Пять минут до расплаты

Глава 10

Крячко вернулся часа через полтора. Его лицо уже не несло высокомерной обиды, с которой он удалялся из кабинета. Зная Станислава, Гуров не сомневался, что так оно и будет. Зла тот долго не держал, тем более что инцидент с круассанами на деле являлся обычной незлобивой пикировкой, а не каким-то, избави бог, серьезным конфликтом. Льва Ивановича больше интересовало, где все это время болтался якобы обидевшийся полковник.

Форма пакета и пряный запах, доносившийся из него, сообщали, что Стас посетил столовую и припер оттуда пиццу. В том, что он отобедал, сомневаться не приходилось. На это могло уйти полчаса, может, минут сорок. Остальное время Станислав провел где-то в управлении и, возможно, даже с пользой, о чем наглядно свидетельствовала его довольная физиономия.

– Ты, Лева, еще не обедал? – спросил его Крячко.

– Не пришлось, – доложил Гуров. – Генерал Орлов отвлек от приема пищи. Вместо ромштекса принял от него, согласно закону инерции, порцию пилюль. Петр их поимел от замминистра, которому докладывал о ходе нашего дела, ну и, соответственно, передал эстафету дальше по нисходящей. Как приехал, сразу вызвал меня на ковер и стал рассказывать «как хорошо в стране Советской жить», а главное – «как хорошо страну свою любить».

– И сильно ты, Левушка, расстроился? – поинтересовался Крячко.

– Ужасно, – поджал губы Лев Иванович. – Весь в холодном поту и дрожу, как побитый щенок. Разве не заметно?

– Как-то не очень. Но для успокоения могу посоветовать замечательное средство, – сообщил Крячко. – Помнишь, я утром говорил? Покушать тебе надо, Лева. Кровь от головы к желудку отольет, и все заботы как рукой снимет. Вот я тебе пиццу принес. И это, заметь, несмотря на наглое поедание моих круассанов. Помни мою доброту и цени!

– Я всегда тебя, Стас, ценил и уважал, может, даже любил как боевого товарища – не подумай чего другого, – сказал Лев Иванович и, не дожидаясь, пока вскипит чайник, вскрыл пакет, отломил кусок пиццы и с наслаждением вонзил в него зубы. – Но ты лучше раскалывайся, что накопал, – сияешь как медный грош.

– Накопал не я, а дактилоскописты, – уточнил Крячко. – По отпечаткам пальцев предполагаемых убийц пока ничего нет. Ранее данная парочка по криминальным делам в Москве не светилась. Это, конечно, досадно. Но есть другие пальчики. Тот следок под накладкой рукояти «нагана» помнишь? Такой из себя слабенький и давний?..

– Ну и что? Говори побыстрее, а то подавлюсь от нетерпения, – поторопил его Гуров.

– Так вот, нашли, кому принадлежит этот «пальчик». В архивах он значится. Правда, не по нашему ведомству, а по отделу борьбы с незаконным оборотом оружия, – доложил Крячко. – Я уже прогулялся к «оружейникам» и поднял данные на некоего Астафьева Евгения Павловича.

– Он может иметь отношение к убийству Зеленского? – перебил Станислава Гуров.

– Не спеши, Лева, всему свое время, – поднял палец Крячко. Так вот, этот самый Астафьев – бывший «черный копатель». Тебе, думаю, не надо объяснять, что это за увлечение. И начинал Женечка Астафьев, бывший студент-историк, свою карьеру с патриотического клуба типа «Поиск» или, может, «Ничто не забыто». Парочку сезонов еще в юношеском возрасте оттрубил в экспедициях по местам бывших боев, а как в ум вошел, а может, подсказал кто, занялся он этой археологией самостоятельно и с выгодой для себя. То есть перешел из красных следопытов в «черные копатели».

– А если покороче? – попробовал встрять в рассказ Гуров.

