Зять для мамы

– Мама, караул, мы проспали. Янош звонил мне на трубку. Он уже на вокзале, а нас нет.

– На каком вокзале? В смысле, уже на нашем вокзале? – Марина медленно вываливалась из сна. – Ну, пусть посидит, кофе попьет, газетки почитает, а мы сейчас поедем.

Они сели на кухне напротив друг друга выпить кофе – чтобы хоть как-то привести себя в чувство. Дочка вдруг засомневалась:

– Мама, а ты уверена, что тебе надо со мной ехать?

– Ты же сама предложила оказать молодому человеку радушный прием.

– Ну да, мы уже его оказали. Мам, ты на себя в зеркало сегодня смотрела?

– Нет, а что? Плохо выгляжу? – Она заглянула в ванную посмотреть на результаты своего труда, а заодно и на себя. Ванная ей понравилась. А собственное лицо – нет. Поскольку ночью она не стала его отмывать, кожа покраснела вокруг капель, попавших на кожу; глаза были красные от недосыпа. Помнится, так выглядит человек, когда покрывается пятнами ветрянки или диатеза. – Пожалуй, я останусь дома и попробую хоть что-нибудь нарисовать на лице, – с сомнением посматривая на себя в зеркало, сказала Марина. – Вы уж тогда сделайте круг почета по городским достопримечательностям, чтобы у меня времени было побольше.

Хорошо хоть Алена успела накануне вымыть кухню от краски, приготовить все для праздничного стола. Накрывать его поручили бабушке, и она со словами «Вечно вы, девки, время не рассчитываете» приступила к за–ключительному этапу операции «Большой венгерский прием». Алена отправилась забирать с вокзала будущего мужа, а Марина – реанимировать собственное лицо.

По-видимому, Алена знакомила Яноша с городом по полной программе, так как бабушка, вооружившись полевым биноклем, оставшимся со времен геологиче–ской юности, стала переходить от окна к окну и спрашивать, почему молодые не едут.

Алена позвонила Марине на трубку и уточнила, в каком она виде.

– В товарном, – ответила та, – можешь заводить.

Через десять минут в квартире раздался звонок. Она открыла дверь и взяла себя в руки, чтобы не обомлеть.

Первой стояла Алена с букетом роз. В шаге от нее, за спиной, чуть выше на полголовы, стоял молодой человек, широкоплечий, загорелый, с ультрамариновыми яркими глазами, белозубой улыбкой, золотой серьгой в ухе и темными, кольцо в кольцо, волосами. Хоть сейчас – в рекламный ролик: «Они мешают женщинам спать спокойно». Из-под локтя Алены красавчик протянул ей руку и на ломаном русском представился:

– Янош. Приятно познакомиться.

Марина решила ускорить процедуру знакомства.

– Да вы проходите, что же мы через порог-то здороваемся!

Ребята вошли в коридор, где их уже поджидала бабушка.

– Алена, он по-русски говорит?

– Да-да, немного говорит, – ответил ей Янош и поцеловал старческую руку, протянутую для рукопожатия. Очевидно, Алена успела дать кое-какие рекомендации. Бабушка была сражена…

…Отдохнув от дороги, Янош первым делом произвел набег на местные рыбные магазины, введя в ступор их персонал. Как рассказала матери Алена, он все время спрашивал: «Как это можно есть?» и «У вас это покупают?» Когда Алена сообщила матери по телефону, что Янош громит рыбные лавки в поисках свежей речной рыбы, Марина посоветовала отвести его на рынок, куда иногда бородатые мужики в рыбацкой амуниции привозили собственноручно выловленных щук. Часа через четыре рыбная эпопея закончилась водворением на кухонном разделочном столе здоровенной щуки. Марина была в ужасе: она терпеть не могла чистить рыбу и уже подумывала о том, что так откровенно и нагло ее никто еще не эксплуатировал, как этот красавчик с серьгой в ухе!

Но Янош облачился в Маринин фартук, шевелюру прикрыл банданой и попросил женщин удалиться.

– У нас женщины рыбу не готовят. Это мужское занятие, – перевела Алена фразу, сказанную Яношем учительским тоном.

«Какие, однако, заботливые мужчины в этой Венгрии», – с удовлетворением подумала Марина, избежав ненавистного занятия.

