Пять минут до расплаты

– Кто вы? Что вам нужно? – резко обратился к Гурову Иосиф Леонидович Кацнельсон. Но, не дослушав представления и даже не взглянув на его удостоверение, зашагал вдоль щитов, говоря на ходу: – У меня не более семи минут на разговор с вами. Сегодня по плану надо отснять массовку, а это сборище бездельников не хочет работать. Заходите вот сюда в конуру, полковник.

Конура оказалась не слишком просторной, однако светлой комнатой с несколькими столами и стульями, заваленными бумагами, кассетами и верхней одеждой. На ходу щелкнув тумблером чайника, режиссер освободил два стула и часть стола, перебросив находившееся на них имущество на стоявшую рядом мебель. Он небрежно махнул рукой и буркнул Гурову:

– Присаживайтесь.

Отдав должное этикету, Нюся полез в ящик стола, порылся в его недрах и вытащил банку растворимого кофе с зеленой этикеткой. Он молча показал ее гостю, надо полагать, предлагая испить данного напитка. Лев Иванович, также не говоря не слова, кивнул, давая согласие. Из того же ящика на свет появились две чашки с ложками и полуторалитровая стеклянная банка с сахаром. Лев Иванович с опаской глянул на посуду, сомневаясь насчет ее чистоты, однако поводов для беспокойства не обнаружил.

Бухнув себе в чашку две с горкой чайных ложки кофе и столько же сахара, режиссер пододвинул через стол обе банки Гурову. Тот снизил дозы наполовину и подставил чашку под подоспевший кипяток. Разлив воду и размешав кофе, Кацнельсон сделал первый глоток и одобрительно крякнул.

– Так чем же вас, товарищ милиционер, заинтересовала моя незначительная персона? – вопросительно взглянул он на Льва Ивановича. – Судя по тому, что вы служите в славном уголовном розыске, а совсем даже не в ОБХСС, возможные экономические нарушения вам по барабану. А следовательно, мне приходится ломать голову, для каких нужд аж полковнику мог понадобиться какой-то там режиссер-поц из дерьмовой и дешевой телепрограммы. Надеюсь, чудовищное содержание нашего шоу не явилось предпосылкой к эпидемии самоубийств?

– Такого подразделения, как ОБХСС, сейчас не существует, – поправил собеседника Гуров. – Есть отделы по борьбе с экономическими правонарушениями.

– И от переименования сильно изменился профиль работы? – поинтересовался Кацнельсон. – Если бы я взял себе фамилию Ходжаев, вы бы поверили, что я узбек?

– Наверное, не поверил бы, – засмеялся Гуров. – И почему же, Иосиф Леонидович, вы обзываете свою программу дерьмовой? Я сомневаюсь, что кто-то покончил с собой после ее просмотра. Многим она нравится.

– Многим, но уж никак не мне, – сказал, как ножом отрезал, режиссер. – Дерьмо, оно и есть дерьмо. Даже если его густо намазать клубничным вареньем. Но давайте же, наконец, полковник, перейдем к делу, а то битых полчаса мы говорим совсем непонятно о чем. И назовите себя по имени-отчеству, а то от вашего звания у меня на языке постоянно крутится присказка преферансистов «полковник был большим пижоном и пасовал на трех тузах».

– Лев Иванович, – склонив голову, чтобы скрыть улыбку, представился Гуров. – Ну что же: к делу, значит, к делу. Так как вы точно заметили, что к экономическим преступлениям я никакого отношения не имею, давайте попробуем обратиться к чисто уголовным видам правонарушений. Короче, меня очень интересует все, что вы можете рассказать о Тимофее Олеговиче Зеленском. Вы, надеюсь, знаете такого?

Кацнельсон, поднесший к губам чашку с кофе, услышав фамилию Зеленского, поперхнулся и, выпучив глаза, с полминуты откашливался. После того как у него появился голос, Гурову пришлось выслушать более чем занимательную речь режиссера. Причем разнос, данный Нюсей милой ассистентше, свидетелем которого он был, более походил на разговор воспитательницы детского сада с шалившей в песочнице трехлеткой. Здесь и выражения были порезче, и определения – пожестче. А такие милые эпитеты, как «талантливая бездарь» и «кролик-маньяк», просто поразили Льва Ивановича своей краткостью и более чем удивительной точностью. Пожалуй, именно они ярче всего характеризовали Тима Зеленского как работника телевидения. По крайней мере, у Гурова сложилось такое впечатление.