– Короче не получается – неинтересно. В общем, Астафьев попал в поле зрения оперативников из «оружейного» отдела года четыре назад. Однако, пока он по мелочи промышлял да ржавыми касками и ломаными штыками от «трехлинеек» забавлялся, с рук ему это сходило. Но полтора года назад Женя попался на крупном и даже очень… Откопал он в очередном походе на Псковщине сухую землянку, видимо, немецкий склад батальонного уровня, с несколькими ящиками «шмайсеров» в смазке и кучей «цинков» с патронами и попытался их оптом толкнуть. Однако покупатель попался не тот, которого хотел иметь «черный археолог». Поимели его самого, а точнее – поймали на живца, то бишь на сотрудника отдела по борьбе со «стволами и маслинами». А вот сейчас можно и короче. Закрыт наш Женя за торговлю оружием и боеприпасами на восемь долгих лет. И это, заметь, учитывая чистосердечное признание и положительные характеристики из университета.

– Следовательно, «наган»… – наморщил лоб и расстроенно протянул Гуров.

– «Наган», видимо, он загнал кому-то неизвестному как минимум полтора-два года назад, – подтвердил его догадку Крячко. – Для справки: в настоящее время гражданин Астафьев Евгений Павлович отбывает срок наказания в колонии общего режима в Тверской губернии. Адресок колонии я уточнил. Это примерно в трех сотнях километров от Первопрестольной. Намек ясен?

– Значит, нам туда дорога, – вспомнил слова песни и бодро сообщил об этом Станиславу Гуров. – Запрос будет ходить как минимум недели две, а сами мы за день туда-обратно сгоняем. Надо срочно оформить бумаги, чтобы нас допустили в колонию и разрешили беседу с этим самым Астафьевым.

– Задачу понял, иду выполнять, – сказал Крячко и хлопнул себя ладонью по лбу. – Про девиц-то забыл, надо забежать за ними.

– Каких девиц? – удивленно посмотрел на него Гуров.

– Да продавщиц, что я привез на составление фоторобота.

– Опоздал, дорогой, – развел руками Лев Иванович. – Минут за пятнадцать до твоего прихода я их отправил восвояси в слезах об обнадежившем и бросившем их полковнике Крячко.

– Не обнадеживал я их, – категорически отверг инсинуации Гурова Станислав.

– А зря, – качнул головой Лев Иванович. – Та пышная блондинка как раз в твоем вкусе. Однако верю, что для тебя «первым делом самолеты…» Поставленную задачу они выполнили успешно, фотороботы составили. Вот, полюбуйся, может, кого признаешь. Я уже насмотрелся.

Гуров достал из папки два листа с изображениями мужчины и женщины и передал их Крячко. Тот долго и очень внимательно рассматривал портреты. Потом отрицательно покачал головой.

– Никогда не видел, а если бы и встретил, внимания бы не обратил. Ничего они мне не говорят, никого не напоминают.

Фотороботы действительно, как заметил Крячко, ничего не говорили и Гурову. Права была продавщица, охарактеризовав женщину как «никакую». Точно таким же «никаким» был и изображенный на черно-белом контурном рисунке мужчина.

Глубоко надвинутые на брови вязаные шапочки сглаживали индивидуальность, а среднерусские носы и скулы являли, в общем-то, стандартные лица. Отличительной особенностью обоих подозреваемых была сильная худоба. Вытянутые хмурые лица, отсутствующие взгляды – то ли специфика изготовления фотороботов сказалась, то ли они и вправду такие и есть – в общем, полная безликость.

Худобу женщины можно было объяснить. Повторный экспресс-анализ следов крови на игле шприца подтвердил, что она ВИЧ-инфицирована. Кстати, перестраховка Гурова с подобным же дигнозом у убитого Тима Зеленского подтверждения не нашла. А излишне худощавое, сильно вытянутое лицо мужчины… Может быть, оно у него от рождения такое. Упомянула, правда, в разговоре с Крячко продавщица винного отдела, что мужчина, разговаривая с ней, сильно закашлялся. Да кто по нынешней погоде не чихает и не кашляет?

