Ипатий сразу понял, что Варда в милости у кесаря, поскольку тот улыбался молодому воину, брал его под руку, выражая свое благоволение. Ну а Варда, непримиримый к отцу, явно настроил Александра против своего родителя, что было весьма прискорбно.

Тем не менее Светорада уловила в голосе Ипатия и некую гордость. Сын все же… Хоть и непокорный.

– А Варда похож на тебя? – спросила княжна.

Ипатий потер щеку, заросшую седой щетиной. Перед возвращением в Константинополь он решил отпустить бороду, так как большинство ромеев, стремясь походить на своего правителя Льва, отказались от моды гладко брить лица. Однако Светорада находила, что Ипатию это не идет, – слишком уж старит его. Но сказать ему об этом не решилась.

– Варда стал очень хорош собой, – произнес патрикий опять– таки с гордостью. – Воинская служба явно пошла ему на пользу. Плечистый, сильный, он похож на греческое божество, как их изображают в статуях. А похож ли он на меня?.. Нет, пожалуй. По крайней мере у него такие же светлые глаза, как и у Хионии.

Светорада вдруг ощутила, как несколько раз гулко ударило сердце. И мелькнула догадка: а не ее ли это Тритон?..

Задумавшись, она отошла от Ипатия, смотрела на море. Нет, не может быть, чтобы ее случайный любовник оказался сыном Ипатия, судьба не должна так шутить с ней. Они никогда не виделись с Вардой, но княжна была наслышана, как грубо и непочтительно он отзывается о сожительнице отца. А тот, из моря, был так ласков… Нет и нет – она не желала верить, что хамоватый Варда и ее ласковый любовник одно и то же лицо!

Светорада вспомнила, как еще несколько раз ездила купаться на морское побережье под скалами у Пантелеймоновского монастыря. И каждый раз Тритон поджидал ее там. Они плавали в волнах, дурачились, смеялись, целовались, предавались любви… Ах, как это было похоже на любовь… Их безудержная, сводящая с ума страсть… Тритон, очень умелый любовник, обладал неистощимой фантазией, он был ласковым и неутомимым. Что он вытворял с ней! И какое это было восхитительное бесстыдное безумие!.. Тритон всегда говорил, что его наяда дарит ему почти забытые ощущения желания и нежности. Но кроме как о своей страсти, они ни о чем больше не говорили, словно понимали, что это может разрушить дивное очарование их свиданий. И хотя Светораде было любопытно узнать, кто ее таинственный любовник, сам Тритон как будто стремился остаться неузнанным.

– Пусть я буду для тебя просто подарком моря, – сказал он в их последнюю встречу.

Последнюю… Ибо когда Светорада в очередной раз приехала к морю, Тритон не явился на свидание… Она и не ожидала, что это настолько расстроит ее. Поэтому приходила в условленное место еще несколько раз, ждала, всматривалась в скалистое побережье. Ей было обидно, что любовник оставил ее… иначе это и не назовешь. Его неожиданное исчезновение задевало самолюбие признанной красавицы и привносило в ее жизнь некий отголосок одиночества. Неужели чуда больше не повторится и ее негаданная тайная любовь уже в прошлом? Когда она в последний раз ждала Тритона на их месте, то оставалась у моря так долго, что взволнованная Дорофея послала на ее поиски Силу. Раб– древлянин, обнаружив одиноко сидевшую у моря Светораду, сказал:

– Всему однажды приходит конец.

И княжна уловила в его серых глазах явное сочувствие.

Больше она купаться не ездила. Сперва обида на Тритона не пускала, а потом хлопоты, связанные с переездом в Константинополь. Тем не менее о Тритоне она думала чаще, чем ей хотелось бы. Их отношения напоминали княжне зарождение любви… Такой любви, от которой бьется сердце, путаются мысли, тысячи желаний и волнений переполняют душу. С Ипатием она жила в довольстве и покое – вполне достаточно, чтобы не вспоминать о страстях. Но вот поди ж ты… Вновь захотелось чего– то сладкого, запретного. Как в юности, когда она была совсем девчонкой и посмела влюбиться в того, кто не был ей предназначен.