Минуты через четыре пыл Кацнельсона-Нюси пошел на убыль.

Он начал повторяться. Неожиданно режиссер замолчал на полуслове, ненадолго задумался и с некоторым удивлением посмотрел на Гурова.

– Кстати, а почему вы интересуетесь Зеленским? Какая связь между ним и уголовным розыском? Неужели Тимоша так сильно набедокурил, что его знаменитый папаша не смог, как обычно, отмазать любимого сынка от наших славных органов? – спросил Кацнельсон.

– Увы, Тимофея Олеговича уже невозможно отмазать ни от органов, ни от чего иного, – покачал головой Гуров. – Его убили двое суток назад, и мне поручено расследовать это убийство. И папа, увы, уже ничем не поможет. А вы разве не слышали о случившемся?

– Нет, я всего три часа как приехал на студию с дачи. У нас был трехдневный перерыв в съемках. Я совершенно ничего не знаю, – несколько растерянно сказал Кацнельсон, и тон его голоса совершенно поменялся: – Ай вэй! Тима убили! А ведь такой талантливый мальчик был, правда, немножко не собранный и чуть-чуть шалун… Но кто же из нас в юности не шалил? Какому же шлимазолу пришло в голову лишать жизни цветущего юношу?

Гуров в общих чертах рассказал режиссеру об убийстве. Чтобы завершить портрет Зеленского в телевизионных интерьерах, уже весьма подробно и красочно описанный Нюсей в его пламенном монологе, задал несколько уточняющих вопросов, на которые получил исчерпывающие ответы.

Действительно, идея создания программы и сценарии первых выпусков программы «Корень жизни» принадлежали Тимофею Зеленскому. Более того, продюсером этого шоу в самом начале производства выступал его отец Олег Эдуардович.

Однако после первого успеха последовали едва не сорванные по вине Тима съемки последующих выпусков, дрязги и финансовые разборки. А его сексуальная неуемность – Гуров улыбнулся про себя, вспомнив «кролика-маньяка», – даже для привычного ко всему околотелевизионного бомонда и поклонниц сего вида искусства оказалась чересчур бурной. Будь на месте Тимофея кто-то другой, он бы давно забыл дорогу на телевидение. Однако с положением его папы приходилось считаться.

После нескольких скандалов со срывами шоу и домогательствами Тимофея едва ли не до всех его участниц – от приглашаемых знаменитостей до уборщиц – директор канала был вынужден пойти на компромисс. Программа пользовалась успехом, поэтому закрывать ее было обидно. Он оставил имя Тимофея в титрах и, соответственно, назначил весьма солидный гонорар как автору программы, с условием больше никогда не появляться в студии. Подобная синекура Тима вполне устроила. Он помахал всем ручкой и отбыл восвояси. И появлялся лишь в дни выплаты зарплаты. А потом и это делать перестал, так как гонорары ему начали переводить на счет в банк.

Фотороботы подозреваемых в убийстве Кацнельсон просмотрел очень внимательно, но никого на них не узнал. В общем, в результате беседы с главрежем «Корня жизни» Гуров получил подтверждение очередной догадки, что смерть Зеленского с его телевизионной деятельностью не связана. Убивать Тима из-за авторского гонорара, в принципе – заслуженного, вряд ли кому было необходимо. Да и скандалы с участницами программы остались в далеком прошлом. То, о чем рассказывал режиссер, происходило около пяти лет назад. Конечно, кто-то из пострадавших от внимания Зеленского дам мог затаить на него злобу, но уж не до такой степени, чтобы по прошествии нескольких годков палить в обидчика из ржавого «нагана».

Воспоминания о беседе с режиссером Нюсей вызвали у Гурова добродушную улыбку. Но ее быстро стерли заботы о делах. Он еще раз мысленно перечел пункты записки, написанной им лично оставленному на «хозяйстве» Веселову, – плана работы по делу на сегодняшний день. Сначала капитан должен был разобраться, услугами какой компании связи пользовался Зеленский, связаться с ней и получить распечатку последних переговоров с мобильника, найденного растоптанным на месте убийства.

Далее бедному Веселову вменялось заняться фотороботами подозреваемых. А точнее – их активным распространением. Вечернего доклада Орлову Лев Иванович избежал, однако же генерал все равно достал его по телефону. В приказном порядке шеф потребовал, чтобы портреты предполагаемых убийц были размножены в большом количестве и разосланы по всем городским отделениям милиции. И еще, чтобы их обязательно показали по телевидению в «Петровке, 38».