В общем, ясности портреты предполагаемых убийц не внесли, а лишь подтвердили то, что было известно и без них. Отправив Стаса оформлять документы на завтрашнюю поездку в зону, Гуров заодно отдал и фотороботы, чтобы он их размножил на ксероксе.

Лев Иванович взглянул на часы. Обеденное время еще не прошло, и столовая работала. Пицца утолила первый голод, однако стоило перекусить поплотнее, тем более что об ужине загадывать не приходилось. А вот в том, что сегодня еще предстоят и разъезды и беседы, можно было не сомневаться.

До встречи на телевидении, назначенной на семнадцать часов, оставалось некоторое время, которое надо было употребить с пользой. Поэтому Гуров решил пойти пообедать, а потом попробовать отыскать по координатам, выведанным у домработницы Зеленского, его бывшую жену и переговорить с ней.

Адвокатская контора, в которой работала Светлана Спесивцева, располагалась на первом этаже серой стандартной кирпичной девятиэтажки, затерявшейся в тихом переулке неподалеку от Павелецкого вокзала. Обычная трехкомнатная квартира была переоборудована под офис и смотрелась хотя и строго, но уютно. Вероятно, иначе быть и не могло, так как в конторе трудились только женщины. По крайней мере, Гуров не высмотрел за рабочими столами ни одного мужика. Посетители мужеского пола в этот счет не входили. Двери в кабинеты периодически открывались и закрывались, давая возможность разглядывать обстановку в кабинетах. Только нужная Гурову дверь никак не торопилась распахиваться и являть его глазам бывшую жену Зеленского.

Приветливая секретарша по имени Катя, узнав, кто он такой, попросила Гурова подождать, пока освободится адвокат Спесивцева, беседующая с клиентом, и предложила ему кофе. Гуров не отказался и, после пары комплиментов и шуток по поводу женского царства в конторе, завоевал полное расположение девушки.

Однако кофе скоро был выпит и шутки уже пошли на убыль, а госпожа Спесивцева все никак не желала освобождаться. Но, наконец, дверь с табличкой, на которой значилась фамилия вышеуказанного адвоката, открылась, выпуская тучного мужчину с наголо бритой головой и толстой кожаной папкой в руках. За ним показалась стройная и миловидная молодая женщина. На пороге они распрощались. Клиент хмуро буркнул, что он все же надеется на успешное разрешение дела, и степенно удалился. Женщина, поглядев ему в спину, скептически покачала головой.

– Вы ко мне? – спросила она поднявшегося из кресла Гурова. – Мы с вами договаривались? Если нет, давайте перенесем встречу. Мне надо срочно оформить кое-какие бумаги и к семнадцати часам быть в коллегии. Я запишу вас на другой день.

– Увы, никакой договоренности не было, – признался Лев Иванович. – А другой день и час меня не устроит. Кстати, и мне к семнадцати надо быть в другом месте. Поэтому разрешите представиться: полковник Гуров Лев Иванович из уголовного розыска. Вот мои документы.

– Очень приятно, а меня зовут Светлана Анатольевна, – представилась женщина, не преминув тщательно изучить удостоверение полковника. – Правда, я не очень понимаю… Вы по какому вопросу? Я уголовных дел не веду.

– Мое посещение вовсе не связано с вашей профессиональной деятельностью, – сказал Гуров. – И слишком много времени, думаю, я у вас не отниму. А что касается темы нашей беседы, ее лучше обсуждать не в приемной.

– Конечно, проходите, – пригласила она Льва Ивановича. Предложив ему стул, она прошла и присела в кожаное кресло за широким полированным столом. – Я очень внимательно вас слушаю.

– Это очень приятно, когда тебя внимательно слушают, – улыбнулся Гуров и сразу посерьезнел. – А вот то, с чем я пришел к вам, Светлана Анатольевна, вряд ли относится к разряду приятных. Вы знаете, что позавчера погиб ваш бывший муж Тимофей Зеленский?

