23 ноября 1865 г.*
Нет дня, чтобы душа не ныла, Не изнывала б о былом — Искала слов, не находила — И сохла, сохла с каждым днем, — Как тот, кто жгучею тоскою Томился по краю родном И вдруг узнал бы, что волною Он схоронен на дне морском. "Как ни бесилося злоречье…"
Как ни бесилося злоречье*, Как ни трудилося над ней, Но этих глаз чистосердечье — Оно всех демонов сильней. Все в ней так искренно и мило, Так все движенья хороши; Ничто лазури не смутило Ее безоблачной души. К ней и пылинка не пристала От глупых сплетней, злых речей; И даже клевета не смяла Воздушный шелк ее кудрей. Графине А. Д. Блудовой*
Как жизнь ни сделалась скуднее, Как ни пришлось нам уяснить То, что нам с каждым днем яснее, Что пережить — не значит жить… Во имя милого былого, Во имя вашего отца — Дадим же мы друг другу слово: Не изменяться до конца. "Так! Он спасен! Иначе быть не может!.."
Так! Он спасен — иначе быть не может!* И чувство радости по Руси разлилось… Но посреди молитв, средь благодарных слез, Мысль неотступная невольно сердце гложет: Все этим выстрелом, все в нас оскорблено! И оскорблению как будто нет исхода: Легло, увы! легло позорное пятно На всю историю Российского народа! "Когда сочувственно на наше слово…"
Когда сочувственно на наше слово* Одна душа отозвалась — Не нужно нам возмездия иного, Довольно с нас, довольно с нас… Князю Суворову*
Два разнородные стремленья В себе соединяешь ты — Юродство без душеспасенья И шутовство без остроты. Сама природа, знать, хотела Тебя устроить и обречь На безответственное дело, На безнаказанную речь. "И в божьем мире то ж бывает…"
И в Божьем мире то ж бывает*, И в мае снег идет порой, А все ж Весна не унывает И говорит: «Черед за мной!..» Бессильна, как она ни злися, Несвоевременная дурь, — Метели, вьюги улеглися, Уж близко время летних бурь. "Когда расстроенный кредит…"
Когда расстроенный кредит* Не бьется кое-как, А просто на мели сидит, Сидит себе как рак,— Кто ж тут спасет, кто пособит? Ну кто ж, коль не моряк. "Тихо в озере струится…"
Тихо в озере струится* Отблеск кровель золотых, Много в озеро глядится Достославностей былых — Жизнь играет, солнце греет, Но под нею и под ним Здесь былое чудно веет Обаянием своим. Солнце светит золотое, Блещут озера струи… Здесь великое былое Словно дышит в забытьи; Дремлет сладко, беззаботно, Не смущая дивных снов И тревогой мимолетной Лебединых голосов… "Не гробовой его покров…"
На гробовой его покров* Мы, вместо всех венков, кладем слова простые: Не много было б у него врагов, Когда бы не твои, Россия. "Когда дряхлеющие силы…"
Когда дряхлеющие силы* Нам начинают изменять И мы должны, как старожилы, Пришельцам новым место дать, — Спаси тогда нас, добрый гений, От малодушных укоризн, От клеветы, от озлоблений На изменяющую жизнь; От чувства затаенной злости На обновляющийся мир, Где новые садятся гости За уготованный им пир; От желчи горького сознанья, Что нас поток уж не несет И что другие есть призванья, Другие вызваны вперед; Ото всего, что тем задорней, Чем глубже крылось с давних пор, — И старческой любви позорней Сварливый старческий задор. "Небо бледно-голубое…"
Небо бледно-голубое* Дышит светом и теплом И приветствует Петрополь Небывалым сентябрем. Воздух, полный теплой влаги, Зелень свежую поит И торжественные флаги Тихим веяньем струит. Блеск горячий солнце сеет Вдоль по невской глубине — Югом блещет, югом веет, И живется как во сне. Все привольней, все приветней Умаляющийся день — И согрета негой летней Вечеров осенних тень. Ночью тихо пламенеют Разноцветные огни — Очарованные ночи, Очарованные дни… Словно строгий чин природы Уступил права свои Духу жизни и свободы, Вдохновениям любви… Словно, ввек ненарушимый, Был нарушен вечный строй И любившей и любимой Человеческой душой… В этом ласковом сиянье, В этом небе голубом — Есть улыбка, есть сознанье, Есть сочувственный прием. И святое умиленье С благодатью чистых слез К нам сошло, как откровенье — И во всем отозвалось… Небывалое доселе Поднял вещий наш народ — И Дагмарина неделя Перейдет из рода в род. "Умом Россию не понять…"