От мыслей и воспоминаний Светораду отвлекли громкие команды капитана. Громче ударили в било, задавая ритм гребцам, а тяжелые весла, поднявшись с одной стороны, с другой глубже ушли в воду, разворачивая корабль. Понт Эвксинский остался позади, синий и огромный; волны переливались вокруг, ни на миг не оставаясь без движения; вдоль бортов мелькали мокрые спины играющих дельфинов. Кормчие, не отрывая глаз от видневшейся между зелеными берегами протоки, сильно налегали на рулевое весло, направляя мощную хеландию в Босфорский пролив.

– Радуйтесь, Бог посылает нам попутный ветер! – воскликнул капитан.

Как всегда, в этом месте на корабль налетели чайки, крикливые, требовательные. Ипатий передал Светораде поднос с мелко нарезанными кусочками хлеба, и она стала кидать их прожорливым птицам. Чайки пикировали и ловили подачку прямо на лету, подбирали упавшие крошки с поверхности воды, зависали над палубой в ожидании очередной порции.

Светорада смеялась, а Ипатий неожиданно вспомнил, как любит это развлечение Глеб. Светорада промолчала. Именно Ипатию принадлежала идея оставить Глеба в поместье.

– Еще неясно, как у нас все сложится в Константинополе, – пояснял он, уговаривая возлюбленную не брать с собой сына. – Удержусь ли я на службе, ждет ли меня опала? В Палатии это всегда так неожиданно. А в Оливии Глеб под защитой, да и для его здоровья лучше побыть там до октября. Вспомни, как помогло ему пребывание в провинции в прошлом году. К тому же приглядывать за ним будут авва Симватий и наш верный управитель Роман.

Светорада уступила. Правда, ее все– таки тревожила мысль, что ребенок столько времени будет проводить со священником. И хотя Светорада понимала, что Глеб в том возрасте, когда мальчиков полагается освобождать из– под женской опеки и передавать на воспитание мужчинам, ей не хотелось, чтобы наставниками сына стали монахи. Уезжая, Светорада дала строжайшие указания управляющему Роману, чтобы тот проследил, дабы ее мальчик чаще оставался в Оливии, играл с местными детишками, больше отдыхал и резвился на воздухе, а не ходил по поводу и без повода в монастырь.

Светорада вздохнула при мысли, что долго еще не увидит своего малыша. Сына Ольги и Игоря, которого она назвала своим. И еще Светорада подумала, как бы сложилась судьба мальчика, если бы он остался с родителями, которые теперь составляли супружескую пару. Во всяком случае он мог стать законным наследником Руси. Теперь же Глеб для них безвозвратно утерян.

Вверху захлопал надуваемый ветром парус. Темно– синие волны Босфора вспенивались белыми гребешками, по обе стороны пролива зеленели холмистые берега, на которых виднелись окруженные каменными оградами виллы знати, похожие на крепости, и деревянные стены крестьянских домов. Хвойные деревья и светлые строения придавали берегам удивительную живописность. А впереди уже сверкало на солнце Мраморное море – Пропонтида.

Царьград, словно некое дивное видение, возвышался на высоком длинном берегу, вырисовываясь на фоне солнечного неба причудливыми куполами и башнями. Стены, окружавшие город со всех сторон и проходившие над водами моря, высокие и толстые, зубчатые и неприступные, представляли собой самое надежное защитное сооружение. Но все же более всего притягивал взгляд огромный купол с крестом в вышине. Святая София! Храм, в котором Светорада впервые ощутила величие и мощь великого Бога христиан!

По мере приближения к Константинополю движение по Босфору становилось все оживленнее: мимо проплывали мощные военные дромоны и хеландии, проносились под склоненными парусами быстроходные галеи,[46] скользили мелкие рыбацкие лодки. Большие корабли, проходившие мимо, были нагружены мраморными глыбами, жалобно блеявшим скотом, а также тюками товаров, амфорами и пифосами с зерном, винами, благовониями. С каких только концов света не приплывали сюда корабли, обогащая столицу мира – Царьград, как называли этот город на Руси, богохранимый Константинополь, «золотой мост» между Европой и Азией. Из Африки привозили слоновую кость, раковины– жемчужницы, золотой песок и белые алмазы, не слишком красивые, но совершенно необходимые для огранки драгоценностей. Из западных стран доставляли вино, олово, древесину, из Греции – шерсть и великолепных, спокойных, как изваяния, волов. Из Таврики в Константинополь шли корабли с кожами, вином, солью и соленой рыбой, из Хазарии привозили быстроногих коней, а из Скифии, то есть Руси, – меха, мед, янтарь и рабов… Приплывали из дальних пределов Индии корабли с серебром, металлами и драгоценными каменьями, из страны Синов[47] – с великолепным железом и великолепными же тканями. Персия продавала тут сладкие и острые пряности, благовония, а иные азиатские государства поставляли зерно, мыло, фрукты, лен– сырец и тоже рабов…