Гуров не любил подобной шумихи, потому что это было делом насколько хлопотным, настолько и пустым. Он не помнил, чтобы подобный метод ему хоть однажды помог. Массовый выброс листовок рождал не менее массовый наплыв звонков, которые приходилось изучать и проверять. И, как правило, все они оказывались пустышками. Однако тон приказания Орлова вариантов для игнорирования воли начальника не оставлял.

Разглядев впереди над перекрестком большой синий щит, Гуров начал потихоньку сбрасывать скорость. Зона, зашифрованная, как УШУ «какой-то там номер», которого Лев Иванович не помнил и куда стремились они с Крячко, естественно, стояла не на трассе. Поэтому надо было постараться не проскочить поворот на дорогу, ведущую к искомому объекту. Прочитав на указателе названия населенных пунктов и расстояние до них, довольный Гуров определил, что до нужной развилки осталось проехать не более четырех километров.

Однако его настроение испортилось, как только он свернул с набившей оскомину стратегической «трассы Е95» на трассу местного значения. На расстоянии примерно в двести метров от перекрестка еще мог действовать термин «шоссе», на худой конец – просто дорога. Однако за этим коротким пределом термины заканчивались и на ум само собой лезло понятие наезженного направления. Бедный «Пежо», еще не поймав колесами это самое направление, а только приблизившись к нему, заскрипел и зарыдал всеми шарнирами, амортизаторами и прочими железяками.

Первая же яма в остатках разбитого асфальтового покрытия разбудила Крячко, вызвав бурю негодования. Естественно, относящегося не к дороге, а к тому, кто «еще не научился держать руль в руках». Машину тряхнуло так, что безмятежно спавший Станислав весьма чувствительно врезался головой в стойку между передней и задней дверями.

Лев Иванович на обидную реплику ответил достойно, пообещав представить Крячко счет за испорченную пластиковую обшивку. Голове-то ничего не будет, там одна кость, а машина денег стоит. Лев Иванович уже на третьей сотне метров пожалел, что принял опрометчивое решение ехать на нежной «француженке», а не вытребовал у Орлова БТР или, на худой конец, «УАЗ». Однако возвращаться было поздно, как и ронять слезы из-за своей непредусмотрительности.

Он прикинул, что до зоны осталось проехать километров не более пятнадцати, и мысленно махнул рукой: «Танки грязи не боятся, а полковники – тем более!» Правда, через пару километров и разбитый асфальт закончился, явив взору Гурова щебеночное покрытие. Он совсем было расстроился, однако, к его удивлению, колдобины как-то подровнялись, трясти не то чтобы перестало, но амплитуда колебаний приняла приличные рамки. Даже надрывный рев «Пежо» постепенно поменял диапазон с зашкаливающих нот на обиженное, но не истерическое гудение, смешивающееся с руководящим басом Крячко, взявшего на себя роль штурмана и опытного шофера-наставника.

Отбрехиваясь от указаний Станислава и морщась от каждой попадавшейся под колеса кочки, Лев Иванович, включив вторую передачу, на черепашьей скорости упорно вел машину вперед. Не прошло и сорока минут, как пятнадцать километров остались позади и «Пежо» остановился у одноэтажного домика с надписью «КПП» на табличке и глухими воротами, выкрашенными зеленой краской. Высокий забор из красного кирпича с тремя рядами колючей проволоки на изоляторах уходил далеко вправо и влево от контрольно-пропускного пункта.

– Нет, Лева, ты точно не Шумахер, – с кряхтением выбираясь из машины, подвел итог поездки Станислав. Размяв руками поясницу и осторожно покрутив торсом, Крячко нахмурил лоб и принял твердое и окончательное решение: – Ты уж извини, но на «Формулу-1» тебя допускать никак нельзя.

– Зато ты у нас в гонщики годишься, – проворчал в ответ Гуров и мстительно заметил: – Только мне интересно, кто в прошлом году за Наро-Фоминском в поворот не вписался и бампером сосенку поймал? Вот и разбирайся после этого, кто из нас Шумахер, а кто – Култхард.

