Лев Толстой

Раздражительный, уставший и перевозбужденный, Лев Николаевич был рад возвращению в Ясную Тани, которая побывала в Баден-Бадене и Париже. Но скоро Толстого постигли новые огорчения – умерли жена его друга Дмитрия Дьякова и сестра Александры Толстой – Елизавета. Он боялся за своих близких, за себя. «Бывает время, когда забудешь про нее – про смерть, а бывает так, как нынешний год, что сидишь с своими дорогими, притаившись; боишься про своих напомнить и с ужасом слышишь, что она то там, то здесь бестолково и жестоко подрезывает иногда самых лучших и нужных».[415]

Соня снова была беременна. Она наняла английскую гувернантку Ханну Терсей. Эту чистоплотную, энергичную, образованную особу не за что было критиковать даже самому Толстому. Дети росли красивые и здоровые. И, тем не менее, он чувствовал, как в нем нарастало раздражение. Однажды майским днем, когда Соня, сидя на полу перед раскрытым комодом у себя в комнате, разбирала вещи, вошел Лев Николаевич, взглянул на нее как-то совершенно по-новому, и вдруг его охватила ярость.

– Зачем ты сидишь на полу? Встань!

– Сейчас, только уберу все.

– Я тебе говорю, встань сейчас, – громко закричал он и вышел к себе в кабинет.

Соня не понимала, за что он так рассердился. Это обидело ее, и она пошла в кабинет, спрашивая: «Левочка, что случилось?» Он взорвался: «Уйди, уйди!» Видя, что жена хочет подойти к нему, бросил на пол поднос с кофейником и чашкой, сорвал со стены барометр и тоже бросил на пол. На шум прибежала Таня, Сони в кабинете уже не было. «Лев Николаевич стоял посреди комнаты бледный с трясущейся губой. Глаза его глядели в одну точку. Мне стало жалко и страшно, – вспоминала Таня, – я никогда не видала его таким». Его самого тоже обеспокоил этот гнев, через несколько дней он решил вновь ехать в Москву, чтобы посоветоваться со специалистом.

Разлука с женой подействовала на него как обычно, 18 июня, полный нежности, он писал ей: «Вчера, подъезжая к Москве, как я увидал эту пыль и толпу и почувствовал жар и шум, так страшно и гадко стало, что захотелось поскорее бежать к тебе под крыло. Я всегда тебя еще больше люблю, когда от тебя уезжаю». И 20-го: «Читал сейчас твое письмо, и не могу тебе описать всю нежность, – до слез нежность, которую к тебе чувствую, и не только теперь, но всякую минуту дня».

Толстой обещал Соне, что проконсультируется у доктора Захарьина. Тот прослушал и прощупал пациента с большим вниманием, сказал, что нервы расшатаны, в желчном пузыре – камни. Но так как больной отказывался принимать лекарства, договорились о курсе лечения в Карлсбаде, который Лев Николаевич проходить не собирался, как, впрочем, и соблюдать режим. Совершенно успокоившись по поводу своего здоровья, занялся изданием книги. По совету жены отказался от продолжения публикации в «Русском вестнике»: прохладная реакция критики и читателей на выход в 1866 году второй части романа со всей очевидностью доказала, что столь объемный труд нельзя разбивать на куски, которые, появляясь в периодическом издании, нарушают смысл и ослабляют впечатление. Теперь он решил издать роман целиком.

После многочисленных бесплодных попыток, договорился с издателем «Русских архивов» П. Бартеневым и владельцем типографии Рисом. Первое издание, без иллюстраций (по мнению Толстого, тому, что сделал художник Башилов, не хватало нерва жизни), должно было быть отпечатано в 4800 экземплярах, 6 книг стоимостью 8 рублей полностью следовали его композиции. Лев Николаевич в несколько платежей внес в типографию аванс – 4500 рублей, чтобы взять на себя некоторые издержки. Десять процентов тиража предполагалось отдать Бартеневу по твердой отпускной цене, 20 % – в магазины, остальное автор оставлял себе. Если роман окажется удачным, это сулило ему немалую прибыль. Теперь он должен был не только дописывать роман, но и вносить правку в первые две части, опубликованные в журнале, чтобы подготовить их к отдельному изданию. По договоренности с Бартеневым тот должен был просматривать корректуру после автора, чтобы вычитывать стилистические и грамматические ошибки.

Лев Николаевич вернулся в Ясную Поляну, довольный заключенной сделкой, и тут же узнал, что Таня собралась замуж за Александра Михайловича Кузминского, молодого, любезного и скучноватого судью. Свадьба чуть было не расстроилась, когда девушка (видимо, не без влияния поступка Толстого) дала жениху свой дневник, в котором были описаны ее взаимоотношения с Сергеем Николаевичем Толстым. В конце концов все уладилось. Лев Николаевич предпочел бы, чтобы Таня стала женой его друга Дьякова, который очень привязался к ней, овдовев, но согласился с мнением близких. Сергей Николаевич решил, наконец, упорядочить свою жизнь и оформить брак с цыганкой Марией Шишкиной. Занимаясь поисками священника, который благословил бы их союз, он встретил недалеко от Тулы Таню и Кузминского, которые ехали ему навстречу. Таня и Сергей Николаевич неловко приветствовали друг друга и разошлись, теперь уже навсегда.

Свадьба Тани состоялась 24 июля, Лев Николаевич был посаженым отцом, выглядел счастливым, хотя любимая свояченица покидала их с Соней дом. Но Наташа Ростова оставалась с ними.

Толстой прервал работу над продолжением романа и приступил к корректуре первых глав – в середине июля были получены первые гранки. Он внес столько исправлений, что возмущенный Бартенев написал ему двенадцатого августа: «Вы Бог знает что делаете. Эдак мы никогда не кончим поправок и печатания… большая половина вашего перемарывания не нужна… Я велел написать в типографии Вам счет за корректуры».

«Не марать так, как я мараю, я не могу, и твердо знаю, что маранье это идет в великую пользу, – отвечал писатель. – И не боюсь потому счетов типографии, которые, надеюсь, не будут уж очень придирчивы. То именно, что вам нравится, было бы много хуже, ежели бы не было раз 5 перемарано».[416]

Что касается глав, относящихся к вступлению Пьера в масонскую ложу (том II, часть вторая, главы III и IV), то правки было столько, что автор усомнился в том, что корректор сумеет в них разобраться, и потребовал прислать ему новые гранки. Тем не менее работа шла быстро, и 23 сентября Толстой опять приехал в Москву, чтобы встретиться с издателем и посетить Бородино. Его спутником в этой поездке стал двенадцатилетний Степан Берс, младший брат Сони.

За два дня они обошли вдоль и поперек огромное поле, грязное, покрытое мглою, с холмами и оврагами, где почти полвека назад произошла одна из самых кровопролитных битв за время наполеоновских войн. Что означала победа у Бородина для русских и французов? Столкновение двух армий Лев Николаевич представлял себе с невероятной отчетливостью – много читал о нем в книгах, но здесь, на месте, все воспринималось в новом свете. Он расспрашивал старых крестьян, которые путались в воспоминаниях, делал заметки, сверялся с картами, уточнял движение войск, размещал в этих местах своих героев. И дождливый туман 26 сентября 1867 года рассеивался – наступал солнечный осенний день 1812 года с полями ржи, военными, трепещущими на ветру знаменами, гулом пушек. Взволнованный этими видениями, Толстой пересказывал их своему маленькому компаньону, который слушал его вполуха. Ночь провели на постоялом дворе женского монастыря, на следующий день прогулялись по окрестностям и возвратились в Москву. «Я очень доволен, очень, – своей поездкой и даже тем, как я перенес ее, несмотря на отсутствие сна и еды порядочной, – отчитывается он жене 27 сентября. – Только бы Бог дал здоровья и спокойствия, а я напишу такое Бородинское сражение, какого еще не было».

В Ясной Поляне его дожидались князь Андрей, Пьер, Наполеон, Кутузов… И, к сожалению, новые гранки. Он был вымотан, в голове туман. Сумеет ли завершить свой труд? Что скажет цензура? И делится своими сомнениями с Бартеневым в письме от 8 декабря: «Теперь, когда дело приближается к концу, на меня находит страх, как бы цензура или типография не сделала какой-нибудь гадости». Он рассчитывал, что первые три тома увидят свет еще до конца 1867 года. Надо было что-то делать с названием: «1805 год» не годился для произведения, действие которого простирается до 1812 года. Остановился на «Все хорошо, что хорошо кончается», казалось, это придаст книге очарование и поэтичность английского романа. Но вдруг его осенило, и 17 декабря «Московские ведомости» опубликовали анонс, в котором говорилось о скором выходе в свет произведения графа Толстого «Война и мир».

Небольшой труд Прудона, опубликованный в 1861 году и переведенный на русский в 1864-м, подарил Толстому название, достойное масштабов его замысла. Первый тираж «Войны и мира» был раскуплен за несколько дней. Выход четвертого тома в мае следующего года стал подтверждением внимания публики к роману. Со всех сторон до Толстого доходили хвалебные отклики, он ускорил темп работы. Год 1868-й посвящен был редактированию продолжения и бесконечной корректуре гранок. Лев Николаевич позволил себе лишь небольшой отдых летом: в погожие дни ходил на охоту, ловил рыбу, занимался имением, территория которого увеличилась за счет приобретения новых земель, часто ездил к брату Сергею, много читал, вперемежку историков и философов, хотел было перевести «Воспоминания о жизни на острове Святой Елены» или основать журнал, посвященный тому, что не могло иметь успеха в XIX веке, но пользовалось бы им в XX. Отношения с женой были такими теплыми и простыми, что она написала: «Теперь мы спорим иногда, но у ссор этих такие глубокие и тонкие причины, что их не было бы, если бы мы не любили друг друга так, как любим. Мы женаты уже шесть лет, а моя любовь становится только больше. Левочка часто говорит, что это уже не любовь, а столь прочное душевное слияние, что мы не смогли бы больше жить друг без друга. Я продолжаю любить его той же беспокойной, страстной, ревнивой и поэтичной любовью. Его надежность и спокойствие иногда сердят меня».[417]

Эта надежность и спокойствие – только видимость. «Поэт лучшее своей жизни отнимает от жизни и кладет в свое сочинение, – отмечает он в записных книжках. – Оттого сочинение его прекрасно и жизнь дурна».[418] Корректура пятого тома задержалась из-за болезни детей. В апреле 1869 года писатель работал над второй частью «Эпилога». «…То, что я написал, особенно в эпилоге, не выдумано мной, а выворочено с болью из моей утробы»,[419] – делится он с Фетом. Наконец, 4 декабря последний том «Войны и мира» поступил в книжные магазины.