Надо отметить, что значительная часть товаров поступала в Византию в виде сырья, которое местные умельцы превращали в изумительные товары: украшения, ковры, ткани, мебель и… великолепные дворцы. Предметы роскоши, изготовляемые в мастерских Константинополя, пользовались популярностью не только в самой Византии, но и во всем мире. И Царьград – столица мира, как о нем говорили, – богател и рос на торговле, становился законодателем мод, образцом для подражания, славился во всех пределах. Этот город был окружен завистниками и врагами, но смотрел на них как бы свысока, ибо ромеи считали, что только они одни находятся под особым покровительством Бога. Они – истинная цивилизация, сохранившая блистательную культуру греко– римского мира, а все остальные – варвары. И мир за пределами Византии – варварский.

Светорада помнила, как поначалу даже стыдилась своего положения иноземки, как стремилась перенять местные обычаи и стать своей в этом чуждом ей мире. Потом поняла, что в Византии живут такие же люди, как и она сама. В общем, свыклась. Сейчас, когда подоспевшая к госпоже Дорофея заботливо поправляла складки ее одежды и прятала под тюрбан выбившиеся на ветру непокорные завитки волос – ах, порой Дорофея была до отвращения услужлива! – Светорада с удовольствием смотрела на беломраморные дворцы с колоннами, на высокие храмы, на монастыри среди зеленых кипарисов и сосен.

Хеландия, маневрируя среди множества судов, вошла в воды залива Золотой Рог, где покачивался целый лес корабельных мачт. Когда– то Ипатий объяснил русской княжне, что этот вдававшийся глубоко в сушу залив назван так не только потому, что его очертания похожи на крутой бараний рог, но и потому, что сюда стекались все богатства мира. Когда они причалили, Ипатий прочитал благодарственную молитву по поводу благополучного прибытия, и они по сходням сошли на пристань в гавани Неорий. Затем осторожно двинулись мимо свернутых в бухты канатов и штабелей товаров, поднялись по мощенному булыжниками склону туда, где за рядом крытых амбаров и складов их уже ждали богатые носилки. Когда патрикий с княжной и ее наставницей удобно расположились на мягких подушках, Сила дал знак и мускулистые рабы, специально прикупленные Ипатием африканцы – темнокожие, с огнем в глазах и черными курчавыми волосами, – подняли носилки на плечи. Еще недавно древлянин Сила просто пугался этих непривычных для взора славянина иноземцев, теперь же так прикрикнул на них, что они едва ли не трусцой побежали, неся на плечах паланкин, занавешенный бахромчатым сукном.

Дом патрикия Ипатия Малеила располагался в районе Эстратигиона, к северо– западу от величественного храма Святой Софии. Это был аристократический квартал столицы, хотя – Светорада это сразу заметила – в Царьграде не было, как, например, в Киеве и Смоленске, своего торгово– ремесленного Подола или высокой Горы, где селились бояре. Здесь лавочки и мастерские ремесленников стояли бок о бок с роскошным собором или пышным дворцом, и только знать могла решать, украшать ли округу своего обиталища. Иногда богачи сговаривались с простолюдинами, иногда даже принуждали владельцев скромных строений следить за порядком или же просто съехать с насиженного места.

Ипатий владел аккуратным особняком на тихой улочке за небольшой церковью Святой Анны, а по соседству с ним находился богатый дом византийского ювелира, грека Макриана. Это был достаточно известный и состоятельный торговец, имевший знатных клиентов из самого Священного Палатия. Да и вообще, ювелиры среди ремесленников считались чуть ли не аристократией, поэтому патрикий Ипатий приветливо кивнул соседу, когда тот вышел навстречу и радостно заулыбался вернувшейся чете. Светорада даже премило раскланялась с живой, веселой женой ювелира Палладией, а потом пригласила их в гости на ужин.

– Ты чересчур с ними любезна, – заметил Ипатий, когда они вошли в ворота особняка.