Сообщая о смерти Зеленского, Лев Иванович внимательно наблюдал за реакцией Спесивцевой. Она с первых минут общения произвела положительное впечатление на него. Начиная с того, что ее ровное и доброжелательное поведение и речь вовсе не соответствовали фамилии, а также тем, что ее совершенно не взволновали ни звание, ни принадлежность его к грозной конторе.

Трагическая весть, было видно, поразила молодую женщину. На ее лице отразились одновременно растерянность, боль и словно бы некое непонимание того, что она услышала. И это не было ни притворством, ни рисовкой. Она некоторое время молчала, приходя в себя.

– Что с ним случилось? – глухим, за секунды изменившимся голосом спросила женщина.

– Его убили, – коротко ответил Гуров. – Застрелили из пистолета на окраине Москвы. Ведение дела поручено мне. Поэтому я и приехал к вам.

– Что произошло? Очередная разборка в каком-нибудь гнилом борделе? – предположила Спесивцева, и кривая усмешка легла на ее губы.

– Нет, Тимофея Олеговича убили в зеленой зоне Химкинского водохранилища, – уточнил Лев Иванович и передал ей через стол фотороботы убийц. – Предположительно, вот эти люди. Вам они случайно не знакомы?

Молодая женщина внимательно, но безразлично и даже как-то брезгливо посмотрела на лица, изображенные на портретах, и отрицательно покачала головой.

– Нет, я их не знаю и никогда не видела, – твердо сказала бывшая жена Зеленского. Открыв ящик стола, она достала пачку «Мальборо», вытащила сигарету и прикурила. После нескольких затяжек Спесивцева подняла глаза на молчащего Гурова и тихо сказала: – И, увы, к смерти Тима я никакого отношения не имею.

– Почему же «увы»? – удивился Лев Иванович. – Неужели вас когда-то посещала мысль об убийстве вашего бывшего мужа?

– Представьте себе, посещала! И, могу признаться, не раз! – с вызовом бросила женщина. – И не бывшего, а тогда еще настоящего. Негодяя, подлеца и садиста, каким, думаю, он и оставался вплоть до своей гибели.

– Неужели за тот год, что вы состояли в браке, Тимофей Зеленский настолько стал вам… неприятен, – с трудом подобрал слово Лев Иванович.

– Лучше подходит «ненавистен», – зло поправила Гурова Спесивцева. – Могу подсказать еще одно довольно точное определение сущности этого человека: мразь! У вас такой по-детски удивленный взгляд. Слишком резкое суждение? А что бы испытывали вы и как бы удивлялись, если бы через неделю после свадьбы ваш муж пропал, его двое суток искали и обнаружили пьяным до невменяемости в каком-то подпольном публичном доме в грязных трущобах на Юго-Востоке Москвы?

– Мне, вообще-то, трудно воспринимать ощущения женщины, – несколько смущенно попытался пояснить Лев Иванович.

– А вы попробуйте, – отрезала Спесивцева. – Представьте, что чувствовала девочка, воспитанная в любви и согласии, ждавшая принца и дождавшаяся его. Я никогда не считала себя ханжой и не была неразумным дитем, не знающим жизни. К тому времени я уже окончила институт, больше года проработала в прокуратуре, а там изнанка жизни кого угодно возвратит с небес на землю. Но то, что испытала я за этот год, не могу пожелать даже врагу. Тяга Тима к грязи, к низменному – это, поверьте, уровень патологии. Он был больной человек, и все, чего касались его руки и его взгляд, становилось черным, липким и противным до рвоты. Он был нравственным, физическим монстром и уродом.

– Вы ничего не преувеличиваете? – удивленно спросил Гуров. Столь категоричные заявления для Льва Ивановича были несколько неожиданны.