Расставшись с героями, с которыми прожил рядом шесть лет, Толстой ощутил чудовищную пустоту. В каком-то тумане продолжал сосуществовать с тенями, которые отпустил в мир и в судьбу которых уже не мог вмешаться. Сумеет ли он написать еще что-то после этого громадного романа, забравшего у него все самое лучшее. «Теперь для меня настало мертвое время, – признавался Лев Николаевич Фету. – Я не думаю, не пишу и чувствую». В этом же году, 20 мая, родился его четвертый ребенок, сын, которого назвали Львом.

Глава 4

«Война и мир»

Выход в свет «Войны и мира» в шести томах принес Толстому успех, которого трудно было ожидать после прохладного приема первых глав романа, опубликованных в «Русском вестнике». Читатели опустошали книжные лавки, дарили книгу друзьям, обменивались в письмах, шедших в разные уголки России, мнениями о героях. Чрезвычайное волнение царило и среди писателей – все понимали, что произошло нечто необычное, и – кипели, шумели, вспыхивали. Друг Фет, прочитав последний том, упрекал Льва Николаевича в том, что тот «депоэтизировал» в «Эпилоге» Наташу. Боткин делился с Фетом, что: «Исключая страниц о масонстве, которые малоинтересны и как-то скучно изложены, этот роман во всех отношениях превосходен… Какая яркость и вместе глубина характеристики!.. И потом, какое это глубокое русское произведение!»[420] Гончаров сообщал Тургеневу в письме от 10 февраля 1868 года: «Главное известие берегу pour la bonne bouche:[421] это появление романа „Мир и война“, графа Льва Толстого. Он, то есть граф, сделался настоящим львом литературы». Другой литературный собрат, Салтыков-Щедрин, скрежетал зубами, полагая, что военные сцены – сплошная ложь и неловкость, а Багратион и Кутузов – кукольные генералы. Достоевский, чей недавно вышедший роман «Идиот» был недоброжелательно встречен критиками, возмущался тем, что Страхов считал «Войну и мир» величайшим произведением русской литературы. «Две строчки о Толстом, с которыми я не соглашаюсь вполне, это – когда Вы говорите, что Л. Толстой равен всему, что есть в нашей литературе великого, – пишет он ему 24 марта 1870 года. – Это решительно невозможно сказать. Пушкин, Ломоносов – гении. Явиться с Арапом Петра Великого и с Белкиным – значит решительно появиться с гениальным новым словом, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано. Явиться же с „Войной и миром“ – значит явиться после этого нового слова, уже высказанного Пушкиным, и это во всяком случае, как бы далеко и высоко ни пошел Толстой в развитии уже сказанного в первый раз, до него, гением, нового слова. По-моему это очень важно». Что до Тургенева, который яростно критиковал начало романа, – продолжение захватило его. «Сам роман возбудил во мне весьма живой интерес: есть целые десятки страниц сплошь удивительных, первоклассных, – все бытовое, описательное (охота, катанье ночью и т. д.); но историческая прибавка, от которой, собственно, читатели в восторге, – кукольная комедия и шарлатанство… Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он все об этом знает, коли даже до этих мелочей дошел, – а он и знает только что эти мелочи… Со всем тем есть в этом романе вещи, которых, кроме Толстого, никому в целой Европе не написать и которые возбудили во мне озноб и жар восторга» (письмо П. В. Анненкову, 26 (14) февраля 1868 года); «…Есть тут вещи, которые не умрут, пока будет существовать русская речь» (письмо И. П. Борисову, 10 марта (27 февраля) 1868 года); «Толстой – настоящий гигант между остальной литературной братьей – и производит на меня впечатление слона в зверинце: нескладно, даже нелепо – но огромно – и как умно!» (письмо И. П. Борисову, 12 (24) февраля 1869 года).

Но если Тургенев склонялся перед художественным даром Толстого, то с философией его согласиться не мог. «Беда, коли автодидакт, да еще во вкусе Толстого, возьмется философствовать: непременно оседлает какую-нибудь палочку, придумает какую-нибудь одну систему, которая, повидимому, все разрешает очень просто, как, например, исторический фатализм, да и пошел писать! – делится он с Анненковым в письме от 13(25) апреля. – Там, где он касается земли, он, как Антей, снова получает все свои силы: смерть старого князя, Алпатыч, бунт в деревне, все это удивительно…» Погодин говорит Толстому, что плачет и смеется, читая роман, и в свои преклонные годы чувствует себя Наташей, и как жаль, что нет Пушкина, который был бы счастлив и потирал руки от удовольствия, читая «Войну и мир». Хотя спустя некоторое время, отложив книгу в сторону, написал статью, полную оговорок, утверждая, что автору нельзя простить его слишком вольное обращение с такими персонажами, как Багратион, Сперанский, Ростопчин, Ермолов, так как они принадлежат истории. По мнению критика, следует изучать их жизнь, опираясь на существующие факты, а не представлять их как людей слабых, порой отталкивающих, с легкостью, непозволительной даже для очень большого таланта.

Такого рода критика вполне отражала точку зрения писателей-консерваторов во главе с П. А. Вяземским и А. С. Норовым. Князь Вяземский, друг Пушкина и Гоголя, негодовал, что Толстой развенчивает героев, полагая, что атеизм и исторический либерализм опустошают грядущую жизнь, хуля события прошлого и презрительно относясь к его персонажам. Норов, который в молодости принимал участие в Бородинском сражении, признавал, что бои описаны автором с точностью, достойной восхищения, сожалея одновременно, что генералы, чья слава и заслуги неотделимы от военных подвигов России, имена которых передаются из уст в уста, представлены как слепые, лишенные таланта, инструменты в руках истории, которыми правит случай. Один из критиков приписывал это отрицание героических деяний исключительно отсутствию патриотического чувства у автора, который, судя по фамилии, был, тем не менее, исконно русским. Он говорил, что, вероятно, это последствия влияния среды, в которой Толстой вырос, – в детстве и отрочестве его воспитывали гувернантки-француженки, вскормленные иезуитами, и их мнение о войне 1812 года так глубоко проникло в сознание ребенка, что, став взрослым, граф Толстой не в состоянии оказался уйти от этих глупых, запутанных, католических суждений о событиях.

Но если монархисты поносили писателя за пренебрежение к национальным святыням, либералы ругали за пренебрежительное отношение к народу. В статье, опубликованной в журнале «Дело», утверждалось, что Толстой снисходителен и человечен только в отношении богатых и знатных, все остальные персонажи для него – низкие, отталкивающие люди. Критик называл князя Андрея грубым и бездушным автоматом, подчеркивал, что «с начала до конца у гр. Толстого восхваляются буйства, грубость и глупость. Читая военные сцены романа, постоянно кажется, „что ограниченный, но речистый унтер-офицер рассказывает о своих впечатлениях в глухой и наивной деревне“».

Эта статья задала тон и другим критикам радикального толка. Какой-то анонимный автор порицал персонажей романа, называя их постыдным продуктом эпохи рабства, утверждая в то же время, что «Война и мир» – апология заевшемуся дворянству, ханжеству, пороку. Толстого упрекали в том, что своим описанием сражений он показал, что умереть за отчизну вовсе не мучительно, а скорее прекрасно. Шелгунов заявлял, что философия Толстого не приведет ни к какому европейскому результату, что он противопоставляет восточный фанатизм западному реализму, что своими идеями убивает всякую энергию, всякое стремление к действию, всякое желание улучшить свое социальное положение и стремление к счастью. «Еще счастье, что гр. Толстой не обладает могучим талантом, что он живописец военных пейзажей и батальных сцен, – заключает Шелгунов. – Если бы к слабой опытной мудрости гр. Толстого придать силу таланта Шекспира или даже Байрона, то, конечно, на земле не нашлось бы такого сильного проклятия, которое бы следовало на него обратить».

Недовольство романом в демократических кругах объяснялось тем, что в глазах многих представителей нового поколения Толстой со своим графским титулом, имением в Ясной Поляне и военным прошлым был дворянчиком, играющим в друга народа. Ни одно из его произведений не затрагивало вопросов, волновавших общественность: отмена крепостного права, свобода прессы, реорганизация судов, права женщин, реформа правительства… Казалось, что, удалившись в свое имение, он не желал обращать внимание на происходившее вокруг. Да, конечно, написал «Севастопольские рассказы». Но после? Романы Гончарова, Достоевского, Салтыкова-Щедрина вызывали неистовые споры – призывали к борьбе, то, что писал Толстой, для большинства оставалось лишь произведением искусства. Один из современников вспоминал, что, хотя он и его друзья зачитывались «Войной и миром», роман не вызывал большого энтузиазма, так как эпоха, о которой Толстой вел речь, была слишком далека от проблем, волновавших русское общество в момент появления книги.

Впрочем, не только хулу в свой адрес слышал Толстой. Н. Н. Страхов, заключая одну из своих критических статей, написал:

«Полная картина человеческой жизни.

Полная картина тогдашней России.

Полная картина всего того, что называется историей и борьбой народов.

Полная картина всего, в чем люди полагают свое счастье и величие, свое горе и унижение.