Светорада ничего не ответила. Она уже знала, что византийцы предпочитают вести замкнутый образ жизни, избегая дружить с соседями. Однако у нее на Руси считалось, что добрый сосед зачастую важнее дальнего родича, да и нравились Светораде Макриан и его супруга, у которых всегда можно было узнать свежие новости, поболтать о всяком, сходить с Палладией на рынок или в церковь, когда Ипатия задерживали дела при дворе, а она вынуждена была день– деньской проводить время за вышиванием, уединенно и скучно, как какая– нибудь византийская матрона.

Городской дом Ипатия был построен, как принято у ромеев, с учетом того, чтобы оградить внутреннюю жизнь его обитателей от внешнего мира. Окруженный высокой стеной, он смотрел на улицу своей тыльной стороной, с которой находились два подслеповатых, забранных решетками окошка и небольшое крыльцо под полукруглой аркой. Здание было выложено из тесаного светлого камня, перемежающегося рядами красного кирпича. Жилые строения располагались под углом к фасаду, выходившему в вымощенный гладким камнем двор, где бил фонтан. В глубине двора, в тени высоких платанов, притаилась беседка. По украшавшим вход колоннам вились побеги роз с нежно– розовыми бутонами. Светлая мраморная лестница вела во внутренние покои, обстановка которых поражала богатством и роскошью.

Когда Ипатий только обустраивался тут, он во всем старался угодить вкусам своей княжны, стремился, чтобы все соответствовало ее желаниям, и теперь Светорада весело переходила из комнаты в комнату и бойко отдавала распоряжения: расчехлить мебель, проветрить комнаты, снять ставни с больших окон триклиния. Сколько же удовольствия доставлял ей этот роскошный, уютный дом! Она любовалась облицованными ониксом полами, отполированными так, словно на их поверхности замерли капельки воды и льдинки, мозаичными изображениями цветов и переплетающихся виноградных лоз на стенах, мерцающими портьерами, которыми были занавешены полукруглые проходы из покоя в покой, и удобными сиденьями на изогнутых когтистых лапах, расставленными по всему дому. Ей нравилось здесь все: драгоценные безделушки на полках, резные поставцы, изящные столики, ковры.

Ипатию было приятно, что его возлюбленная так оживилась, он даже не пенял ей за некоторую фамильярность в обращении со слугами. Светорада сбросила накидку и свой дорожный тюрбан, ее уложенные в греческую прическу волосы чуть растрепались, и теперь изящные завитки красиво обрамляли нежное личико. Княжна тут же распорядилась и насчет ужина. Конечно, Ипатий предпочел бы в первый вечер отдохнуть с дороги, но раз уж Светорада решила принять гостей… Впрочем, патрикий привык потакать ее прихотям и желаниям. В этом была его радость.

Вечером они с гостями расположились в триклинии, вкушали яства при свете ламп в виде стеклянных шаров, говорили о делах. Макриан, пухлый, важный, отпустивший в подражание императору бороду, рассказывал, что, по его мнению, брак Зои Карбонопсины и Льва все же состоится, так как он получил заказ из Палатия: сделать для матери наследника роскошную диадему из перегородчатой эмали и темных рубинов – не иначе как к коронации. Да и в городе сейчас полным– полно латинских священников, кои привезли разрешение Папы Римского на брак императора. Говорят, будто патриарх Николай в гневе, потому что эти причащающиеся опресноками еретики[48] сейчас слишком почитаемы тут, да и император принимает их с великой милостью. Но для Макриана это довольно выгодно: легаты Папы прикупили у него немало эмалевых триптихов, кадильницу и даже женские браслеты – скорее всего, для своих любовниц, ибо известно, насколько эти бритоголовые священники– латиняне развратны и как много внимания уделяют женщинам.

Ипатий, обсуждая с Макрианом четвертый брак Льва и Зои, сказал, что если бракосочетание состоится, то патриарх даст разрешение на развод и ему. Рассуждая на эту тему, мужчины так углубились в тонкости законов о браке, что женщины завели негромкий разговор о своем – о новой моде и украшениях, о проделках юродивых на форумах города. Поговорили и о том, что супруга проэдра Анимаиса (одна из клиенток Макриана), несколько дней назад тоже вернувшаяся в Константинополь, поведала жене ювелира о чудесном супе, приготовленном Светорадой для пира в имении Оливий. Анимаиса похвалялась перед Палладией, что разгадала рецепт этого супа. Это рассмешило княжну, которая была весьма невысокого мнения о проницательности жены Агира. Светорада, конечно, понимала, что сейчас Палладия тоже начнет выпытывать у нее рецепт блюда, о котором Агир и Зенон даже при дворе рассказывали. Однако Палладия, украдкой поглядывая на увлеченно спорящих мужчин, неожиданно заговорила о Варде.