Через час Янош угощал женщин супом халасле и рассказывал (с помощью Алены), что венгры готовить женщинам национальное блюдо доверяют в крайнем случае, а рецепт супа халасле передается от отца к сыну. И что все это Марина может увидеть лично, приехав на рыбный фестиваль в Байе, где эта самая уха варится прямо на площади.

Еще через час Марина осталась с горой жирной посуды на кухне, а кулинар с ее дочерью отбыли на оперный спектакль. Как только за молодыми закрылась дверь, на кухню пришла бабушка.

– Ну чистый цыган. Куда ты смотришь, Марьяна? Чем был Ипполит плох? Почему ты ей разрешаешь мужей менять как перчатки?

Марине пришлось увести разговор в стародавние времена, когда на берегах Тисы и Дуная селились кельт–ские племена… «А кстати, мама, в Венгрии есть Альпы, есть Карпаты. Разве вы с отцом там не бывали?»

Мать встрепенулась и стала вспоминать про экспедиции, в которых была вместе с мужем. Слава Богу, к своему философскому вопросу о перчатках она больше не возвращалась. Когда Марина разделалась с посудой, они даже мирно попили чай и успели обсудить специфику венгерской кухни.

– Господи, спасибо тебе за мирный вечер, – ложась спать, поблагодарила Всевышнего Марина.

…Помнится, адаптационный период Ипполита в их квартире сопровождался запахом морилки. «Зять номер два», по определению бабушки, принес в квартиру Васильевых запахи топленого свиного сала, жареного лука, уксуса и рыбы – непременных атрибутов национальной кухни.

…Неделя пролетела быстро. Марина превзошла самое себя, изобретая праздничные обеды и ужины. Янош знакомил ее и бабушку с особенностями венгерских блюд. Алена знакомила Яноша с городом, друзьями и собирала вещи.

В субботу Марина проводила счастливую Алену и белозубого «зятя номер два» в аэропорт, помахала им с открытой площадки второго этажа и долго сидела в зале, слушая объявления о посадке на очередной рейс и о приземлении самолетов из дальних и близких стран. Торопиться ей было некуда и незачем. Она знала, что ее ждет: тоска. Но у нее от этой болезни был уже иммунитет. Она как-нибудь переживет. Она стала мудрее и сильнее, и она поняла для себя важную вещь: пока у матери есть крылья, они будут и у дочери. Пока мать жива и думает о своей девочке, и разговаривает с ней, и желает ей счастья, даже только в мыслях, где бы она ни была, у ее дочери есть корни и защита от напастей. Она, Марина, обязательно будет счастлива, чтобы счастливой была ее дочь. Да, собственно, Алена уже счастлива. Ее брак удачен. Яношу всего двадцать три, но он ведет себя как настоящий мужчина. В нем удивительным образом сочетаются решительность, мужественность и мягкая сни–сходительность к женщине. Такие люди никогда не перекладывают свои проблемы на жен и семью. Но самым главным аргументом в пользу «зятя номер два» была его искренняя любовь к Алене. Фальшь Марина почувствовала бы сразу.

Она поднялась с кресла и отправилась на остановку рейсового автобуса.

…В окнах кухни горел свет. Марина открыла дверь квартиры, мать, против обыкновения, не вышла ее встречать: она сидела на кухне и плакала. Услышав, как дочь приблизилась к ней, подняла на нее выцветшие заплаканные глаза. Ее губы дрожали, худенькое лицо с тонкой, как пергамент кожей, дергалось.

– Он ее увез! Это ты во всем виновата… Это ты ее так воспитала… Налей мне валокордин… 

Часть 3

Другое лицо 

Глава 23. Смерть матери

Марина купила матери мобильный телефон и научила им пользоваться. Теперь в случае необходимости мать могла дозвониться до нее в любой момент. Так было спокойнее обеим. Но пока такой надобности не возникало. После больницы старая женщина, на удивление, чувствовала себя бодро и снова согласилась консультировать молодых соискателей ученой степени, которые приходили к ней по рекомендации институтской кафедры. Но все-таки за матерью нужен был присмотр, и Марина потихоньку от нее договорилась с соседкой, что та будет забегать к ней под разными предлогами: то пирожок испекла – хочет угостить, то сериал досмотреть, потому как свой телевизор «что-то барахлит», то просто поболтать с «приятной собеседницей»…

Мать все удивлялась: «Что это с нашей Анфисой случилось? Дня не проходит, чтобы не заглянула в гости. Скучно, наверное, живет». Марина не стала объяснять матери, что Анфиса бегает не просто так, а затем, чтобы в конце недели получить от Марины денежное возна–граждение за свое «проснувшееся» внимание. Но свои обязанности массовика-затейника, а заодно и корреспондента соседка выполняла с ответственностью и удовольствием.