Вот что такое „Война и мир“.

Лесков считал, что „книга графа Толстого дает весьма много для того, чтобы, углубляясь в нее, по бывшему разумевать бываемая и даже видеть в зерцале гадания грядущее“. Сам Толстой уверял, что на критиков лучше не обращать внимания, но не мог отказать себе в удовольствии перечитывать статьи Страхова, сказав впоследствии, что „Н. Н. Страхов поставил „Войну и мир“ на высоту, на которой она и удержалась“».

В послесловии к «Войне и миру» Толстой говорил о том, что книга эта не роман, еще менее поэма или историческая хроника, но новая форма выражения, наилучшим образом приспособленная к тому, что хотел сказать автор. Провозглашая таким образом независимость от любых литературных жанров, приглашал читателей за персонажами и перипетиями сюжета разглядеть общий замысел. Действительно, только когда взгляд перестает пытаться разглядеть тысячи деталей, составляющих картину, начинаешь воспринимать ее во всем грандиозном замысле. Над множеством индивидуальных судеб вырисовываются вечные законы, правящие миром. Рождения, смерти, любови, амбиции, ревность, недовольство, эгоизм, тщеславие – все это составляет глубокое и ровное дыхание человечества, которое нас и поражает.

Сначала на страницах романа появляется высшее петербургское общество в последние мирные дни 1805 года. Салонные беседы, светское оживление, мелочные намерения и предложения. Среди этих бесцветных, лживых, распутных и бездеятельных душ выделяются трогательный увалень Пьер Безухов, беспокойный, гордый и саркастичный князь Андрей Болконский, проникнутая нежностью и самопожертвованием, живущая в тени деспотичного отца княжна Марья, дети Ростовых, живость, непосредственность, юношеское очарование которых как глоток свежего воздуха появляются на страницах книги, и среди них Наташа – страстная, неосторожная, своевольная и нежная.

Начинается война. Проблемы каждого исчезают, история берет верх над судьбами отдельных персонажей. Русская армия входит в Австрию – кровавые сражения, столь же бессмысленные, сколь неотвратимые. Истинными полководцами оказываются не те, кто, как Наполеон, составляют планы сражений, но те, кто, как Кутузов, подчиняются обстоятельствам, воле случая. Вовлеченный в ход истории, князь Андрей чувствует, как его подхватывает волна, которой он не в силах сопротивляться. Пока он ищет ей объяснения, Пьер женится на прекрасной Элен Курагиной, а ее брата Анатоля пытаются сосватать княжне Марье, которую он не любит. Война продолжается, раненный в сражении при Аустерлице князь Андрей вдруг понимает тщету своей жизни. Лежа на Праценской горе, смотрит на высокое небо с плывущими облаками, «сквозь которые виднелась синеющая бесконечность», и говорит себе: «Где оно, это высокое небо, которого я не знал до сих пор и увидал нынче? И страдания этого я не знал также. Да, я ничего, ничего не знал до сих пор». Но жизнь со всеми ее ошибками, нелепостями возвращается к нему. Тем временем Пьер, подозревающий в неверности Элен, ранит на дуэли своего соперника Долохова, порывает с женой, с отвращением взирает на свое нынешнее существование, обращается в масонство, думает об освобождении крестьян. Когда князь Андрей возвращается домой, умирает родами его жена. Спустя некоторое время он встречает Наташу, но по семейным соображениям свадьба откладывается на год, девушка увлекается Анатолем Курагиным, пытается сбежать с ним, их план оказывается раскрыт, и князь Андрей отказывается от намерения жениться. Надвигается страшная катастрофа, наступает 1812 год, войска Наполеона вступают в Россию. Бородино. Здесь князь Андрей тяжело ранен. Лежа на операционном столе на перевязочном пункте, видит рядом Анатоля Курагина, человека, которого ненавидит, – тому ампутируют ногу. И внезапно его ненависть сменяется жалостью, «любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями». Он думает о Наташе, мечтает увидеть ее, и чудесным образом во время отступления, незадолго до его смерти, они встречаются. Но что значит эта смерть рядом со всеми другими? Горит Москва, не знает, как поступать, Наполеон, Пьер Безухов размышляет над тем, как убить тирана. Он попадает в плен к французам и там знакомится с Платоном Каратаевым, набожным, со смирением принимающим все невзгоды. По дороге отряд атакуют партизаны, в числе которых Петя Ростов, который погибнет. Пьер останется в живых, вернется в Москву, встретится с Наташей, поймет, что любит ее, и попросит руки. В «Эпилоге», действие которого разворачивается в 1820 году, они растят детей, но увлеченного семейной жизнью Пьера не оставляют идеи свободы, он становится членом союза, который мечтает изменить устройство общества. Нет сомнений, что через несколько лет он будет среди декабристов. История прерывается, когда герои романа еще не закончили свой путь, а над Россией вздымается новая волна – вот-вот вновь пробьет час для тех, кто любит Россию и готов сражаться ради нее.

Знал ли Толстой, начиная «Войну и мир», к чему придут его персонажи? Складывается впечатление, что нет: их характеры и судьбы окончательно определились лишь во время пути, и каждый поступает в соответствии с тем, что он есть, так что и обсуждать их трудно – точно так же вели бы себя и живые люди. Толстой сотворил чудо – каждый из многочисленных персонажей наделен жизнью, написан с легкостью и незабываем: солдаты, крестьяне, генералы, девушки, светские львицы… Он, кажется, без усилий переходит от одного к другому, меняя возраст, пол, социальное положение. Наделяет своеобразной манерой вести себя, мыслить, говорить, плотью и кровью, прошлым. И если бы речь шла о героях небывалых, но протагонисты – люди вполне обычные, которые, скорее всего, и не вызвали бы нашего любопытства, встреть мы их на улице. Тем не менее они придуманы и «оживлены» с таким мастерством, что остаются в памяти навсегда. Наташа Ростова, «черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках», появляется такой в начале романа. Она мечтает о Борисе Друбецком, в нее влюблен Денисов, сама она полюбила князя Андрея и объявлена его невестой, но увлекается Анатолем Курагиным и, наконец, становится женой Пьера Безухова. Она связывает между собой всех персонажей, приближаясь к ней, никто не может остаться равнодушным, так как во все, что она делает – поет, танцует, бегает, влюбляется в пустого человека, ухаживает за ранеными, – вкладывает душу, отдавая всю себя радости или горю, веселью, слезам, долгу. Быть может, девушка не слишком умна и не очень образованна, но инстинкт и интуиция заменяют ей рассудок. Война, гибель брата, смерть князя Андрея, свадьба с Пьером меняют ее почти до неузнаваемости. К концу романа «она пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу… Очень редко зажигался в ней теперь прежний огонь… Толки и рассуждения о правах женщин, об отношениях супругов, о свободе и правах их… не только не интересовали Наташу, но она решительно не понимала их». Но с точки зрения автора, супругу вовсе не принижает то, что ее заботит исключительно хозяйство и дети, в противовес писателям-современникам, которые ратуют за эмансипацию женщины, Толстой уверен, что ничто не должно измениться в положении той, что растворилась в муже и детях, иначе будут расшатаны устои не только семьи, но и общества. Тем не менее он создает и так непохожую на Наташу Марью Болконскую – некрасивую и неловкую, чувствительную, благородную, смиренную, способную к абсолютной преданности, но далекую от того, чтобы полностью разделить чувства и мысли мужа.

Своими собственными чертами Толстой наделил сразу двух героев – Андрея Болконского и Пьера Безухова. Одному подарил свою жажду жизни, прагматизм и силу, другому – свой идеал мира и милосердия, наивность, неловкость, сомнения. Когда они встречаются в Богучарове, кажется, это странички из дневника, где Толстой спорит сам с собою. У князя Андрея скептический ум, он не доверяет сердцу, постоянно иронизирует, чтобы скрыть свои чувства. В войне видит способ проверить себя на деле, но жажда славы меркнет перед синим небом и плывущими по нему облаками. После смерти жены увлекается улучшением жизни крестьян, бедственное положение которых, впрочем, совершенно его не трогает. «Ну, вот ты хочешь освободить крестьян, – говорит он Пьеру. – Это очень хорошо, но не для тебя (ты, я думаю, никого не засекал и не посылал в Сибирь), и еще меньше для крестьян. Ежели их бьют, секут, посылают в Сибирь, то я думаю, что им от этого нисколько не хуже. В Сибири он ведет ту же свою скотскую жизнь, а рубцы на теле заживут, и он так же счастлив, как и был прежде». В 1812 году вновь вспыхнувший в нем патриотизм отвлечет его от разочарования, причиненного предательством Наташи. Но моральное его возрождение произойдет, только когда он будет смертельно ранен в Бородинском сражении. «Любовь есть бог, и умереть – значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику».

Пьер, огромный, плохо видящий, неловкий, напротив, кажется слепленным из столь рыхлого теста, что ничто не в состоянии оставить в нем свой след. Его воля – выражение его безмерной наивности. Во все он бросается сломя голову – в кутеж и дуэль, масонство и патриотизм, женитьбу и любовь к Наташе. Чувствует, что надо любить и верить, но не знает точно, кого и во что. Тем не менее, именно он обретет свое земное счастье, как «сонный» Кутузов одолел великих стратегов. Откровение не приходит к Пьеру разом на поле боя, он ведет долгие беседы с Платоном Каратаевым и в часы сомнений, чтобы примириться с миром, будет всегда вспоминать о нем.

Некоторые авторские черты достались и Николаю Ростову: здоровье, сила, языческая любовь к природе, ощущение радости жизни, любовь к охоте. Но Николай Ростов – человек недалекого ума, которого заботит прежде всего, как бы не совершить нечто, выходящее за рамки общепринятых норм. Он никогда не переступит за пределы своего круга и не опередит время. Знающая его хорошо Наташа говорит, что если что-то не нравится окружающим, то Николаю это не понравится никогда.