Глава 12

После соблюдения всех положенных формальностей и проверок документов Гурова и Крячко провели к начальнику колонии. Подобные посещения зоны следователями и прокурорскими работниками для снятия показаний по прежним или новым делам не являлись чем-то исключительным. И, естественно, беседы с начальником зоны, здешним царем и богом, вряд ли кто из подобных посетителей удостаивался. Однако два полковника из Главного управления, да еще после звонка из УИНа с пожеланием радушно встретить гостей, который организовал Станислав, требовали к себе внимания и уважения.

Невысокий немолодой полковник в кителе с мятыми погонами, которые уже давно надо было поменять, и такими же затертыми колодками нескольких юбилейных медалей на груди встал из-за стола и уважительно пожал руки Гурову и Крячко. Гости не отказались от чая и пирогов с клюквой, которые испекла жена полковника. Время как-никак подобралось к одиннадцати, а они с раннего утра крошки во рту не держали. Чай и пироги, как и общие темы разговора, скоро закончились, и полковник с явным облегчением перепоручил москвичей заботам заместителя по режиму.

Улыбчивый подтянутый подполковник в новой камуфляжной куртке на молниях доложил, что заключенный Астафьев уже с утра дожидается их в камере для свиданий. Гуров хотел было сразу отправиться туда, однако Крячко придержал его. Стас попросил подполковника подробно охарактеризовать Астафьева, описать его поведение в зоне, привычки и состояние здоровья.

Заместитель ничего существенного о бывшем «черном копателе» не поведал. Он пожал плечами, не припоминая нарушений Астафьевым режима, и выдал ярлык обычного заключенного. Ни дурных, ни хороших – никаких его привычек подполковник не знал.

В принципе, ожидать большего и не стоило – перед ним были задачи совершенно другого характера. Так что через десять минут общения они с Крячко сошлись на том, что эту тему лучше раскроет начальник отряда.

Гуров не сразу, но догадался, зачем нужны эти подробности Стасу, и терпеливо слушал и подполковника, и пришедшего ему на помощь пожилого капитана – начальника отряда. Тот рассказал об Астафьеве более подробно, почти как о близком человеке. И не только рассказал, но и проанализировал его сильные и слабые стороны. Если бы на плечах этого человека не было погон с малиновыми просветами, его запросто можно было причислить к стану психологов.

Когда Лев Иванович поделился этим с капитаном, тот только усмехнулся и сообщил, что если в зоне не быть психологом, а иногда и провидцем, то если не заточка в бок, то уж побег подопечных будет обеспечен. И уже без улыбки заметил, что университетский диплом именно по этой специальности у него имеется.

Почему он – еще капитан в столь немолодом возрасте и при совсем невысокой должности, можно было не спрашивать. Мешки под глазами, прожилки кровеносных сосудов на щеках и лиловый цвет носа говорили сами за себя. Однако данный факт мог быть совсем не причиной, а следствием службы в этой Богом забытой дыре.

Крячко, беседуя с капитаном, похоже, достиг своей цели, и Лев Иванович примерно понял, какой. Станислав подмигнул ему и пробормотал под нос услышанное от начальника отряда, что Астафьев любит сладкое, которое ему ежемесячно привозит в передачах мать, и не очень хорошо переносит холод. На этом подготовительная часть к беседе с заключенным закончилась, и полковники отправились проводить основную.

Ожидание московских гостей для Астафьева, похоже, затянулось. Когда раскрылась обитая металлом дверь камеры для свиданий, он сидел на табурете, уронив на распластанные по столу руки голову, и дремал. Скрип петель мгновенно оторвал его ото сна. Астафьев вскочил, вытянулся и скороговоркой доложил, кто он такой и по какой статье какой срок отбывает.

Дежурный прапорщик прошелся по камере, осмотрел ее и после этого пригласил войти Гурова и Крячко. Лев Иванович отпустил его, присел на табурет напротив стоящего по стойке «смирно» Астафьева и сказал, чтобы тот тоже садился. Крячко положил перед заключенным на стол пластиковый пакет, отошел к зарешеченному окну и присел на подоконник.

Лев Иванович кивнул на пакет:

– Там тебе, Женя, сигареты и печенье.

Астафьев молча кивнул и отодвинул сумку на край стола. Гуров внимательно рассматривал сидевшего перед ним парня. Тот также поглядывал на Льва Ивановича, вероятно, ожидая, когда ему объяснят, что означает это свидание.

Если бы на Астафьеве не была надета тюремная роба с нашитой на левой стороне груди биркой с фамилией и номером отряда, парень ничем бы не отличался от своих сверстников. Многие сейчас и на воле стригутся наголо, но вот не у всех в глазах мелькает искорка интеллекта, как у сидевшего напротив полковника худощавого молодого человека. И это стоило отметить.