– Я преувеличиваю? – широко открыла глаза Спесивцева и фальшиво засмеялась. – Не знаю, что бы вы хотели услышать от меня о Тимофее, только ни единого доброго слова, как принято говорить об умерших, я не произнесу. Если есть ад, ему там и место. И я заявляю это спустя несколько лет, когда раны уже должны зарубцеваться, но они настолько глубоки, что кровоточат и не хотят заживать. Вы не можете, как сказали, воспринять ощущения женщины, так попробуйте воспринять их как мужчина. Вы смогли бы истязать, бить до синяков, до крови свою ни в чем не повинную жену в медовый месяц? Вы бы привели домой подобранных даже не на Тверской, а на площади у трех вокзалов немытых и пьяных шлюх и заставили бы жену участвовать с ними в групповухе? Вы смогли бы предложить своим невменяемым собутыльникам предаться плотским утехам с беременной женой на глазах у мужа? Ну так что, принимаете все это как мужчина?

– Извините… – единственное, что смог сказать смущенный Гуров.

– Не за что, – отрезала Спесивцева и прикурила еще одну сигарету. – Ваши извинения не требуются, а его я никогда не прощу. По милости Зеленского я перестала быть женщиной и превратилась в бесполое и аморфное существо. Аборт лишил меня материнства, но я рада, что не явила на свет ублюдка и его продолжение. Я сегодня даже представить не могу, что моего тела может коснуться мужчина. Отвращение и еще брезгливость – вот единственные чувства, которые я могу испытывать к противоположному полу. Кроме, естественно, профессиональных контактов, где пол совсем не обязателен. Поэтому у меня уже никогда не будет семьи, не будет детей – уже ничего не будет.

Женщина замолчала и сосредоточилась на сигарете. Затяжка, еще одна, еще – пока огонек не подобрался к фильтру. Спесивцева потушила сигарету в крохотной пепельнице и подняла совершенно пустые глаза на Гурова. За считаные минуты милая и цветущая женщина постарела на десяток лет, а может, и на целую жизнь.

– Если бы я могла убить Тима, я бы убила, – тихо сказала она. – Но я не сумела отыскать в себе хоть каплю мужества. Другие несчастные совершили то, что было предначертано этому страшному зверю.

– Вы считаете, что Тимофея убили люди, знавшие его, – очнулся Гуров, выслушавший исповедь несчастной женщины. То, о чем говорила бывшая жена Зеленского, не поразило его. Полковник уже давно мало чему удивлялся. Однако откровения Светланы Анатольевны добавили весомую порцию к уже накопившейся в душе неприязни к убитому. Слишком уж много грязи являлось на свет!

– Может быть, – безразлично ответила женщина. – Когда человек сеет вокруг себя грязь и ненависть, обязательно найдется тот, кто попытается очиститься сам и очистить других.

– Еще раз простите, Светлана Анатольевна, что я заставил вас вспомнить прошлые ужасы, – извинился перед женщиной Гуров. – Но я был вынужден это сделать. Если можно, еще один вопрос. Расскажите, пожалуйста, о родителях Тима.

– Его родители? – удивленно подняла брови Спесивцева. – Вопрос, конечно, интересный…

Она задумалась, и горькая усмешка скривила ей рот. Тонкие ухоженные и дрожащие пальцы потянули из пачки очередную сигарету. Гуров следил, как фильтр сигареты коснулся губ, как язычок пламени зажигалки скрутил в пепел коричнево-зеленые ворсинки табака, как тонкая струйка дыма потянулась к потолку, расплываясь и тая. Он не торопил женщину.

– Его отца, Олега Эдуардовича, знают многие. И представьте, он на самом деле такой, каким его видят и слышат. Это человек дела – энергичный и целеустремленный, несмотря на возраст. Шумный? Да! Скандальный? Конечно! Непримиримый и пробивной? Безусловно! – Спесивцева говорила, словно рубила. Но вдруг она сбавила тон: – А знаете, что скрывается за всей этой мощью и громкоголосием? Он безумно любит своих близких! Вот, пожалуй, то главное, для чего он живет. Если бы вы видели его радостное и живое лицо на нашей с Тимом свадьбе! И, не дай бог кому быть таким расстроенным, когда я уходила от его сына. Он заложник семьи – по-другому этого человека охарактеризовать нельзя.