Умом — Россию не понять*, Аршином общим не измерить. У ней особенная стать — В Россию можно только верить. "Великий день Карамзина…"
Великий день Карамзина* Мы, поминая братской тризной, — Что скажем здесь, перед отчизной, На что б откликнулась она? Какой хвалой благоговейной, Каким сочувствием живым Мы этот славный день почтим — Народный праздник и семейный — Какой пошлем тебе привет — Тебе, наш чистый, добрый гений, Средь колебаний и сомнений Многотревожных этих лет — При этой смеси безобразной Бессильной правды, дерзкой лжи, Так ненавистной для души — Высокой и ко благу страстной Души, какой твоя была, Как здесь она еще боролась — Но на призывный Божий голос Неудержимо к цели шла? Мы скажем: будь нам путеводной, Будь вдохновительной звездой — Свети в наш сумрак роковой, Дух целомудренно-свободный, Умевший все совокупить В ненарушимом полном строе, Все человечески-благое, И русским чувством закрепить — Умевший, не сгибая выи Пред обаянием венца, Царю быть другом до конца И верноподданным России. "Ты долго ль будешь за туманом…"
Ты долго ль будешь за туманом* Скрываться, Русская звезда, Или оптическим обманом Ты обличишься навсегда? Ужель, навстречу жадным взорам, К тебе стремящимся в ночи, Пустым и ложным метеором Твои рассыплются лучи? Все гуще мрак, все пуще горе, Все неминуемей беда — Взгляни, чей флаг там гибнет в море, Проснись — теперь иль никогда. "Хотя б она сошла с лица земного…"
Хотя б она сошла с лица земного*, В душе царей для правды есть приют. Кто не слыхал торжественного слова? Века векам его передают. И что ж теперь? Увы, что видим мы? Кто приютит, кто призрит гостью Божью? Ложь, злая ложь растлила все умы, И целый мир стал воплощенной ложью!.. Опять Восток дымится свежей кровью, Опять резня… повсюду вой и плач, И снова прав пирующий палач, А жертвы… преданы злословью! О, этот век, воспитанный в крамолах, Век без души, с озлобленным умом, На площадях, в палатах, на престолах — Везде он правды личным стал врагом! Но есть еще один приют державный, Для правды есть один святой алтарь: В твоей душе он, царь наш православный, Наш благодушный, честный русский царь! В Риме*
Средь Рима древнего сооружалось зданье — То Нерон* воздвигал дворец свой золотой; Под самою дворца гранитною пятой Былинка с кесарем вступила в состязанье: «Не уступлю тебе, знай это, царь земной, И ненавистное твое я сброшу бремя». — Как, мне не уступить? Мир гнется подо мной. — «Весь мир тебе слугой, а мне слугою — время». "Над Россией распростертой…"
Над Россией распростертой* Встал внезапною грозой Петр, по прозвищу четвертый, Аракчеев же второй. "Как этого посмертного альбома…"
Как этого посмертного альбома* Мне дороги заветные листы, Как все на них так родственно-знакомо, Как полно все душевной теплоты! Как этих строк сочувственная сила Всего меня обвеяла былым! Храм опустел, потух огонь кадила, Но жертвенный еще курится дым. "И дым отечества нам сладок и приятен…"
«И дым отечества нам сладок и приятен!*» — Так поэтически век прошлый говорит. А в наш — и сам талант все ищет в солнце пятен, И смрадным дымом он отечество коптит! Дым*
Здесь некогда, могучий и прекрасный, Шумел и зеленел волшебный лес,— Не лес, а целый мир разнообразный, Исполненный видений и чудес. Лучи сквозили, трепетали тени; Не умолкал в деревьях птичий гам; Мелькали в чаще быстрые олени, И ловчий рог взывал по временам. На перекрестках, с речью и приветом, Навстречу к нам, из полутьмы лесной, Обвеянный каким-то чудным светом, Знакомых лиц слетался целый рой. Какая жизнь, какое обаянье, Какой для чувств роскошный, светлый пир! Нам чудились нездешние созданья, Но близок был нам этот дивный мир. И вот опять к таинственному лесу Мы с прежнею любовью подошли. Но где же он? Кто опустил завесу, Спустил ее от неба до земли? Что это? Призрак, чары ли какие? Где мы? И верить ли глазам своим? Здесь дым один, как пятая стихия, Дым — безотрадный, бесконечный дым! Кой-где насквозь торчат по обнаженным Пожарищам уродливые пни, И бегают по сучьям обожженным С зловещим треском белые огни… Нет, это сон! Нет, ветерок повеет И дымный призрак унесет с собой… И вот опять наш лес зазеленеет… Все тот же лес, волшебный и родной. Славянам