– Давай, Женя, познакомимся, – прервал игру в молчанку Гуров. – Меня зовут Львом Ивановичем. А это мой коллега полковник Крячко. А приехали мы, чтобы узнать от тебя одну интересующую нас деталь из твоего не очень далекого прошлого.

– Да вроде бы все детали этого самого прошлого в моем уголовном деле запротоколированы, пронумерованы и сшиты, – криво усмехнулся Астафьев. – И срок за них определен соответствующий. Уж не знаю, чем вам и помочь в вашем трудном, но благородном деле. И память в последнее время шалить начала – все забываю и путаю. Не иначе как от недостатка кислорода.

– Ну, насчет кислорода ты, дружок, перегнул, – сказал Гуров и глянул через голову Крячко в окно, где сквозь тучи начало проглядывать солнце. – Воздуха-то здесь куда больше, чем в Москве. Экология здесь, Женя, на высоте, и это надо ценить. А что памяти касается, так ее всегда можно поправить. Конечно, если только хорошо постараться.

– Экология, гражданин начальник, может, здесь и получше, чем в Москве, а вот насчет кислорода вы явно ошибаетесь, – покачал головой Астафьев. – Разный он на воле и за «колючкой». Здесь его никогда вдоволь да всласть не глотнешь. Тут он почему-то всегда дерьмом припахивает…

– Так никто же, Женя, тебя сюда силком не тянул, – сказал Гуров. – Не попал бы в зону, тогда и не тревожил бы запах ни дерьма, ни чего другого непотребного. И вроде договаривались мы, что ты будешь меня звать Львом Ивановичем.

– Я с ментами и прокурорскими никогда не договаривался и договариваться не собираюсь, – неожиданно со злостью заявил Астафьев. – И «гражданин начальник» говорить мне как-то привычнее. Спрашивайте, что вам нужно, не тяните время. От работы на лесопилке меня никто не освобождал. Бригаде надо план давать по кубам, и братву не волнует, что у какого-то бугра в Москве возникли заморочки по моей персоне.

– Что-то ты, Женя, гонора, да языка зэковского чересчур скоро набрался, – поднял брови Гуров. – Послушаешь тебя, так и не поверишь, что когда-то этот молодой человек в университете на истфаке учился.

– А здесь свои университеты, и профессора покруче будут, – сказал Астафьев, исподлобья сверля глазами полковника. – И законы диалектики тут не в теории, а на практике изучают отметинами на шкуре. А тут, на тебе – приехали добрые дяди, печенье и сигареток привезли, ласково переговорили, так думаете, я и поплыл, как девочка Снегурочка под ласковым солнышком. Что вам от меня надо?

Лев Иванович чувствовал, как волны крайней озлобленности накатывают на него от сидевшего напротив парня. Астафьева можно было и пожалеть, но не хотелось. Этот человек знал, на что шел. Не от нищеты и безденежья он преступил закон по одной из самых тяжелых статей Уголовного кодекса. И не Гурову и не Крячко жалеть или осуждать его…

– Ну ладно, не будем терять время, раз тебе так этого хочется, – сказал Гуров, вытащил из папки фотографию и положил ее перед заключенным. – Тебе знаком этот «наган»?

– Может, знаком, а может, и нет. Не помню… – безразлично ответил Астафьев. – Мало ли я их видел? В Музее революции, к примеру, когда нас в школе туда на экскурсию водили. Рабочие на баррикадах Красной Пресни примерно из таких по царским сатрапам пуляли.

– А ты попытайся вспомнить не про экскурсии школьные и не про Пресню, – сказал Гуров и выложил на стол еще одну фотографию того же «нагана», но уже со снятыми деревянными накладками рукоятки. – Вот, видишь, нарисована стрелочка? Она указывает на то место, где обнаружили отпечаток твоего пальца.

– Ну и что? – пожал плечами Астафьев. – Мало ли мы стволов находили, когда я с отрядом «Поиск» по местам боевой славы ходил-бродил.

– Бродить ты, может, и бродил, однако восстановлением оружия и торговлей им в то время еще не занимался, – терпеливо и спокойно сказал Гуров. – И находку, как и свою работу по накладкам из вишневого дерева, узнать, думаю, сможешь.