А на Марину снова накатила тоска. Но она понимала, что может сколько угодно ходить по психотерапевтам, посещать какую-нибудь группу поддержки, бегать в гости к приятельницам и подружкам, но никто ей не поможет, если она сама внутри себя не проведет необходимую работу. Когда чувства вины и одиночества на–двигались на нее девятым валом, она говорила себе о том, что сотни женщин вообще не выходят замуж и не имеют детей, а еще тысячи женщин живут одни, потому что либо стали вдовами, либо развелись, а их дети, так же как ее Алена, начали самостоятельную жизнь. И это правильно, и это нормально. Она также понимала, что природа творчества прихотлива, и если она будет все время смотреть в одну точку и жалеть себя, несчастную, одинокую и оставленную всеми, то это отразится на тех зрительных образах, которыми, собственно, она зарабатывает на жизнь.

Она не ушла в себя, не занялась самокопанием. Она просто жила, зная, что это единственный способ примириться с жестокостью жизни и несовершенством людей.

Как-то вечером она задержалась в театре у Губермана, обсуждая с ним новый вариант оформления спектакля, который режиссер собирался везти на гастроли в Европу. Домой пришла поздно. Стоило ей только войти в квартиру, как раздался телефонный звонок. Она взяла трубку, но на конце провода долго молчали. Потом голос Аллы неуверенно спросил:

– Ты только что вернулась? Я звоню тебе весь вечер.

Впервые с памятного обеим ночного разговора Марина, услышав голос приятельницы, ответила во–просом:

– Что-то случилось? – И снова на том конце провода повисла тишина. Наконец Алла решилась:

– Я хотела узнать, как… Ипполит…

– Ипполит служит на границе.

– Марина, можно я ничего тебе объяснять не буду, но разреши мне хотя бы иногда тебе звонить? – В голосе Миссис Совершенство появились просительные нотки.

– Ты хочешь знать о Поле?

– Да, пожалуйста…

– Звони, если что-то будет, я тебе расскажу. Но ведь он пишет редко.

– Может быть, зайдешь как-нибудь?

– Пока не могу.

– Сердишься?

– Это не отражает действительности. Я не могу даже слышать твой голос! Алла, извини, я только что вошла и мне хочется чего-нибудь поесть. – И положила трубку.

На самом деле ее смутил какой-то странный звук, раздавшийся в комнате матери. Марина открыла дверь и увидела, что мать лежит на полу лицом вниз. Она бросилась к ней, перевернула – на нее смотрели бессмысленные глаза на перекошенном лице. Мать мычала. Марина попыталась ее поднять, но тело старой женщины, потерявшее управление, было слишком тяжелым. Она кинулась к телефону и вызвала «скорую».

Приехавший врач констатировал обширный инсульт, мать положили на носилки и погрузили в салон реанимационного автомобиля. Марина села рядом, держала мать за прохладную руку. Ни слов, ни сил, ни слез не было. В больнице мать сразу отправили в реанимационное отделение. Марина осталась сидеть на продавленном кожаном диване в небольшом фойе. Она тупо разглядывала трещину на противоположной стене и ждала появления дежурного доктора. Вот сейчас он выйдет и скажет, какие лекарства нужно купить, а какие у них есть. Но про нее как будто все забыли. Она вышла в общий коридор, оставив дверь открытой, на тот случай если ее будут искать. Побродила по темному коридору, снова вернулась в предбанник реанимации, потом за–глянула в помещение реанимационного отделения. В одной из палат горел яркий свет. Она скорее почувствовала, чем подумала, что мать там, и снова села на диван в предбаннике, и снова стала изучать трещину.

Под утро вышел врач, принимавший мать. Снял докторскую шапочку, положил ее в карман халата, спросил:

– Вас как зовут?

– Марина. Только это не важно. Как она? Ей легче?