– Варда был тут, я видела его подле вашего особняка несколько дней назад, – негромко начала она. – Преданный Ипатию привратник не пустил его, ссылаясь на указания хозяина, но я и мои девочки все же смогли уговорить Варду навестить нас. Ах, как же он хорош в лорике[49] стратилата! Его шлем был украшен каменьями лучшей огранки – уж я, как жена ювелира, смогла это оценить, – и плюмажем из белоснежных страусовых перьев.

– Опиши мне Варду! – вдруг попросила Светорада.

Палладия недоуменно посмотрела на княжну: разве она только что не сделала это? Увы, она лишь сказала, что Варда хорош собой, что у него воинская осанка, причем не такая, как у грубых схолариев,[50] а благородная, как у офицера дворцовой гвардии или как… у породистого скакуна. В сыне Ипатия хлопотливая жена ювелира видела прежде всего выгодного жениха для одной из своих дочерей, а у них их было пять, и за каждой давали неплохое приданое, как уверяла Палладия, тут же принявшись перечислять, что в него входит. Но Светорада ее уже не слушала, ей было тревожно. Не хватало еще, чтобы именно Варда был ее безрассудной морской любовью! Как бы ни любил свою княжну Ипатий, он не простил бы ей связи с собственным сыном. Патрикий вообще не простит ей измены – он так и сказал однажды, когда почувствовал, что силы его убывают и ему не всегда удается удовлетворить жадную до ласк Светораду.

– Если ты изменишь мне, между нами все будет кончено! – заявил как– то Ипатий, и голос его звучал непривычно сухо и решительно.

Да, этот добрый и внимательный человек придерживался суровых правил, когда дело касалось супружеской верности. Светорада понимала, что, женившись на ней, Ипатий даст ей полную гарантию покоя и обеспеченности. Но если… Некогда Светораде довелось хлебнуть горя в нужде, и она боялась чего– то подобного даже больше, чем смерти. Ибо незащищенность делала ее никем. Иностранка на чужбине, в стране, где на падшую женщину смотрят с презрением…

Эти мысли не оставляли Светораду, и, когда гости уже ушли, она, переодевшись ко сну, вошла в примыкавшую к спальне молельню. Опустившись перед иконами на колени, княжна попросила строгую Матерь христианского Бога смилостивиться над ней и сделать так, чтобы ее невольное прегрешение кануло в прошлое. Светорада же и далее будет оставаться доброй и преданной женой своему невенчанному мужу.

Когда княжна, осенив себя уже ставшим привычным крестным знамением, встала с колен и вернулась в спальню, она увидела, что Ипатий сидит на краю ее ложа в светлой домашней хламиде. Светорада откинула легкую ткань постельного полога и, грациозно опустившись, легла поперек широкой кровати. Какое– то время она слушала рассуждения Ипатия о том, как повлияет на их положение вмешательство папских легатов в брачные дела в Византии, как лично он сам постарается встретиться с кем– нибудь из них и попросит освободить его от уже давно недействительного брака с прокаженной Хионией.

Однако постепенно речь Ипатия стала замедляться, он делал все более долгие паузы и при этом не сводил взора с возлежавшей перед ним княжны. Когда– то он знал ее беспечной юной девушкой, игривой и кокетливой, любившей поплясать и посмеяться. И хотя она все так же любила веселье и смех, Ипатий заметил, что Светорада стала мудрее, нежнее, женственнее, обольстительнее… Поэтому он не мог не любоваться небрежной грацией ее расслабленной позы, когда она слушала его, подперев рукой голову. Растрепанные золотые кудри обрамляли нежное лицо, пышной массой ниспадая на светлый шелк простыней, а легкие складки ночной сорочки соблазнительно обтягивали бедро, подчеркивая его крутой переход в удивительно тонкую талию, и не скрывали линии длинных стройных ножек. Ну а босые ступни с крохотными пальчиками, высоким подъемом и изящной щиколоткой и вовсе не были прикрыты тканью… У Ипатия пересохло в горле, кровь застучала в висках, и он, разволновавшись, стал торопливо расстегивать застежку хламиды на плече.