– Может, и узнаю, да зачем это мне нужно? – ухмыльнулся Астафьев. – Я свой срок получил сполна и, повиснет на мне этот шпалер или пройдет стороной разницы нет. К семи ящикам со «шмайсерами» и тридцати тысячам патронов не то что «наган», пушку с «Авроры» пристегни, которая по Зимнему дворцу стреляла, срок не прибавится и не уменьшится.

Гуров понимал, что, в принципе, Астафьев прав. Обнаруженный на «нагане» отпечаток пальца в его судьбе абсолютно ничего не менял. Ну, появится в уголовном деле еще несколько исписанных листков и фотографий вещественного доказательства, однако на приговоре и на дальнейшей жизни зэка это никак не отразится. И парень это прекрасно знал и твердо шел в отказ. Даже более того, пытался поглумиться над незадачливыми московскими гостями. А Лев Иванович не любил проигрывать и, тем более, выставлять себя на посмешище. Он искоса глянул на сидевшего на подоконнике Крячко, не подавшего за все время беседы ни единого звука. Станислав понял этот взгляд – за много лет службы они научились понимать друг друга без лишних слов.

Крячко поднялся с подоконника, подошел к Астафьеву и навис над ним эдакой мощной и суровой глыбой. Заключенный поднял вверх глаза и едва заметно втянул голову в плечи. Видимо, ему не стало уютнее.

– Сынок, ты хоть понимаешь, во что вляпался? – мрачно и многообещающе вопросил Станислав.

– Ни во что я не вляпался, – несколько растерянно сказал Астафьев, и Лев Иванович разглядел, как глаза зэка метнулись к Крячко, потом возвратились к нему и пугливо ушли в сторону. Получилось почти кокетливое женское «в потолок – в угол – на предмет». Вот только подобное зазывное блуждание очей сопровождалось явно напряжением мысли Астафьева. Он пока не понимал, о чем идет речь.

– Ты до сих пор не усек, что по твою душу приехали аж целых два полковника, оба – «важняки»? Тебе не надо объяснять, что значат эти звания и эти должности? И прибыли они для того, чтобы задать, заметь, только один вопрос по поводу какого-то сраного «нагана», – более доходчиво пояснил Крячко исходный тезис о «вляпывании» Астафьева. – Тебя много полковников «кололо» по оружейному складу, который ты захотел толкануть на сторону? Дело было ой какое серьезное, да вот выше капитана да майора по нему никто не работал. А тут какой-то ржавый «наган» высветился… Ты, болезный, уловил остроту момента? Уловил, я спрашиваю?!

По окончании краткого, однако впечатляющего монолога Крячко лицо «черного копателя» изрядно вытянулось, и, похоже, более активно заработал мозг, что стало заметно по его бегающим глазам.

– Статью и срок мне все равно не поменяют… – попытался он завести прежнюю пластинку, однако Крячко быстро поставил «копателя» на место.

– Сынок, я еще раз, причем последний, повторю, что ты попал под раздачу, попадать под которую я бы не посоветовал даже заклятому врагу, – замогильным басом сообщил Крячко: – Вляпался ты, паренек, по самое не могу.

– Чего я вляпался? Я вообще ничего не знаю, – замельтешил Астафьев. – Что вы ко мне привязались с этим шпалером?

– Мы к тебе привязались? – удивился Крячко. – Ты даже не представляешь, что будет, если мы вот с этим полковником, который сидит напротив, к кому-то привяжемся. И лучше тебе этого не ведать. Запомнил? А теперь мне интересно: почему ты, дорогой, не задаешь вопросов о том, что случилось и для чего нам нужна вся подноготная об этом «нагане»?

– А что спрашивать? И так понятно. Наверное, кого-то из него завалили, – пожал плечами Астафьев.

– Молодчина, Женечка! Ты такой умный и догадливый, что мне аж страшно становится, – радостно сказал Крячко, но тут же стер с лица улыбку. – Страшно! Усек? Как умному могу на ушко прошептать, что действительно из этого «нагана» завалили, как ты верно определил, одного человека. Кого именно – не скажу, потому как знать тебе этого не положено. Слишком уж серьезная личность тот убитый, о чем и свидетельствуют два полковника, приехавшие за триста верст киселя похлебать в эту Тмутаракань. А теперь еще пошепчу, как догадливому. Так вот, ты все равно скажешь, кому продал этот шпалер, который на фотографии изображен. Тезис этот я не раскрываю, потому что тогда уже не мы будем тобой заниматься и нам станет совсем не интересно, как тебе развяжут язык. Важны последствия сего действа.