– А мать Тимофея? – спросил Лев Иванович. Он видел, что к этой теме Светлана Анатольевна переходить не торопится.

– Она сумасшедшая, – коротко и неожиданно выдала Светлана Анатольевна, словно выстрелила.

Гуров на короткое время опешил от такого сюрприза, но быстро справился с собой. Он не задавал вопросов и только слушал.

– Вы можете подозревать меня в обычной неприязни снохи к свекрови или в предвзятом отношении из-за ненависти к ее сыну. Но я, как говорят, находясь в здравом уме, заявляю, что эта женщина сумасшедшая и садистка, – твердо сказала Спесивцева. – И в том, что происходит… вернее, происходило с ее сыном, виновата только она одна.

– Почему вы так думаете? – вопросительно посмотрел на собеседницу Гуров. – Это более чем серьезное, даже жестокое обвинение.

– Тим очень долго не знакомил меня со своими родителями. Все переносил и переносил это событие, мотивируя занятостью отца, болезнью матери… Собственно, мне было все равно. Для меня существовал только он – единственный и любимый, – горько усмехнулась Спесивцева. – Уже был назначен день свадьбы, когда он, наконец, привез меня знакомиться в их дом на Фрунзенской набережной. Олег Эдуардович, увидев меня, буквально расцвел. Не знал, куда усадить, как за мной ухаживать. Зато мать Тима, Лариса Филипповна, я на первых порах звала ее в шутку Настасьей Филипповной – помните «Идиота» Достоевского – за весь вечер не проронила буквально ни слова. Только редкие «да» или «нет». И я лишь ощущала на себе ее неприязненный и жгущий взгляд. Конечно, мне это было неприятно, но я все списала на обычную материнскую ревность. Решила, что время все поставит на место. Как говорится, стерпится – слюбится. Тем более что жить мы вместе с ними не собирались.

Спесивцева очередной раз потянулась к пачке «Мальборо». Гуров едва сдержался, чтобы не попросить у нее сигарету и не закурить самому, однако вытерпел и не стал этого делать.

– Однажды, месяца через два, может, чуть больше – в то время до крайностей и сумасшествия дело не доходило и все ограничивалось исчезновениями и пьянками, – когда еще мне казалось, что можно что-то исправить, я поехала к родителям Тима. Хотела поговорить, посоветоваться. Дура! – Светлана Анатольевна со злостью затушила недокуренную сигарету. – Эта особа меня просто выгнала, сказав, что не желает разговаривать со мной. Не хватило глупой девчонке ежесубботних встреч, чтобы понять, что ничего измениться не может. На этих посиделках мне была предназначена роль бессловесной куклы. Тим сразу предупредил, чтобы я молчала и не произносила лишнего слова, что его мать не терпит пустой болтовни. Субботние встречи были похожи на раут у английской королевы. Все по регламенту – чай, бисквитное печенье, разговоры о погоде и чуть-чуть о политике. И Олег Эдуардович и эта… не могли не заметить происходивших со мной перемен. За считаные недели из счастливой невесты я превратилась в затравленного зверька. И они видели это, но каждый реагировал по-своему. Олег Эдуардович становился все более замкнутым и хмурым. Однажды в прихожей, когда рядом не было ни Тима, ни его матери, он, глядя мимо меня, негромко и не к месту сказал: «Я думал, все будет иначе. Думал, изменится…»

– А Лариса Филипповна? – спросил Лев Иванович, пытаясь прервать молчание, овладевшее Спесивцевой, и отвлечь ее от горьких воспоминаний. Пустые глаза женщины смотрели сквозь Гурова. Он повторил: – Так что же Лариса Филипповна?