И это только основные персонажи, а сколько других живет с ними по соседству – Соня, Анатоль Курагин, Долохов, Петя Ростов, старый князь Болконский… Как они появились на свет, черточки, из которых складывается портрет каждого, разбросаны по всему роману. Иногда, правда, автор прибегает к внутренним монологам, чтобы лучше раскрыть характер действующих лиц, но чаще всего их внутренний мир передают жесты, выражение лица, поза. Нюансы.

Несмотря на грандиозность замысла, забота о деталях не оставляет Толстого ни на минуту. Описывая хирурга, вышедшего из палатки после операции, обращает внимание на сигару, которую тот держит большим пальцем и мизинцем из боязни испачкать, у Кутузова при разговоре с царем подрагивает верхняя губа, Анатоль, беседуя с княжной Марьей, теребит пальцем бутоньерку. Все второстепенные персонажи наделены какой-нибудь характерной чертой, которая всплывает при каждом их появлении. О маленькой княгине Болконской всегда помнишь, что у нее была «хорошенькая, с чуть черневшимися усиками» короткая верхняя «губка», о которой автор упоминает несколько раз. Неизменны улыбка и белизна плеч красавицы Элен, прозрачно-голубые глаза Долохова и линии его рта, которые были «замечательно тонко изогнуты. В середине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то вроде двух улыбок». Верещагин, отданный Ростопчиным на растерзание толпе, молодой человек в лисьем тулупчике «с длинною тонкой шеей, с головой, до половины выбритою и заросшею». Дипломат Билибин, поражающий подвижностью своего лица: «То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови опускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины».

Полагая, что человеческий характер многообразен и постоянно меняется, Толстой и своих героев заставляет меняться в зависимости от обстоятельств и людей, их окружающих. Князь Андрей в свете, с Пьером, Билибиным, Наташей, в присутствии отца или офицеров своего полка – разный, так как мы видим его глазами тех, кто находится рядом с ним, разделяет или нет его взгляды. Но все эти изменения никоим образом не касаются главного в его характере, а потому он всегда узнаваем в своих поступках. Персонажи «Войны и мира» кажутся такими живыми, что не теряют связи друг с другом:

«Вернувшись в Москву из армии, Николай Ростов был принят домашними как лучший сын, герой и ненаглядный Николушка; родными – как милый, приятный и почтительный молодой человек; знакомыми – как красивый гусарский поручик, ловкий танцор и один из лучших женихов Москвы».

«Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала его, во-первых, потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности, во-вторых, потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество, свет радушно принимали его, потому что он был жених, богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романической истории о его мнимой смерти и трагической кончине жены». В штаб-квартире Кутузова отношение к князю Андрею тоже было разным: одни, которых было меньшинство, признавали в нем личность исключительную, прислушивались к нему, восхищались им, другие, большинство, не любили его, считая самодовольным, холодным и неприветливым.

Так создает Толстой неповторимую атмосферу вокруг каждого персонажа, все его герои опутаны тончайшей сетью симпатий и антипатий, каждый жест находит свой отклик, Наташа, княжна Марья, Пьер, Андрей существуют не изолированно, читатель их видит всегда с разных сторон. Все они подчинены своеобразному закону относительности.

Фигуры исторические столь же «подвижны», сколь и придуманные автором. И для них находит Толстой какие-то характерные физические черты, лейтмотивом проходящие сквозь весь роман: Наполеон с брюшком и пухлыми руками, Кутузов со своей сонливостью, жирной шеей, шрамом. Но, будучи беспристрастным по отношению к вымышленным героям, автор утрачивает это качество, как только на страницах его книги появляется Наполеон – как когда-то в Доме инвалидов, в авторе закипает ярость, и, кажется, перо держит не писатель, но защитник Севастополя, сводящий счеты со старинным врагом. В этом Толстому помогает избранный им описательный метод: на возражения тех, кто упрекает его в пристрастности, отвечает, что ничего не придумал, просто собрал воспоминания той эпохи и тщательно изучил, не уточняя, что выбрал из них, в основном то, что делает фигуру императора французов довольно неприглядной. Описание туалета Наполеона абсолютно верно: толстая спина, обросшая жирная грудь, опухшее, желтое лицо, покряхтыванье, фраза «Allez ferme, allez toujоurs…»,[422] обращенная к растирающему его камердинеру. Только происходило это не перед Бородинским сражением, а на острове Святой Елены. Какая разница! Главное, это позволяет нарисовать гротескный портрет тирана, захватившего русскую землю. Мазки, сделанные рукой мастера, превращают Наполеона в стареющего, полного самодовольства человечка, чьи великие замыслы может нарушить насморк и который постоянно играет – перед адъютантами, солдатами, зеркалом. Никакой интуиции, никакого военного таланта, только нервы. И судьбы мира оказываются в руках человека с расстроенным пищеварением, слепого орудия истории, который никогда, ни при каких обстоятельствах, даже будучи в ссылке, не смог проявить человеческого благородства. В дневнике Толстой пишет о нем: «Плохой ездок. В итальянской войне увозит картины, статуи. Любит ездить по полю битвы. Трупы и раненые – радость… Интересен не он, а толпы, окружающие его и на которые он действует. Сначала односторонность и beau jeu[423] в сравнении с Маратами и Барасами, потом ощупью – самонадеянность и счастье, и потом сумасшествие – faire entrer dans son lit la fille des Césars.[424] Полное сумасшествие, расслабление и ничтожество на Св. Елене. Ложь и величие потому только, что велик объем, а мало стало поприще, и стало ничтожество. И позорная смерть!»[425] Александр, напротив, «умный, милый, чувствительный, ищущий с высоты величия объема, ищущий высоты человеческой».[426] Разве можно узнать в этом портрете хитрого, слабого, переменчивого царя, о котором Пушкин написал: «В лице и в жизни арлекин»?[427]

Но больше всего выигрывает от патриотического искажения истины не Александр, а Кутузов. Превосходство старого генерала, который дремлет на заседаниях штаба, Толстой видит в том, что тот не считает себя гением, как Наполеон, не позирует ежесекундно для истории и будущих поколений, не вырабатывает планов и не отдает приказов, а позволяет событиям увлечь себя. Он не признает знания и ум, но обладает чем-то другим, что оказывается его русскостью и фатализмом. Антипод Наполеона, Кутузов не «сильная личность», но воплощение народа. Отсюда – простота, медлительность, удивительная интуиция. Самим народом, вопреки желанию царя, избран был он его полководцем, единственным, способным спасти его. И здесь романист уступает место писателю хвалебных биографий, который видит русских исключительно в розовом свете, а французов – в черном.

Когда же дело касается не великих людей, а великих событий, Толстой вновь обретает весь свой гений. Сражения, которые описывает, увидены и прокомментированы не невозмутимым историком, они прожиты участниками, которые боятся, чувствуют себя измученными, ничего не могут понять. Вокруг – грохот, смерть, бессмыслица, неясность. Приказы теряются в пути или приходят слишком поздно, исход боя зависит от того, вступит в него какая-то батарея или нет, будет взорван или нет мост, рискнет или нет офицер лично повести своих людей под пули. Случайность, что в одной точке фронта идет упорный бой, в другой – враг сдается немедленно. Штаб ничего не определяет в битве, после которой генералы изобретают логическое объяснение неконтролируемого поведения своего войска. Успех или поражение определяются моральным духом войска, то есть народа. А русский народ сражается, чтобы защитить свою землю, и потому может только победить.

По разбитым дорогам проходят перед читателем тысячи солдат – раненые, усталые пехотинцы, сбившиеся с пути всадники, партизаны, бесчисленный, темный, но несокрушимый в своем натиске народ. Девять десятых романа отведены вовсе не ему – офицерам, светским людям, помещикам, которые далеки от каких-либо демократических идей. Князь Андрей и Пьер не принадлежат к числу тех, кто одержим либеральными идеями. И хотя Толстой говорит, что главная в его романе идея народная, тем не менее только 200 страниц из 2000 посвящены народу. Как если бы автор в последний момент заметил его существование. Платона Каратаева, с которым знакомится попавший в плен Пьер, не было в первых двух редакциях четвертого тома, терпеливый, неутомимый, умеющий все делать ни хорошо, ни плохо, он появляется только в третьей редакции, заставляя Безухова признать существование внутренней свободы, не зависящей от обстоятельств. Блуждая по разоренной и пустынной Москве, Пьер думает о том, что богатство, могущество, жизнь, все то, что люди с такой тщательностью создают и защищают, обретает свое значение лишь тогда, когда этого можно лишиться.

Как мало значат герои, чьи имена сохранила история, по сравнению с неизвестными воинами, полагает Толстой и, отказавшись от романтизма Александра Дюма и Вальтера Скотта, оказывается противником и великих имен: «…воля исторического героя не только не руководит действиями масс, но сама постоянно руководима» (том четвертый, часть первая, глава первая); «В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименование событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самим событием» (том третий, часть первая, глава первая).

Решив отказаться от общепринятых взглядов на историю, автор вновь почувствовал себя студентом Казанского университета, который рассказывал своему товарищу об историческом нигилизме. Но если отдельная личность ничего не решает, почему вдруг случаются войны и народы нападают друг на друга, кто руководит ходом событий? Признавая, что Наполеон в состоянии развязать войну, следует согласиться, что он обладает исторической властью, а следовательно, теория отрицания героев не имеет права на существование. Не признавая тот факт, что один человек в силах заставить пойти на смерть пять тысяч других, следует согласиться с тем, что эти пять тысяч, более или менее сознательно, решили участвовать в походе на другую страну, что ни в коей мере не может служить подтверждением теории о врожденной доброте простого народа. И Толстой в статье «Несколько слов по поводу „Войны и мира“» выбирает самое легкое решение: миллионы людей убивают друг друга, хотя со времен сотворения мира известно: это плохо и в моральном и в физическом отношении, но неизбежно, они вынуждены подчиниться закону, которому подчиняются и животные, истребляя друг друга.