Астафьев сидел молча, тупо уперев глаза в обитую металлом столешницу, не подавая ни звука. Гурову было понятно, что он сейчас очень скрупулезно просчитывает ситуацию. И почему-то у сыщик не сомневался, что ушлый московский парнишка примет правильное решение, отбросив наносное зэковское «не верь, не бойся, не проси». А еще он любовался игрой Станислава. И режиссер, и актер в одном лице. Дедушка Станиславский точно бы воскликнул: «Верю!»

– Повторяю, юноша, об истории этого «нагана» ты расскажешь по-любому, можешь не сомневаться. Нам или кому-то другому, – негромко, но все так же убедительно продолжал Крячко. – И после того как это свершится, ты абсолютно прав: не изменится ни твоя статья, ни срок. Однако будут возможны некоторые варианты твоего дальнейшего существования. Если ты в подробностях опишешь нам, когда и кому ты продал «наган», для тебя ничего ровным счетом не изменится. Ты останешься в зоне все тем же «мужиком», которым был до сих пор, будешь с братвой давать план на лесопилке, может, примешь участие в художественной самодеятельности и тебе вручат почетную грамоту. И после отбытия половины срока, как и все, ты напишешь ходатайство о помиловании. Дадут его, не дадут – не скажу, потому что не Нострадамус. И твоя мама каждый месяц будет навещать тебя и привозить передачки с карамельками и леденцами. Ты чувствуешь, Женя, я ничего не обещаю, не сулю ни златых гор, ни отдельной камеры, ни параши с подогреваемым стульчаком, ни амнистии к Дню Парижской коммуны. Потому что я, Женечка, честный человек. И ты это цени! Картина вышла понятная? – ласково вопросил у Астафьева Крячко.

– Вполне, – несколько неопределенно выдавил из себя заключенный, однако Гурову в его тоне послышались ободряющие его предчувствие нотки. – А если я вам ничего не скажу?..

– А вот ежели мы уедем ни с чем, тобой займутся другие. И после того как они узнают все, что им интересно, доложат заинтересованному лицу, что ты на сотрудничество не шел и вообще нехороший человек. И вот тот, кому про это расскажут, поморщится и брезгливо махнет ладошкой: «Не хочу слышать про это ничтожество, уберите его подальше». И это указание будет выполнено с предельной точностью. Кто-то снимет трубку телефона и передаст человеку в погонах с большими звездами два заветных слова «ничтожество» и «подальше». И очень скоро застучат колеса под «столыпинским», а потом будет бить волна о борт корабля. И самый дальний лагерь где-то в окрестностях Колымской трассы примет в свои жаркие объятия незадачливого зэка Астафьева, пострадавшего из-за своей глупости. Вечная мерзлота, минус пятьдесят зимой, тучи гнуса летом, которое длится полтора месяца, лесосека… И мама на свидание уже не приедет, потому как ее годовой пенсии хватит лишь на билет в одну сторону. Одна посылка в те края потянет на полпенсиона. Не грозит, Женечка, тебе никакое изменение приговора, и срок тебе никто не поднимет. Так что подумай минутку, пока мы с товарищем полковником перекурим. А как надумаешь, так нам и скажешь: что тебя больше устраивает.

– Да что же ты так пугаешь парня? Колыма, мерзлота, морозы минус пятьдесят… – включился в процесс Гуров. – Женя рассудительный человек. Он не запирается, не пытается нас обманывать, а просто малость запамятовал об этом несчастном «нагане». И сейчас просто вспоминает.

– И вспомнил, – неожиданно подал голос Астафьев. Он взял в руки фотографию «нагана» и внимательно в нее вгляделся. – Сначала память как ножом отрезало, а потом потихоньку стала она возвращаться. Признал я эту машинку по накладкам из вишни, которые своими руками вытачивал. Поэтому, граждане начальники, я совершаю явку с повинной и готов дать любые показания по поводу этого револьвера.

– Любых нам не надо, – усмехнулся Гуров. – А вот точные и правдивые необходимы. Давай выкладывай, что же ты, дружок, вспомнил.

Неглупый парень-москвич, любивший сладкое и плохо переносивший холод, видимо, прикинул перспективы маловероятного, однако возможного развития событий, и решил не рисковать. Два полковника из Москвы – несколько неожиданный и впечатляющий расклад. А вдруг они действительно не пугают его, а говорят правду? А дело-то выеденного яйца не стоит, чтобы из себя мученика лепить. И на приговор его признание не повлияет.