– А она расцветала. Вы не поверите, но это было именно так, – усмехнулась Светлана Анатольевна. – Чем хуже было мне, тем счастливее становилась эта женщина. Будто энергия, может – сама жизнь – через садиста-сына, глумившегося надо мной, уничтожавшего душу и тело, переходила ей. Она словно бы помолодела, скинула десяток лет, стала живее и веселее. Эта женщина – вампир, зверь, пожирающий всех, ее окружающих. Не ищите людей, которые убили Тимофея. Они лишь орудие неизбежного. Эта ведьма сама уничтожила, сожрала, растерзала своего сына. И еще попомните мое слово, что следующей жертвой будет ее муж.

На глаза Спесивцевой неожиданно навернулись слезы. Она вскочила с кресла, отвернулась и шагнула к окну. Из сумочки, стоящей на подоконнике, Светлана Анатольевна достала платок и приложила его к глазам. Гуров сидел и молча смотрел в спину несчастной женщины. Ему нечего было сказать ей, и от этого он чувствовал себя неловко.

– А у него были друзья? – спросил Гуров, чтобы как-то заполнить затянувшуюся паузу. – Я имею в виду не тех, с кем от поддерживал отношения по работе или… отдыху.

– То есть помимо собутыльников, – уточнила Спесивцева. – Нет, не было. Хотя… – Она ненадолго задумалась. – На нашей свадьбе свидетелем был его школьный товарищ. И он даже однажды заходил к нам. Такой приятный молодой человек.

– А как его звали, вы помните? – спросил Гуров.

– Михаилом. А фамилия… кажется, Зельдин. Да, точно, Миша Зельдин. Он, кстати, довольно известный в Москве врач и занимается пластической хирургией, практикует в частной клинике. Я слышала, что к нему очередь по записи на год вперед. Но он вряд ли чем поможет. Они с Тимом практически не общались. И когда Михаил зашел к нам однажды, то повздорил с Тимом и сказал, что не хочет поддерживать с ним отношений. Из-за меня…

– Что-то случилось, чему он был свидетелем? – уточнил Лев Иванович.

– Накануне Тим жестоко избил меня. Я была вся в синяках и с заплывшим лицом. Михаил случайно увидел, и его прямо затрясло. Он накричал на Тимофея и заявил, что тот как был негодяем, так им и остался. И что больше не хочет знаться с ним, – сказала Спесивцева, и ее плечи затряслись в рыданиях. – Простите, но я не хочу больше вспоминать о том времени. Я смогла вырваться из этой проклятой семьи, разрубить липкую паутину. Еще год Тимофей преследовал меня, однако я прошла через все муки и стала свободной. Прошло уже два года, как я не видела этого зверя. Я вычеркнула его из своей памяти. Что же касается смерти Тима… Пусть он успокоится в аду – вот единственное, что я могу сказать. Если можно, оставьте меня…

– Извините, что мне пришлось причинить вам боль, – сказал Гуров. – Но я должен был поговорить с вами.

– Уходите, – не оборачиваясь, попросила его Спесивцева. – Ради бога, уходите!

Глава 11

«Пежо» мягко стелился по асфальту. Опасения Гурова, что будет гололед, оказались напрасными. За двое суток о субботнем снегопаде напоминали лишь местами припорошенные поля. Правда, и обочины были мокрые и грязные от растаявшего снега. А вот дорожное покрытие оставалось совершенно сухим и позволяло держать на спидометре под сто двадцать километров в час. Можно было ехать и быстрее, однако именно такая скорость для Гурова являлась наиболее комфортной. Разгоняясь выше этой отметки, он начинал излишне напрягаться и концентрироваться. Сейчас Лев Иванович почти автоматически управлял автомобилем, что давало возможность спокойно поразмышлять.