Но, выбрав подобный ответ, писатель не замечает другой подстерегающей его опасности: от культа личности он переходит к культу не-личности. Отказываясь от обожествления отдельных людей, соглашается с обожествлением народа. Полутона, которые так дороги ему при создании характеров героев, исчезают, когда он начинает излагать свои идеи. Вдруг по окончании главы перед читателем уже не романист, но полемист, моралист, стратег, который вновь уступает место писателю, когда Толстой возвращается к своему повествованию, и вновь мы во власти его «русского» очарования. Интересно было бы посчитать, сколько раз на страницах романа встречается слово «русский»: армия отступает со звуком русских голосов, по-русски танцует Наташа, дипломат Билибин пишет по-французски, но с истинно русской откровенностью…

Толстой придавал большое значение своим мыслям, нашедшим выражение в «Войне и мире», но роман живет вопреки им, благодаря героям, его населяющим. В них – радующейся первому балу Наташе, князе Андрее, прислушивающемся к ночному разговору двух девушек, наслаждающемся охотой Николае Ростове, счастливом своей семейной жизнью Пьере, сонном Кутузове, натянутом Сперанском – чувствуется его безмерная любовь к жизни, которой он наделил и своих персонажей. И самым дорогим в этой жизни кажутся ему наиболее простые ее проявления, чувство между мужчиной и женщиной, брак и семейная жизнь; безусловно заслуживают внимания, вызывают восхищение солдаты и крестьяне, их праздники, неприкаянность, умение говорить прямо, смелость. Лучше всех в этом романе понимает смысл человеческой жизни не ученый и не философ, а малограмотный Платон Каратаев. Среди сильных мира сего Толстой видит лишь ложь и презирает этих марионеток с пустыми головами. Человек создан для счастья, он несет свое счастье в себе. В жизни нет ничего страшного, не существует ситуации, в которой человек не мог бы чувствовать себя счастливым и свободным.

Огромный роман этот полон мелких неточностей, несмотря на то что его не раз перечитал сам автор, его жена, многочисленные профессиональные корректоры: княжна Марья надевает своему брату перед отъездом в армию простенький образок, который становится золотым, когда его срывают с князя Андрея, раненного в Аустерлицком сражении, французские солдаты; Наташе Ростовой тринадцать лет в августе 1805 года, пятнадцать – в 1806-м и шестнадцать в 1809-м; Николай Ростов, проигравшись в декабре, поспешно покидает Москву в ноябре; Пьер видит в феврале 1811 года комету 1812-го. Но читатели, захваченные повествованием, никогда не обращают внимания на эти мелочи.

Стиль, выработанный Толстым, как нельзя больше подошел для такого рассказа: увлеченный замыслом передать жизнь во всей ее полноте и разнообразии, писатель как будто не придает значения гармонии предложения, растягивая его, перегружая эпитетами, внезапно обрывая. Но процесс этот вполне сознателен и не имеет ничего общего с небрежностью – нагромождение деталей приводит к желанному результату. Его работа напоминает труд живописца, который задался целью создать громадное полотно, пользуясь исключительно кисточкой художника-миниатюриста. Уткнувшись носом в холст, он подгоняет крошечные мазки друг к другу, стирает, вновь накладывает, снова стирает и опять рисует, чтобы в результате из этих разрозненных цветовых точек родилась картина. Поля черновиков романа испещрены прилагательными, которые, прежде чем ими воспользоваться, Толстой «пробует на вкус», как краски на палитре. Чтобы написать портрет Наполеона, отдающего приказ начать Аустерлицкое сражение, он ищет сравнение «твердый, свежий, умный, бодрый», «здоровый, веселый, свежий», «бодрый, счастливый, сияющий», «с лицом, на котором отражалось заслуженное счастье». Из этого рождается: «Перед утром он задремал на несколько часов и, здоровый, веселый, свежий, в том счастливом расположении духа, в котором все кажется возможным и все удается, сел на лошадь и выехал в поле. Он стоял неподвижно, глядя на виднеющиеся из-за тумана высоты, и на холодном лице его был тот особый оттенок самоуверенного, заслуженного счастья, который бывает на лице влюбленного и счастливого мальчика».[428] Или он делает заметки, из которых появятся чудесные страницы охоты у Ростовых: «Разгоряченная Соня. Ее черные глаза преданной собаки… Старые лакеи… Старая береза с неподвижными свисающими ветками… Звук охотничьего рожка… Рычанье собак…»

Речь каждого персонажа тоже предельно точна, передает не только то, к какому социальному кругу тот принадлежит, но возраст, темперамент, привязанности. Пейзаж никогда не выступает «статистом», отражая состояние души, он активный участник событий. Дочитав последнюю главу, прощаешься с частичкой собственной жизни. Толстой не мечтатель и не пророк, не изучает беспристрастно своих героев, не проникает в темные тайны их души, никогда не переходит границы, доступной любому из нас, но чувствует острее каждого из нас, приближая к нам реальность, как никто другой. Люди и растения, камни и животные – для него явления одного порядка. Он с равным интересом склоняется над падалью и цветком. Усталость во взгляде старой лошади и самодовольство на лице капитана кажутся ему одинаково важными для объяснения существования вселенной и бытия. Этот пантеизм, связующий воедино чистое и нечистое, великое и малое, прекрасное и уродливое, живое и неживое, придает роману величие «Книги Бытия».

Глава 5

Ночь в Арзамасе

После «Войны и мира» Толстой приходил в себя долго и плодотворно – с упоением читал. Размышления о судьбах человечества и роли личности в истории, о разуме и инстинктах неизбежно привели его к философии. Он «проглотил» Канта и еще мало известного в ту пору в России Шопенгауэра, который потряс его. Как Фет осмеливается говорить, что произведения немецкого философа «так себе»? Никогда и никто не писал ничего более глубокого и справедливого о страдании человека, который всей жизненной мощью сражается против разрушительных сил, о необходимости целомудрия, отрицающего телесную оболочку, для достижения абсолютного счастья. Ах, что за горькое вдохновение у этого немца, какой суровый пессимизм, какое стремление к чистоте!

«Знаете ли, что было для меня нынешнее лето? – пишет Лев Николаевич Фету 30 августа 1869 года. – Неперестающий восторг перед Шопенгауэром и ряд духовных наслаждений, которых я никогда не испытывал. Я выписал все его сочинения и читал и читаю (прочел и Канта), и, верно, ни один студент в свой курс не учился так много и столь многого не узнал, как я в нынешнее лето».

Действительно, он был как отставший от товарищей студент, пополняющий недостаток в знаниях рывками, безо всякой методики, но с большой жадностью. В какой-то момент даже решил перевести на русский всего Шопенгауэра, чтобы сделать его доступным соотечественникам, и попросил Фета помочь в этом нелегком деле; но в конце концов удовлетворился тем, что купил портрет философа и повесил в своем кабинете. Теперь, когда созданные им герои покинули Толстого, писатель все больше задумывался о том, что ждет человека после смерти. Он предается долгим и мучительным размышлениям, говоря, что мозг его – средоточие работы, причиняющей страдания, что для него все кончено и настала пора умереть, записывала в дневнике Софья Андреевна.

Смерть брата Николая девять лет назад, о которой он всегда вспоминал с грустью и ужасом, недавняя кончина жены его друга Дьякова и Елизаветы Толстой, сестры Александрин, смерть в 1868 году тестя, доктора Берса, и, наконец, (а как же иначе!) некоторых героев «Войны и мира», князя Андрея например, которого он наделил чертами собственного характера, все это приучило его ум к скорбным раздумьям. Если бы Толстой был болен и слаб, возможно, смирился бы с идеей разрушения. Но в этот период он находился в прекрасной физической и интеллектуальной форме, а потому все его существо восставало при мысли о том, что после смерти человека ожидает пустота. Мощное биение его сердца, железные мышцы, живой ум, успех «Войны и мира», земли, которые ему принадлежали и которые собирался приобрести, Соня, дети, дом, собаки, лошади, деревья – от этого невозможно было отказаться. Конечно, были и головные боли, и воспаление желудка, но все это так незначительно для его могучего организма. О чем же тогда беспокоиться? Но именно отсутствие повода к беспокойству и тревожило больше всего. Он опасался неожиданного удара в спину – страх животный, глубинный, леденящий охватывал его внезапно, Толстой начинал дрожать, на лбу выступали капли пота, казалось, кто-то стоит за спиной. Спустя некоторое время страх отступал, жизнь снова наполняла тело биением крови. Но он знал – все повторится.

Быть может, желая побороть этот ужас, Лев Николаевич решает заняться расширением своих владений – чем больше будет земель и доходов, тем глубже будут корни в мире живых, защита от смерти. Прочитав объявление, что в Пензенской губернии продается имение, немедленно решает отправится туда, чтобы увидеть все своими глазами. В его распоряжении были деньги, полученные от продажи романа. Тридцать первого августа 1869 года Толстой садится на московский поезд, в столице пересаживается на поезд до Нижнего Новгорода, куда и прибывает 2 сентября. Для продолжения путешествия, а требовалось преодолеть еще 331 версту, нанимает дорожную карету. Его сопровождает любимый слуга Сергей Арбузов, молодой, веселый человек, чья зачарованность окружавшей их природой передалась и хозяину. Болтая и смеясь, они целый день двигались к югу.

В сумерках Толстой задремал. Голова была тяжелой, но он не сожалел о предпринятом путешествии, размышляя о том, как выгоднее для себя заключить сделку о покупке имения. И вдруг его охватил ужас – ночь, тряска, призрачные деревья по сторонам дороги, Ясная Поляна где-то на краю света, за тысячу верст. Что он делает здесь? А если заболеет вдали от родных, Сони! Чтобы прийти в себя, перебросился несколькими словами с Сергеем, которого забавляло все вокруг, но его молодость и живость лишь усилили грусть – вдруг так захотелось оказаться дома, увидеть горящую лампу и самовар, лица жены и детей… Они приближались к Арзамасу, где решено было провести ночь.