– В общем, три года назад, осенью… – начал рассказывать Астафьев и на секунду задумался. – Да, точно, в начале октября мне позвонил школьный товарищ Серега Растегин. Мы с ним после школы особо не пересекались, но друг друга из виду не теряли. Он занимался спортом, был кандидатом в мастера по боксу. Учился в институте Лесгафта. Деньжат Сереге, как и всем, не хватало, и он подрабатывал где придется. В основном, по своей спортивной специализации. И вышибалой в злачные заведения нанимался, и охранником. Одно время даже сопровождал эскортниц. Знаете, что это такое?

– Наслышаны мы про эскорт, Женя, – сказал Крячко. – Мы же не в институте благородных девиц этикет преподаем. Ты не отвлекайся, рассказывай.

– Встретились мы с ним на другой день. Зашли в кафешку…

– Поточнее вспоминай, с деталями. Где встретились, когда, в какое кафе зашли, где сели, что заказали, – перебил его Гуров. – В таких делах каждая мелочь может оказаться очень даже полезной.

– Встретились в одиннадцать утра у метро «Кропоткинская», – по второму кругу начал рассказывать Астафьев. – По Гоголевскому бульвару прогулялись в сторону Старого Арбата и, не дойдя до Сивцева Вражка, зашли в кафе. Как оно называется, я уже не помню. Народу было мало, мы заняли столик в левом углу. Взяли по чашке кофе. Сначала переговорили о всякой ерунде, а потом Расстрига спросил меня насчет пистолета…

– Какой расстрига? – удивленно поднял брови Гуров.

– Растегин. У него в школе кличка была Расстрига, – пояснил Астафьев. – Он знал, что я влез в «копательство». Ну и, соответственно, догадывался, что оружие через мои руки гуляет. Я сначала поотнекивался, мол, нет у меня ничего, что, в принципе, было почти правдой. Я в то лето из-под Новгорода привез «вальтер» офицерский и «штерних-люгер». Обе машинки в хорошем состоянии. Их у меня чуть с руками не оторвали, особенно «люгер». Он же стоял на вооружении сотрудников гестапо. Выстрел тихий, как легкий хлопок ладошками, а пробивает кирпичную стену…

– Давай-ка, Женя, поближе к теме, – пробасил Крячко. – История и ТТХ оружия очень занимательны, но сейчас нас интересует совсем другое.

– Хорошо, – кивнул головой Астафьев и продолжил рассказ: – К тому времени из пистолетов у меня в наличии имелся только «наган». Я его еще года за два до этой встречи откопал на Невском пятачке. Состояние у него, сами видели, аховое, поэтому он у меня и завалялся. Стрелять из него опасно – ствол ненадежный, разворотить может. И для коллекции он ценности не представляет. Можно найти поновее, даже в смазке. Такого добра хватает. Ну и Расстрига, хоть и старый школьный товарищ, однако в деле не был проверен. Я же старался работать только по надежным каналам.

– И все равно залетел, – усмехнулся Крячко.

– Залетел. Так уж получилось, – согласился Астафьев. – В общем, опаска меня брала – вдруг Серега кого замочит по несознанке и меня сдаст. Справки, что у него на ринге мозги не вышибли, я не видел. Но он сказал, что хочет купить «наган» не себе, а одной знакомой телке. Вроде он ее знал еще по эскорту. Якобы она бросила это дело, работает по вызову одна и, на всякий случай, чисто для самообороны хочет заиметь шпалер. Готова заплатить за него сто пятьдесят баксов. Я подумал и согласился.

– Старому товарищу побоялся продать, а какой-то незнакомой телке «наган» загнал без проблем? – удивился Гуров. – Какая-то нестыковка в твоей логике.

– Да логика тут одна, – поморщился Астафьев. – Этому «нагану» в базарный день красная цена тридцатник «зеленых». А тут в пять раза больше гонят. Одним словом, жадность меня обуяла.

– И что было дальше? – поторопил его Гуров.

– Да ничего особенного. Я ему честно сказал, что «наган» протезный. Если и выстрелит, то максимум два раза. Однако Серега согласился, сказал, что стрелять из него знакомая не собирается, а он ей нужен чисто для психологической атаки, пугания то есть.

– И ты поверил? – поинтересовался Крячко.