Хотя от мыслей и дум Гурова отвлекала навязчивая мелодия, а вернее, три слова из дебильной песни, которые он поймал, едва выехав из Москвы. На указателе, висевшем над шоссе, был обозначен его номер: Е95. И вот теперь в мозгах периодически проявлялось и речитативно бухало: «Трасса Е95… Трасса Е95…» Других слов из данного роково-попсового произведения Лев Иванович не знал, как и всего его мелодического ряда, если таковой имел место быть вообще, поэтому снова и снова беззвучно повторял про себя сиротливое: «Трасса Е95… Трасса Е95…»

Рядом в кресле пассажира, откинувшись на опущенную спинку, спокойно спал Крячко. Его мерное и негромкое похрапывание иногда совпадало с ритмом въевшейся песни и еще больше отвлекало Гурова от мыслительного процесса. Станислава он подобрал в шесть утра, как и договаривались, около дома. Усевшись в машину, невыспавшийся Крячко по-хозяйски отвалил назад спинку кресла, устроился поудобнее и громко зевнул.

Еще он сказал, что как только Гуров устанет за рулем, пускай будит его. После этого напутствия Станислав закрыл глаза и мгновенно уснул. И вот уже два с половиной часа Лев Иванович выслушивал хриплые рулады, которые выводил его невозмутимый спутник. Обогнав тянущийся перед ним очередной длинномер с польскими номерами, он попытался сосредоточиться.

Вчерашний вечер особых новостей по делу Зеленского не принес. К семнадцати часам Лев Иванович без опозданий добрался до Останкино, на студию, где встретился с главным режиссером программы «Корень жизни», автором которой был убитый. На само шоу Гуров пару раз натыкался, переключая каналы телевизора. Правда, внимательно его не смотрел, так как никогда не был любителем подобных программ. Передача была не хуже себе подобных, а по живости и органичности чем-то даже и получше. Обычная окрошка из юмора на грани приличия и вкуса с добавлением надуманных жизненных ситуаций, обильно политая присутствием знаменитостей и буйно озвученная музыкальной попсой.

Поездка на студию должна была ответить на некоторые вопросы, волновавшие Льва Ивановича. Естественно, первым и главным был тезис о возможной связи смерти Зеленского с его работой на телевидении. Интересы там бродили немалые, деньги – огромные. А уж примеров неудачного деления того и другого хоть отбавляй – от Листьева, как самого яркого, до братьев его меньших и бесталанных. Всех не упомнить и не перечесть.

А еще Гурову было интересно, как Тимофей Зеленский находил время заниматься и парламентским лоббированием, и не совсем понятными делами с темными таджикскими «товарищами», и пить по-черному, зависая по нескольку дней. И при всем этом быть «талантливым режиссером и сценаристом», как его представили Гурову сразу после убийства.

Однако скоро разрешились все сомнения и вопросы. Человеком, развеявшим очередной миф о Зеленском, был главный режиссер «Корня жизни», невысокий с иссиня-черными небритыми щеками, большими навыкате глазами и пышной шевелюрой громкоголосый крепыш. У него была звучная фамилия Кацнельсон, но все его звали, несмотря на грозный вид и солидную должность, Нюсей. Он быстро и доходчиво разъяснил Гурову роль Тима.

Голос Нюси был слышен далеко от студии, еще за поворотом коридора. Он распекал кого-то, совершенно не стесняясь в выражениях «великого и могучего». На Гурова он отвлекся лишь после того, как высказал все, что у него наболело, кроткой, милой и худенькой девушке в очечках в золотой оправе. Она так трогательно прижимала к груди тоненькую папочку с надписью «Ассистент режиссера», что Льву Ивановичу ее стало искренне жалко. По окончании беспощадного монолога режиссер отправил ее «погонять стадо имбецилов, которых подобрали в самом засранном бомжатнике» и наконец обратил внимание на Гурова.

Кстати, как оказалось, девушка совершенно не была смущена ни присутствием посторонних при разносе, ни самим разносом. Выслушав все, что о ней думают, она аккуратно поправила на крохотном носике очки и неожиданным баском как-то по-доброму сообщила в спину собеседнику:

– Как же ты, Нюсик, меня з….л!

После данного заявления девица развернулась и, гордо воздев к небу подбородочек, зацокала каблучками, направляясь к высоким щитам, сколоченным из ДСП и стоящим к ним изнанкой. Из-за щитов доносился гул людей, похожий на гудение пчел в улье.