Небольшой, молчаливый, негостеприимный город спал. Между прижавшимися друг к другу белыми домиками колокольчики их экипажа звучали громче. Вот и постоялый двор с погасшими огнями. Пока хозяин тяжело спускался на землю, Сергей постучал, разбудил слугу, у которого на щеке было пятно, показавшееся Толстому ужасающим. Он попросил комнату, его провели в единственную в доме. На пороге Лев Николаевич тревожно остановился. Это была большая квадратная комната с белыми стенами, ее квадратность показалась ему особенно тягостной. Двери и деревянная обшивка покрашены были в темно-красный цвет запекшейся крови. Стол из карельской березы, старый молескиновый диван, не слишком чистый, две зажженные свечи. Пока Сергей готовил самовар, Толстой лег, подложив под голову походную подушку и накрыв ноги пледом. Сквозь оцепенение слышал, как слуга позвал его пить чай, но не хотелось ни вставать, ни разговаривать, ни пить; закрыв глаза, погрузился в сон.

Немного погодя проснулся в пустой, черной, незнакомой комнате, где пахло погашенными свечами. «Зачем я сюда заехал? Куда везу себя? От чего, куда я убегаю?» – вопросы вились над ним, как стая ворон. Вышел в коридор. Сергей спал на лавке, свесив руку, рядом спал слуга с пятном на щеке. «Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачало все. Мне так же, еще больше страшно было». Усилием воли он попытался себя успокоить, но результат оказался обратным.

«Да что это за глупость, – сказал я себе. – Чего я тоскую, чего боюсь». – «Меня, – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут. Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть… Все существо мое чувствовало потребность, право на жизнь и вместе с тем совершавшуюся смерть. И это внутренне раздирание было ужасно. Я попытался стряхнуть этот ужас. Я нашел подсвечник медный с свечой обгоревшей и зажег ее. Красный огонь свечи и размер ее, немного меньше подсвечника, все говорило то же. Ничего нет в жизни, а есть смерть, а ее не должно быть».

Толстой вспомнил о своих делах, деньгах, Ясной Поляне, жене, детях, «Войне и мире», о том, что собирался написать, – все показалось ничтожным. Им завладел страх, смешанный с грустью, «и тоска, и тоска, такая же духовная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная». «Еще раз прошел посмотрел на спящих, еще раз попытался заснуть, все тот же ужас красный, белый, квадратный». Что эта комната, как не огромный гроб?

Как могли спать эти двое в коридоре, когда рядом была смерть? Он один бодрствовал на терпящем бедствие корабле. Корабль пойдет ко дну, а экипаж храпит. «Мучительно, и мучительно сухо и злобно, ни капли доброты я в себе не чувствовал, а только ровную, спокойную злобу на себя и на то, что меня сделало». Толстой вернулся и лег. «Что меня сделало? Бог, говорят, Бог. Молиться, вспомнил я… Я стал молиться… Я стал сочинять молитвы. Я стал креститься и кланяться в землю, оглядываясь и боясь, что меня увидят». Бормоча молитвы, представлял себе, как смерть проникает в каждую его пору, парализует мышцы, туманит мозг, сковывает язык… Он вскочил, растолкал слугу и велел закладывать. Ни за что на свете он не хотел ни на минуту остаться на этом проклятом постоялом дворе.

Пока Сергей побежал на конюшню, Толстой вновь прилег, закрыл глаза и заснул. Когда пробудился, на дворе был день – слуга не решился его потревожить. Красно-белая комната утратила всю свою таинственность. Отдохнувший, успокоившийся, Лев Николаевич сожалел о ночном кошмаре. Стакан обжигающе-горячего чая окончательно привел его в чувство.

По дороге тоска вновь охватила его, не столь сильная, он смог побороть ее. «Но в душе был страшный осадок: точно случилось со мной какое-то несчастие, и я только мог на время забывать его; но оно было там на дне души и владело мной».

Четвертого сентября, добравшись до Саранска, он писал жене: «Что с тобой и детьми? Не случилось ли что? Я второй день мучаюсь беспокойством. Третьего дня в ночь я ночевал в Арзамасе, и со мной было что-то необыкновенное. Было 2 часа ночи, я устал страшно, хотелось спать, и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас такие, каких я никогда не испытывал. Подробности этого чувства я тебе расскажу впоследствии; но подобного мучительного чувства я никогда не испытывал, и никому не дай Бог испытать».

Толстой посетил имение, выставленное на продажу, нашел его чудесным, но не хватило смелости купить после произошедшего в Арзамасе. Все виденное им приобрело теперь оттенок грусти. Хотелось одного – поскорее оказаться в Ясной Поляне. Там, среди своих, на своей земле, в своем доме, быть может, снова обретет смысл существования. Там была его надежда, и, увидев две башенки при въезде в имение, почувствовал, что спасен. Соня бросилась ему навстречу.

Через некоторое время Лев Николаевич узнал, что его друг, публицист Василий Петрович Боткин, умер четвертого октября, у себя дома, во время музыкального вечера, на который приглашено было много гостей. Как странны все эти приготовления, приглашения, оркестр, корзины цветов, заботы об угощении, туалеты и затем – конец. Как встретит свою смерть он? Перелистывая записные книжки, наткнулся на пометки, сделанные четыре года назад: «Я ждал любимых людей. Что бы я ни делал, чего бы мне ни недоставало, я говорил себе: вот они придут, тогда… Они приехали, такими, какими я ждал их. Я был рад. Вечером я лег спать. Нашло то состояние полудремоты, в котором все суетное, рассеянное замирает и яснее говорит душа (пускай найдут другое слово. Душа, т. е. самое сильное, самое важное во мне и что-то одно). – Душа просила чего-то – чего-то хотелось. Чего же мне хочется? спросил я себя с удивлением. Ведь они приехали. Стало быть, не этого мне хотелось и нужно было для полного успокоения. Нет, не этого. Но хотелось и хочется теперь чего-то. Чего же? Чего так хотелось и хочется для успокоения? Я стал придумывать, что могло бы дать мне это спокойствие – удовлетворить меня совсем – я перебрал все… Ничто не могло удовлетворить во мне эту потребность желания. А желание было и есть во мне и составляет самое сильное и важное в моей душе. Я желаю того, чего нет здесь – на свете. А оно есть где-нибудь, потому что я его желаю. Где же? Так надо переродиться для того, чтобы успокоиться, и успокоиться в лучшем, что есть во мне. Переродиться – умереть. Вот одно успокоение и одно, чего я желаю и чего мы желаем».[429] Тогда он мечтал о смерти, теперь страшится ее. Но не свойственно ли каждому человеку переходить от надежды к страху и от страха к надежде? Отныне он будет жить как раненый, которому не смогли извлечь пулю. Она засела у него в голове, забыть о ней невозможно, она причиняет боль.

Настала зима, в засыпанном снегом доме семья грелась у печей, и Толстой понемногу обрел уверенность в своем дальнейшем земном существовании.

Часть V

Тоска и ужас

Глава 1

Между двумя большими произведениями

«Всю зиму наслаждаюсь тем, что лежу, засыпаю, играю в безик, хожу на лыжах, на коньках бегаю и более всего лежу в постели (больной)», – писал Толстой своему другу Фету в феврале 1870 года. Впрочем, картина эта не вполне соответствовала действительности: и в сорок два года, как и в двадцать, интенсивная умственная работа не оставляла его. Между выходами на лед замерзшего пруда, на котором, скользя, с развевающейся бородой он элегантно выписывал восьмерки, Лев Николаевич погружался в чтение. Этой зимой его захватила драма: читал и перечитывал Шекспира, которого не любил, Гёте, Мольера, Пушкина, Гоголя, сам думал написать пьесу, действие которой развивалось бы во времена Петра Первого. Изучив эту эпоху ближе (в этом ему помогла «История царствования Петра Великого» Устрялова), решил посвятить ей роман. Тут же принялся делать заметки, составлять план и даже набросал одну главу. Но с первыми солнечными днями, оставив бумаги, поспешил на улицу – весной в имении столько дел! «Я получил ваше письмо, любезный друг Афанасий Афанасьич, возвращаясь потный с работы с топором и заступом, за 1000 верст от всего искусственного и в особенности нашего дела», – сообщает он Фету 11 мая. А позже добавляет: «Я, благодарю Бога, нынешнее лето глуп, как лошадь. Работаю, рублю, копаю, кошу и о противной лит-т-тературе и лит-т-тераторах, слава богу, не думаю». Не думал и о политике, шумы внешнего мира не проникали за двери его убежища. Ни война 1870 года между Францией и Пруссией, ни Парижская коммуна не занимали его. Открывая порой дневник, записывал философские изречения или делал наброски к своей «Азбуке». Соня, беспокоилась – так, казалось ей, он попусту растрачивает себя, мечтала о дождях, которые заставили бы мужа вернуться в кабинет. Хотелось вновь пережить плодотворные годы создания «Войны и мира».