Светорада с готовностью обняла его, услышала рядом прерывистое дыхание, ощутила под пальцами сухую, вяловатую кожу. Да, Ипатий был не молод, но все равно оставался нежным и чутким любовником. Он всегда мог вызвать в ней волнение, растормошить, увлечь, восхитить… Он никогда не спешил, сосредотачиваясь на легких, почти невесомых ласках. Его пальцы и губы, знавшие каждый изгиб этого нежного тела, умели возбудить в ней потаенную чувственность. Ипатий получал удовольствие, видя, как она расслабляется в его руках, как начинает сбиваться ее дыхание, и его ласки становились все более нескромными – он знал, что Светораде это нравится, знал, как доставить ей удовольствие. Любить ее… Не скромницу, не суровую строптивицу, а покорную, чуткую женщину, возле которой он все еще чувствовал себя мужчиной…

Светорада откидывалась, позволяя ему делать с собой все, что угодно. Да и сам он, опытный и изощренный любовник, знал, что ей нужно в данный момент, и не оставлял ее в покое, пока дыхание княжны не стало перемежаться стонами, пока она вся не раскрылась, выгнувшись ему навстречу, а ее ноги и грудь охватила дрожь, пока, наконец, громкий крик не оповестил, что он все же довел ее до высшей точки блаженства. И только тогда Ипатий быстро лег на нее, двинулся раз, другой…

Светорада уже свыклась с тем, что для себя он оставляет самую малость. Потом Ипатий скатился с нее, дышал тяжело и глубоко. Она покорно склонила голову на плечо любовника, слушала, как затихают удары его сердца… И почувствовала внезапно нахлынувшую грусть. Увы, Ипатию было за пятьдесят, и, вопреки всем ваннам и душистым мазям, запах старости становился все сильнее. В этой почти супружеской постели Светораду все чаще посещало единственное желание: увидеть рядом не этого мужчину, а гибкое молодое тело… ее Тритона, который так взволновал ее душу, ее естество. Грех, как говорят христиане? Но каким сладким был этот грех!..

Утром, когда Светорада проснулась, Ипатия уже не было рядом. Она долго лежала в постели, подремывая и вслушиваясь в долетавший извне гул большого города: колокольный звон, людские голоса, цокот подков по каменным плитам, даже рев животных, который то и дело раздавался за окнами. Увы, как ни хотел Ипатий поселиться в укромном месте, все же в Константинополе было слишком много скотных рынков, и один из таких – Стратигия, рынок мелкого убойного скота, – располагался относительно недалеко от их дома.

Когда Светорада, с кое– как заколотыми волосами, в легком льняном хитоне, спустилась в триклиний, Дорофея сообщила, что госпожу дожидается учитель музыки. Светорада только пожала плечами. Пусть ждет. Ей принесли завтрак: оливки, вареное яйцо, огурцы с зеленью в сметане. Рядом стоял кубок с легким разбавленным вином. Отпив из него, Светорада долго и внимательно рассматривала кубок. Он был украшен цветной эмалью, его ручки были в виде голубиных крыльев, а по ободу шла богатая чеканка: львы пробираются сквозь заросли тростника. Только византийцы умели делать столь тонкие и красивые вещи. Но и стоили они недешево. Однако Ипатию для его княжны ничего не жаль, да и средства у него на это имелись: он получал весьма неплохую ругу за службу, владел сдаваемыми в аренду многоквартирными домами в квартале Пульхерианы у Золотого Рога, а еще приторговывал, хотя и тайно.

Светорада вдруг вспомнила, что вчера вечером Ипатий попросил, чтобы она сходила в порт и посмотрела, не прибыл ли его херсонесский корабль с кожами. Что ж, это все успеется, а пока она займется музицированием.

Учитель музыки, юноша по имени Авип, терпеливо ждал госпожу, пока та соизволит выйти к нему. Он был беден и тайно влюблен в свою ученицу. Светораду несколько веселила его скромная влюбленность. Разговоры с ним она начинала игриво: то похвалит его новую тунику, то спросит, не нашел ли он наконец себе невесту, а то и попросту взлохматит его кудрявые волосы. Миленький мальчик был немного длинноносым, что, впрочем, не слыло у ромеев признаком некрасивости – скорее небольшой ровный носик Светорады считался у них чем– то иноземным и неидеальным, поскольку идеальным было только то, что соответствовало ромейским понятиям красоты. Но Светорада, никогда не испытующая сомнений по поводу своей внешности, держалась так непринужденно и с такой грацией, что присущее ей обаяние делало ее красавицей вопреки всем общепринятым здесь канонам.