– У вас с собой есть что-нибудь успокоительное?

– Так вы скажите, я куплю.

– Нет-нет, вы сами что-нибудь принимаете?

Она уже начала догадываться о том, что он ей скажет.

– Пойдемте со мной, – сказал кардиолог и, взяв ее сильной рукой за запястье, привел в ординаторскую, накапал в мензурку чего-то пахучего, дал ей выпить… – Марина, ваша мать ведь была очень больна. Мы сделали все, что можно, но сердце слишком слабое, мышца совершенно изношена.

– Она меня не звала?

– Она умерла, не приходя в сознание.

Марина не заплакала. Она просто застыла.

– У вас есть еще близкие родственники, которые бы могли вам помочь? Хотите, я им позвоню? – сочувственно предложил врач.

– Я могу ее забрать?

Он мягко положил руку ей на плечо:

– Вы сможете ее забрать, как только определитесь с днем похорон. Вы уверены, что вам не нужно кого-нибудь вызвать сюда?

Она ни в чем не была уверена, но звать – кого? Для чего? Чтобы поплакать и пожалеть себя и мать? Это можно сделать и в одиночку…

…Марина вернулась домой, погасила настольную лампу, с вечера горевшую в комнате матери, взяла на руки ее котов, села с ними в материно кресло, погладила… Она понимала, что от нее сейчас требуются какие-то действия, но не могла вспомнить какие. Наверное, об этом знает Юлия. Она, кажется, в прошлом году похоронила отца.

– Я сейчас приду, – сказала ей по телефону Юлия, – и все тебе расскажу.

Но рассказывать не стала, а сделала укол. Потом позвонила Татьяне. Потом пришел Гена. Втроем они организовали все, что полагается: заказали похоронные принадлежности, машину, дали объявление в газете, приготовили стол для поминок.

Марина, как робот, следовала их советам. Черное платье, черный платок. Зеркала, завешенные черным. Горсть земли на крышку гроба… Стопка водки и кусочек черного хлеба, и пустой стул, на котором всегда сидела мать, когда за большим столом собиралась вся семья или приходили гости… На поминки пришли многие, знавшие мать: ее бывшие студенты, коллеги и соседи во главе с Анфисой. Алена приехать не смогла.

Когда за последним соболезновавшим закрылась дверь, Марина осталась одна…

Глава 24. Лекарство от тоски

Она по-прежнему спасалась работой и от тоски, и от одиночества. И поскольку теперь ее не отвлекали проб–лемы ни дочери, ни лжезятя, ни ссоры с матерью, она могла сидеть над проектами столько, сколько считала нужным. Ее последние работы были оригинальны и удачны, а «сарафанное радио», которое действует лучше любой рекламы, приводило к ней все новых и новых заказчиков.

Марина напоминала себе врача, который выслушивает больного, ставит диагноз и назначает лечение. Так действовала и она. К ней обращались люди, которые хотели, чтобы у них были красивые и уютные квартиры, дачи или загородные дома и, наконец, офисы. Но ведь понятия о красоте у всех разные, так же как и ощущения комфортности. Одному нравятся небольшие замк–нутые пространства, другому – просторные, насыщенные светом и воздухом. Марина верила также и в то, что люди действуют и живут под влиянием тех чакр, которые у них либо наиболее развиты, или менее всего открыты. Значит, одному необходимо как можно чаще видеть желтый цвет, а другому – красный. Но в такие подробности своих рассуждений она заказчиков не посвящала. Ведь врач не сообщает больному во время операции о своих действиях.

Поэтому прежде чем взяться за эскиз, Марина просила рассказать человека о том, что ему нравится в жизни, а что раздражает, чем он увлекается, какие книги читает и с кем дружит, любит одиночество или большие компании, предпочитает ужинать в ресторанах или обожает домашнюю стряпню. Ей было важно как можно точнее составить психологический портрет будущего владельца жилья, которое она придумает для него. Конечно, ей помогала интуиция, которая позволяла ей понимать о человеке то, что не всегда можно было вы–сказать словами. В зависимости от этого портрета она предлагала пастельные или насыщенные тона стен, тяжелую мягкую или изящную и легкую мебель, тканое панно или картину в раме.

Если ее проект и рекомендации соблюдались неукоснительно, то реакция в итоге была примерно одна и та же – восторг, восхищение и удивление: «Как вам, Марина Петровна, это удалось?»