К осени стало похоже, что ее желание сбылось: «А теперь у нас очень, очень серьезная жизнь, – пишет она брату. – Весь день в занятиях, Левочка сидит обложенный кучею книг, портретов, картин и нахмуренный читает, делает отметки, записывает. По вечерам, когда дети ложатся спать, рассказывает мне свои планы и то, что хочет писать… Выбрал он время Петра Великого…»[430] Через месяц продолжает: «Сам он не знает, что будет из его работы, но мне кажется, что он напишет опять подобную „Войне и миру“ поэму в прозе, но из времен Петра Великого».[431]

Соня ошибалась. Внезапно Толстой отказался от своих начинавших жить персонажей – не чувствовал, не видел их, плохо представлял себе среду, в которой они жили. Начало нового романа для публикации в «Заре» умолял отдать ему Страхов, но Лев Николаевич с грустью отвечал, что ничего не может обещать: «Я нахожусь в мучительном состоянии сомнения, дерзких замыслов невозможного или непосильного и недоверия к себе и вместе с тем упорной внутренней работы. Может быть, это состояние предшествует периоду счастливого самоуверенного труда, подобного тому, который я недавно пережил, а может быть, я никогда больше не напишу ничего».[432]

Толстой питал искреннюю симпатию к своему корреспонденту с тех пор, как тот опубликовал хвалебную рецензию на «Войну и мир». Его занимала и только появившаяся его статья о роли женщины, где Страхов говорил, что благодаря физической и духовной красоте женщину следует признать венцом творения, если только та не отказывается от своего предназначения. Рожденная очаровывать и быть матерью, она становится чудовищем, когда уклоняется от поприща, уготованного ей Богом. Феминизм, по Страхову, преступление против природы, долг мужчин – помешать своим спутницам поддаться этому искушению. Готовый встать под его знамена, Толстой, тем не менее, замечает, что некоторые женщины, не будучи ни женами, ни матерями, могут быть полезны обществу: няни, сиделки, тетушки, не имеющие забот вдовы, все те, кто занимается чужими детьми, и еще публичные женщины. В то время Лев Николаевич еще не рассматривал проституцию как посягательство на человеческое достоинство. Тот, кто через несколько лет будет протестовать в «Воскресении» против низости продажной любви, в 1870 году без обиняков пишет Страхову, что «б…» необходимы для сохранения семей. Без них в больших городах, где много одиноких людей, множество жен и девушек окажутся обесчещенными. Без проституток большинство мужей вскоре будут не в состоянии выносить своих жен. «Эти несчастные всегда были и есть, и, по-моему, было бы безбожием и бессмыслием допускать, что Бог ошибся, устроив это так, и еще больше ошибся Христос, объявив прощение одной из них». Тем не менее, перечитав письмо, Толстой счел подобную позицию рискованной и решил его не отправлять.

В то время, как он предавался этим размышлениям о роли супруги, его собственная с радостью наблюдала в нем пробуждение вдохновения и отмечала в дневнике 9 декабря 1870 года: «Сегодня в первый раз начал писать, мне кажется серьезно. Не могу выразить, что делалось у него в голове все время его бездействия… Все это время бездействия, по-моему умственного отдыха, его очень мучило. Он говорил, что ему совестно его праздности не только передо мной, но и перед людьми и перед всеми. Иногда ему казалось, что приходит вдохновение, и он радовался…»

Тихонько подходя на цыпочках к двери его кабинета, Соня, как манны небесной, ждала только что вышедших из-под пера страниц, которые он дал бы ей для переписывания. Сгорала от желания быть полезной мужу в работе над новым романом, но не осмеливалась вмешиваться. Однако дни шли, ничего не появлялось, терпение ее было на пределе. Вдруг, вместо того, чтобы передать жене первые главы романа, Толстой объявил, что собирается изучать греческий. Соня решила, что это неудачная шутка, но он был непреклонен. По его просьбе из Москвы вскоре приехал семинарист, и ученик с такой прытью взялся за грамматику и словари, составляя списки слов, читая великих греков, что, несмотря на головные боли, за несколько недель превзошел учителя. Он глотал Ксенофонта и Гомера, открывал для себя Платона и говорил, что от оригиналов, как от родниковой воды, ломит зубы, что, как родники, они наполнены солнцем, но и пылью, наслоениями, которые делают их еще более свежими, в то время как переведенные те же страницы имеют привкус кипяченой или дистиллированной воды. По ночам, во сне, Толстой иногда говорил по-гречески, представлял себя жителем Афин, утопая в снегах Ясной Поляны, мечтал о солнце и белоснежном мраморе. Он эллинизируется не по дням, а по часам, говорила Соня, разрываясь между восхищением и беспокойством, замечала с досадой: «Видно, что ничто его в мире больше не интересует и не радует, как всякое вновь выученное греческое слово и вновь понятый оборот… Успехи его по греческому языку, как кажется по всем расспросам о знании других и даже кончивших курс в университете, оказываются почти невероятно большими».[433] Сам он чувствовал, что возрождается благодаря курсу античной мудрости, и делится с Фетом в письме от 1–6 января: «Но как я счастлив, что на меня Бог наслал эту дурь. Во-первых, я наслаждаюсь, во-вторых, убедился, что из всего истинно прекрасного и простого прекрасного, что произвело слово человеческое, я до сих пор ничего не знал… в-третьих, тому, что я не пишу и писать дребедени многословно, вроде „Войны“, я больше никогда не стану». И провозглашает перед ошеломленной Соней, что писать – просто, трудно – не писать. По ее словам, «мечтает… о произведении столь же чистом, изящном, где не было бы ничего лишнего, как вся древняя греческая литература, как греческое искусство».[434] Был сделан даже небольшой набросок будущего произведения по-гречески. Возможно, пройдет несколько месяцев учебы и он сумеет составить конкуренцию профессору Львову из Московского университета, заставив того признать, что совершил в переводах ошибки? Но огромный труд в таком невероятном темпе не мог не привести к чудовищной усталости – настроение Толстого пожинало плоды его любви к греческому. Соня была снова беременна, а он переживал приступы беспричинной тоски. Она с бóльшим нетерпением ждала его нового произведения, чем он – очередного их ребенка.

Двенадцатого февраля 1871 года на свет появилась маленькая голубоглазая девочка, которую назвали Марией. Роды были тяжелыми, у матери началась родильная горячка. Опасались за ее жизнь. Толстой очень испугался. Но температура спала, боли утихли, Соня встала с постели. Убедившись, что с ней все в порядке, Лев Николаевич обратился к своему здоровью: его беспокоил коленный ревматизм, сухой кашель. Он всегда с легкостью мог убедить себя, что тяжело болен, казалось, смерть принимала самые таинственные очертания, чтобы проникнуть в его тело. В письме Фету от 9 июня, например, говорится: «Не писал Вам давно и не был у Вас оттого, что был и есть болен, сам не знаю чем, но похоже на что-то дурное или хорошее – смотря по тому, как называть конец», и Урусову в конце мая сообщает, что его здоровье «все скверно. Никогда в жизни не испытывал такой тоски. Жить не хочется». Уверенный, что приближается его смертный час, Толстой был все холоднее в отношениях с женой, которая тоже не находила в нем прежнего очарования: «И что-то пробежало между нами, какая-то тень, которая разъединила нас… Я знаю, что во мне переломилась та твердая вера в счастье, которая была. Я потеряла твердость, и теперь какой-то постоянный страх, что что-то случится».

Чтобы вывести мужа из апатии, умоляет последовать советам врачей и поехать, как в 1862 году, под Самару лечиться кумысом. Смягченный тем, что к его недугам отнеслись серьезно, Толстой соглашается, однако из боязни вновь пережить арзамасский кошмар берет с собой не только слугу, но и Сониного брата Степана, которому исполнилось шестнадцать, с ним они были на Бородинском поле.

Из Москвы в Нижний Новгород выехали на поезде, потом пересели на пароход и спустились вниз по Волге, в Самаре наняли экипаж, чтобы добраться до Каралыка. Достигнув цели путешествия, Лев Николаевич был счастлив, узнав через девять лет прежних своих знакомых. Сняли кочевку,[435] которая протекала, вместо кроватей – соломенные подстилки, у них был один стул, стол и кривой буфет. У входа кудахтали куры, ржали кони на привязи. Режим строгий: ни фруктов, ничего мучного, ни соли, только баранина и кумыс. Несколько больных русских старались не терять веры в целительную силу этого напитка. Выпив дневную норму – шесть бутылок, впадали в восхитительное состояние легкого опьянения. Вначале Толстой пожалел о поездке – каждый день к шести часам вечера снова переживал происшедшее в Арзамасе и описывал его жене в тайной надежде избавиться, заставив страдать ее: «С тех пор, как приехал сюда, каждый день в шесть часов вечера начинается тоска, как лихорадка, тоска физическая, ощущение которой я не могу лучше передать, как то, что душа с телом расстается. Душевной тоски о тебе я не позволяю подниматься. И никогда не думаю о тебе и детях, и оттого не позволяю себе думать, что всякую минуту готов думать, а стоит раздуматься, то сейчас уеду. Состояния я своего не понимаю: или я простудился в кибитке в первые холодные ночи, или кумыс мне вреден…»[436]

Утешением стал преподаватель греческого, который оказался среди проходивших курс лечения. С ним вместе они читали греков, Толстой даже нашел, что башкиры «пахнут» Геродотом. «Если ты все сидишь над греками, ты не вылечишься, – пишет ему раздраженно жена. – Они на тебя нагнали эту тоску и равнодушие к жизни настоящей. Недаром это мертвый язык, он наводит на человека и мертвое расположение духа…»[437]

Это наивное утверждение вызвало у Толстого нежность. Снова Соня издалека показалась ему женщиной удивительной. Он отвечает, что письма ее причиняют ему больше боли, чем греческий, не может читать их без слез, весь дрожит, сердце бешено бьется, каждое ее слово для него важно и он перечитывает его бесконечное число раз, любит ее так, что хочется плакать.

Но когда Соне пришла неожиданная мысль послать ему свою фотографию, где она в платке, так как после горячки ей обрили голову, Толстой не смог скрыть разочарования: нашел ее постаревшей, худой и жалкой. Но пишет, что всегда после разлуки портрет или лицо человека, которого больше чем любишь (как он жену), вызывает разочарование, что в его воображении она всегда такая, как есть, лучшая из лучших. И что в конце концов он примирился с этим портретом, и он доставляет ему много радости.