Длинноносый Авип был в восторге вновь начать уроки с прелестной госпожой Ксантией. Она же, в свою очередь, рада была предаться занятию, ибо никогда раньше ее не учили музицированию. Кифару, которая была куплена по случаю начала занятий, Авип подал ей с благоговением, при этом вздрогнул, когда, поясняя урок, его пальцы нечаянно коснулись пальчиков Светорады. Он начал заикаться, смущенный то ли веселыми взглядами Ксантии, то ли строгой, осуждающе молчавшей Дорофеей, но постепенно занятие вошло в нужное русло. Светорада хотела повторить прошлые уроки и, взяв в руки инструмент, почти час не выпускала его, сперва слушая советы Авипа, а затем пытаясь наигрывать что– то свое. Авип ей подсказывал, увлекаясь в пылу объяснений, и между ними сложилось привычное взаимопонимание. Они долго перебирали струны, пока Дорофея не сообщила, что госпожу дожидается в прихожей учитель чтения.

За годы жизни в Византии русская княжна научилась и этой премудрости. И хотя учитель чтения был не так мил, как Авип – абсолютно лысый мужчина с вечным выражением уныния на лице (Дорофея даже подремывала под его монотонный голос), – Светорада занималась охотно.

– Сегодня мы почитаем про прекрасную Елену, – раскрывая дорогую книгу в тисненом переплете, сказал учитель и протянул ей стило, чтобы водить по строкам. Он был уверен, что его ученице будет так легче читать. Близорукий, он судил по себе, но Светорада уже довольно бегло читала:

Старцы, лишь только узрели идущую к башне Елену,Тихие между собой говорили крылатые речи:«Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцыБрань за такую жену и беды столь долгие терпят:Истинно, вечным богиням она красотою подобна!Но и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу;Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель!»

И тут старый учитель, сидевший с прикрытыми глазами, вдруг встрепенулся и посмотрел на княжну в немом восхищении.

– Как это верно: «…Истинно, вечным богиням она красотою подобна!»

На его лице появилось некое умильное выражение. Но тут вмешалась Дорофея, проворчав, что учитель – старый греховодник. Тот смутился, начал спешно собираться. Светораду душил смех. Правда, когда Дорофея после ухода учителя стала и княжне выговаривать, что порой госпожа Ксантия ведет себя подобно варварской женщине, а не как добропорядочная византийская матрона, Светорада холодно и резко оборвала ее. Бывали такие минуты, когда в ней просыпалась величавая властность и она вспоминала, кем была рождена. Она знала, что могла стать правительницей, а не терпеть упреки от армянской[51] византийки. Дорофея всегда пугалась в такие моменты и огорчалась до слез, так что вскоре Светорада сменяла гнев на милость и даже приобнимала ее, что всегда и смущало, и умиляло немолодую женщину.

Потом Светорада вызвала управляющего и потребовала отчет о тратах. В лице Светорады Ипатий, безусловно, приобрел прекрасную хозяйку, на которую всегда мог положиться, а управляющий его городским домом просто боялся княжну, хотя она никогда не разговаривала с ним на повышенных тонах. Тем не менее даже ее любезность порой заставляла его волноваться. И самое обидное, что не обманешь ее – она все видит сразу, так что нагреть руки на прокорме слуг, на их одеяниях или на положенной плате за уборку территории вокруг дома было невозможно. Однажды Светорада уличила управляющего в промахе, спокойно указав на допущенную оплошность, и добавила, не меняя интонации, что если подобное повторится, то ему придется искать себе иное место, да еще и без рекомендаций. Зато домашние слуги княжну любили. Как и во многих цареградских домах, здесь было поровну свободных ромеев и купленных на рынках рабов – всего около полутора десятка человек. Они охраняли дом, следили за порядком, содержали конюшню и работали в кухне, чинили, ткали, стряпали. И при этом жили некоей замкнутой общиной, куда неохотно пускали чужаков, а кого– то из слуг могли даже наказать, если те заводили дружбу с соседями или норовили проводить много времени вне дома.