«Сарафанное радио» работало все интенсивнее, приводя к ней все новых и новых клиентов, как она теперь стала говорить.

И однажды она поняла, что не сможет одна осилить столько проектов, сколько набрала. Ей нужны были помощники, хотя бы для детального доведения ее идей до конечного результата. Это во-первых. Во-вторых, она обнаружила, что сумма, которая лежит на ее банковской карточке, очень солидная. «Если бы треть ее была годом раньше, Ипполит был бы дома», – с го–речью вернулась она к теме, о которой запретила себе думать.

Марина решила открыть свою собственную студию дизайна. Посоветовалась с теми, кто уже набил шишек, начиная бизнес: Сашкой Федоровым, Евгением Борисовичем, Вадимом-ЧП и Геннадием. После консультаций арендовала небольшое помещение с факсом, поставила пару компьютеров, начала искать своих бывших выпускников, чтобы пригласить к себе.

Она вспомнила про Валеру Климова, мать которого встретила на злополучном семинаре.

– Ты сильно рискуешь, – предупредил Гена, с которым она обсуждала творческую часть, по его мнению, авантюрного плана. – Если парень, как ты говоришь, рисует только этикетки на мебельной фабрике, он вряд ли способен на что-то серьезное.

– Мальчишке просто не повезло, – убеждала она Геннадия, но прежде всего себя. – Я помню, какие прекрасные работы у него были. А чувство стиля, а пространства!.. И потом, я-то ничем не рискую. Если у него не получится, мы расстанемся, а с насиженного места он уже ушел и обратно его никто не возьмет.

Валера Климов, услышав предложение Марины, не то что ушел с «насиженного места», а сбежал, и не один: привел с собой приятеля Ванечку Козакова. Геннадий только руками развел, посмотрев на творческий коллектив – основу основ любой дизайнерской фирмы, – который бывшая супруга – новоиспеченная предпринимательница – посадила за компьютеры.

– Ой, прогоришь! Подведут они тебя под монастырь!

Парни были полной противоположностью друг другу. Валера Климов – мрачноватый, вечно взлохмаченный, с засученными рукавами всех рубашек и свитеров на крупных, мускулистых руках – предпочитал тонкие, академически «прорисованные» детали и пастельные краски. Он прекрасно рисовал, но более ни к чему способен не был. Как-то Марина попросила повесить его в дизайнерской комнате жалюзи. Валера очень долго примеривался и старался, но жалюзи провисели ровно пятнадцать минут, отвалившись от стены вместе с крепежом.

Худенький, бледненький, очкастенький Ванечка любил техно-стиль и умел чинить все, начиная от смывного бачка до компьютера.

Мальчишки вечно спорили, но прислушивались к мнению друг друга. Третейским судьей была Марина, которой они подчинялись беспрекословно.

Она могла разрешить их творческие споры только вечером, вернувшись в студию. Днем же общалась с ними по мобильному телефону, так как то стояла в очереди к налоговому инспектору – чтобы зарегистрировать свою фирму, то сидела в коридорах Комитета статистики и Пенсионного фонда, то заказывала печать для документов и открывала счет в банке…

Несмотря на мрачные прогнозы Геннадия, длительное отсутствие главного идеолога в студии на работе молодых дизайнеров не сказывалось. Валера и Ванечка, дополняя друг друга, справлялись, и неплохо, с теми задачами, которые ставила им Марина. Зато сама она ощущала, что все меньше и меньше занимается творчеством и больше – администрированием.

И однажды Марина, которая любила носить удлиненные юбки и костюмы-шанель, пожаловалась другой Марине, предпочитавшей джинсы и туфли на низком каблуке: «Во что ты меня втравила! Это же морока! Это очень далеко от красок, импровизации и полета фантазии… Давай все бросим, у меня нет больше сил».

Та, которая была в джинсах и обсуждала в этот момент с инспектором пожарной охраны «способы защиты арендованного помещения от огня», спросила: «А дома сидеть в тоске и слезы лить лучше? Потерпи немного, скоро все утрясется».

Наконец мытарства по чиновничьим кабинетам завершились получением документа о регистрации студии дизайна Марины Васильевой, и она могла сообщить об этом общественности. Но общественность не знала, как воспринять случившееся.