Кумыс ли подействовал, свежий воздух или суровый образ жизни, но Лев Николаевич почувствовал, что обрел равновесие. Стояла страшная жара, но даже ощущение пота под рубашкой доставляло радость. Он завязал знакомство с соседями: учил преподавателя греческого прыгать через веревку, товарищ прокурора рассказывал ему о работе судов, молодой помещик развлекал воспоминаниями об охоте. Толстой вновь вошел во вкус к жизни, купил лошадь и собаку и стрелял в степи дроф и уток, которые были там в изобилии.

Потом они со Степаном посетили окрестные городки и даже доехали до Бузулука, где проходила ярмарка, на которую стекались представители народностей, населявших этот регион: русские, казаки, башкиры, киргизы в праздничных костюмах, Толстой разговаривал со всеми. Недалеко отсюда познакомился с молоканами и посетил отшельника, жившего в пещере, с которым беседовал о Священном Писании. Вдруг ему снова пришла мысль о покупке имения в этих краях – земля была очень дешевая, а климат превосходным. Здесь можно было бы проводить лето всей семьей. Одно имение как раз продавалось с 2500 десятинами земли, просили за него 20 тысяч рублей. Искушение было слишком велико, Лев Николаевич предупредил жену о готовящейся удачной сделке и дал приказания нотариусу. Сделка была заключена девятого сентября.

Поздоровевший и ободренный скорой покупкой земли, Толстой вернулся второго августа в Ясную, где при виде жены и детей все благотворные результаты его путешествия развеялись как дым. Охватило полное безразличие к окружающему миру. Соня не знала, как вести себя, видя лишенное жизни лицо мужа, и делится с сестрой в письме от 15 сентября: Левочка повторяет, что для него все кончено, что он скоро умрет, ничто его больше не радует и что ничего больше не ждет от жизни. Но нашелся человек, способный поднять ему настроение, – в Ясную Поляну приехал восторженный почитатель Страхов, под градом его похвал Толстой вновь засиял. После этого визита переписка их стала еще активнее. Страхов в своих посланиях говорил, что ото Льва Николаевича, как и от его произведений, исходит свет, утверждал, что для него самого нет лучше известия, чем знать, что у Толстого все в порядке и он с удовольствием пишет, уверял, что относится к нему с тем большей теплотой, чем чаще они встречаются. Страхов убеждал, что даже если Толстой ничего больше не напишет, он все равно останется автором самого глубокого и самобытного произведения русской литературы, и когда Российская империя прекратит свое существование, другие народы сумеют почувствовать то, что испытывал русский при чтении «Войны и мира». Заявлял, что вряд ли найдется человек, который любит и понимает писателя так, как он, что Ясная Поляна его мекка.

Лев Николаевич не всегда разделял взгляды Страхова. Тот недавно опубликовал философский труд, в котором говорил, что человек – создание самое совершенное в природе, центр мироздания. Толстой возражал, что зоологическое превосходство человека относительно, так как существует оно с точки зрения самого человека, что, по его мнению, и мушку можно считать вершиной творения. Не мог согласиться и с мыслью Страхова, что человек обладает органическим превосходством, а потому призван преуспеть. Человек приходит в мир, полагал Толстой, чтобы попытаться возвысить свою душу подчинением моральным законам, исповедуя великую религию (христианство или буддизм) и проповедуя добро.

Несомненно под влиянием этих размышлений Лев Николаевич решил вернуться к педагогической деятельности, которую оставил в 1863 году. Еще в 1868-м он встретил в Москве американского консула Скайлера, который рассказал о методиках обучения в его стране и подарил книгу для чтения, используемую в школах. Вдохновленный ею, Толстой с 1870 по 1872 год работал над своей «Азбукой». Этот почти 800-страничный труд разделен был на четыре части и включал двести простых для понимания рассказов: историй о собаках автора, адаптированных китайских и персидских сказок, переводов басен Эзопа, народных сказаний, эпизодов из «Отверженных» и выдержек из Плутарха. В дополнение к «литературной» части Толстой предлагал новую методику обучения арифметике. Он увлекся астрономией и проводил ночи, наблюдая за звездами. Огромная работа отнимала все силы. «Если будет какое-то достоинство в статьях „Азбуки“, то оно будет заключаться в простоте и ясности рисунка и штриха, то есть языка»,[438] – вот его мнение, изложенное в письме Страхову. Александрин Толстой Лев Николаевич признавался: «Гордые мечты мои об этой „Азбуке“ вот какие: по этой „Азбуке“ только будут учиться два поколения русских всех детей от царских до мужицких, и первые впечатления поэтические получат из нее, и что, написав эту „Азбуку“, мне можно будет спокойно умереть».[439] Страхов из дружеского расположения согласился взять на себя корректуру гранок. Толстой рассчитывал на доход от издания книги, необходимый для обеспечения семьи и приобретения земель, и одновременно опасался, что его труд, столь отличный от принятых методик обучения, вызовет раздражение профессиональных педагогов. Продажа менее 36 000 экземпляров в течение года казалась ему финансовым крахом.

«Издавая „Войну и мир“, я знал, что она исполнена недостатков, но знал, что она будет иметь тот самый успех, какой она имела, – признавался он Страхову, – а теперь вижу очень мало недостатков в „Азбуке“, знаю ее огромное преимущество над всеми такими книгами и не жду успеха, именно того, который должна иметь учебная книга».[440] Толстой оказался прав: большинство критиков восстали против предложенной им системы, возмущались, что посмел отказаться от фонетического метода обучения грамоте, который в то время был чрезвычайно популярен. В «Санкт-Петербургских ведомостях» П. Н. Полевой называл преступным мнение, будто школьник, искренне верящий, что Земля покоится на трех китах, разумнее того, кто знает, что Земля вертится, будучи не способным ни понять это, ни объяснить. Сожалел, что талантливый писатель, автор стольких замечательных книг, тратит время на «Азбуку», которая никому не пригодится. Другие журналисты высмеивали простоту сюжетов и стиля, нравоучительность книги. Но потихоньку широкая публика, воспитатели, семьи заинтересовались ею, переиздания следовали одно за другим, и, подводя итоги в конце своей жизни, Толстой обнаружил, что было продано более миллиона экземпляров раскритикованной всеми «Азбуки».

Еще не закончив составление учебника, Лев Николаевич решил испробовать свою систему на деревенских мальчишках, но теперь школа была расположена не в соседнем помещении, как когда-то, а в самом доме. Собрались тридцать пять ребятишек, учителями были сам автор, его жена и дети – восьмилетний Сергей и семилетняя Татьяна. Тринадцатого июня Софья Андреевна родила сына, Петю, но Толстой, привыкший уже к этому, больше не волновался и сообщал о событии в письме Страхову между прочим: «Я тотчас же принялся за бумаги и кончил бы все уже к нынешнему дню, если бы не роды жены. (Вчера она родила сына.) На днях пришлю вам рукопись…»[441]

Казалось, ничто не в силах отвлечь его от нового педагогического опыта. Ребятня собиралась то в прихожей, то в столовой, под лестницей, в новом кабинете писателя, который только что построили. Как и десять лет назад, Лев Николаевич восседал посреди своих «ангелов» с сопливыми носами и грязными руками – та же непринужденность и свобода в их взаимоотношениях, что и прежде: все говорили или пытались отвечать одновременно, смеялись, развлекались, набираясь понемногу знаний. Толстой уверял, что, видя этих оборванных, тщедушных ребятишек с ясными голубыми глазами, в которых отражается чистая душа, его охватывает ужас, как если бы он увидел тонущего человека.

Чтобы продемонстрировать успешность своей методики, пригласил десяток учителей провести в его школе неделю. В целях чистоты эксперимента из ближайших деревень привели детей, которые были совершенно не обучены грамоте – следовало выяснить, за какое время они смогут освоить чтение и письмо, пользуясь «Азбукой». Результаты оказались обнадеживающими, и приободренный Толстой стал подумывать о создании своего рода высшей школы для тех детей из народа, кто хотел продолжать учиться, не меняя своего образа жизни, «университета в лаптях», где для тружеников земли преподавали бы высшую математику и иностранные языки. Не хватало только средств. Но предводитель уездного дворянства Самарин сообщил Толстому, что земство располагает кредитом в 30 тысяч рублей, выделенным на нужды образования. Перспектива получить субсидию показалась писателю-педагогу настолько привлекательной, что он даже решился на выборы в земство, хотя административная работа нисколько его не прельщала. Однако оказалось, что сумма кредита – всего 10 000 рублей, и большинством голосов в земстве было решено выделить их на выплату стипендий в Тульской женской гимназии.

Неуспех этот не отвратил Льва Николаевича от его планов, рассчитывая обезоружить оппонентов своей методики, он счел необходимым выступить в ее защиту перед «Комитетом грамотности» в Москве. В назначенный день вошел в зал заседаний, где присутствовали тридцать преподавателей, как переступил бы порог клетки со львами. Впрочем, львы оказались стары и благодушны: после ворчания в адрес возмутителя спокойствия решили, что его методики будут опробованы в одной из московских школ для неграмотных рабочих. В день испытания в городе стояла страшная жара, измученные ученики остались глухи к порывам своего преподавателя. Опыт признан был малоубедительным, выбрали еще две фабричных школы: в одной применяли модную фонетическую методику, в другой – предложенную Толстым. После семи недель обучения специальная комиссия констатировала, что в целом дети в первой из них продвинулись гораздо дальше. Но никакого решения принято не было, вопрос остался в подвешенном состоянии, и писатель решил продолжить дебаты в прессе. Его открытое письмо Шатилову, где утверждалось, что единственным критерием обучения служит свобода, опубликовали «Отечественные записки». Оно вызвало гнев одних и восхищение других. Одновременно Лев Николаевич начал подготовку новой «Азбуки», которая должна была дать возможность ознакомиться как можно с большим числом разных предметов при минимальных затратах времени и сил. Казалось, он в одиночку сражается со всеми чиновниками империи. С трудом удалось выкроить время, чтобы уладить дела с покупкой имения в Самарской губернии и заодно попить там целительного кумыса.