("Привет вам задушевный, братья…")*
Привет вам задушевный, братья Со всех Славянщины концов, Привет наш всем вам, без изъятья! Для всех семейный пир готов! Недаром вас звала Россия На праздник мира и любви; Но знайте, гости дорогие, Вы здесь не гости, вы — свои! Вы дома здесь, и больше дома, Чем там, на родине своей, — Здесь, где господство незнакомо Иноязыческих властей, Здесь, где у власти и подда́нства Один язык, один для всех, И не считается Славянство За тяжкий первородный грех. Хотя враждебною судьбиной И были мы разлучены, Но все же мы народ единый, Единой матери сыны; Но все же братья мы родные. Вот, вот что ненавидят в нас: Вам не прощается Россия, России не прощают вас! Смущает их, и до испугу, Что вся славянская семья В лицо и недругу и другу Впервые скажет: — Это я! При неотступном вспоминаньи О длинной цепи злых обид Славянское самосознанье, Как Божья кара, их страшит! Давно на почве европейской, Где ложь так пышно разрослась, Давно наукой фарисейской Двойная правда создалась: Для них — закон и равноправность, Для нас — насилье и обман, И закрепила стародавность Их как наследие славян. И то, что длилося веками, Не истощилось и поднесь, И тяготеет и над нами — Над нами, собранными здесь… Еще болит от старых болей Вся современная пора… Не тронуто Коссово поле*, Не срыта Белая Гора*! А между нас — позор немалый, — В славянской, всем родной среде, Лишь тот ушел от их опалы И не подвергся их вражде, Кто для своих всегда и всюду Злодеем был передовым: Они лишь нашего Иуду Честят лобзанием своим. Опально-мировое племя, Когда же будешь ты народ? Когда же упразднится время Твоей и розни и невзгод, И грянет клич к объединенью, И рухнет то, что делит нас?.. Мы ждем и верим Провиденью — Ему известны день и час… И эта вера в правду Бога Уж в нашей не умрет груди, Хоть много жертв и горя много Еще мы видим впереди… Он жив — Верховный Промыслитель, И суд Его не оскудел, И слово «Царь-Освободитель» За русский выступит предел. Славянам ("Они кричат, они грозятся…")*
Man muß die Slaven an die Mauer drücken[7]
Они кричат, они грозятся: «Вот к стенке мы славян прижмем!» Ну, как бы им не оборваться В задорном натиске своем!.. Да, стенка есть — стена большая,— И вас не трудно к ней прижать. Да польза-то для них какая? Вот, вот что трудно угадать. Ужасно та стена упруга, Хоть и гранитная скала, — Шестую часть земного круга Она давно уж обошла… Ее не раз и штурмовали — Кой-где сорвали камня три, Но напоследок отступали С разбитым лбом богатыри… Стоит она, как и стояла, Твердыней смотрит боевой: Она не то чтоб угрожала, Но… каждый камень в ней живой. Так пусть же с бешеным напором Теснят вас немцы и прижмут К ее бойницам и затворам, — Посмотрим, что они возьмут! Как ни бесись вражда слепая, Как ни грози вам буйство их — Не выдаст вас стена родная, Не оттолкнет она своих. Она расступится пред вами И, как живой для вас оплот, Меж вами станет и врагами И к ним поближе подойдет. "Напрасный труд — нет, их не вразумишь…"
Напрасный труд — нет, их не вразумишь*. Чем либеральней, тем они пошлее, Цивилизация — для них фетиш, Но недоступна им ее идея. Как перед ней ни гнитесь, господа, Вам не снискать признанья от Европы: В ее глазах вы будете всегда Не слуги просвещенья, а холопы. К портрету государственного канцлера, князя А. М. Горчакова*
В те дни кроваво-роковые*, Когда, прервав борьбу свою, В ножны вложила меч Россия — Свой меч, иззубренный в бою, — Он Волей призван был верховной Стоять на страже, — и он стал* — И бой упорный, бой неровный — Один — с Европой продолжал. И вот двенадцать лет уж длится Упорный поединок тот — Иноплеменный мир дивится, Но Русь легко его поймет. Он, первый, угадал в чем дело, — И им, впервые, Русский Дух Союзной силой признан смело — И вот венец его заслуг. "Lorsqu'un noble prince, en ces jours de demence"
Lorsqu’un noble prince, en ces jours de démence*, Decort de sa main le bourreau des Chrétiens, — Pourrait-on dire encore, ainsi qu’aux temps anciens: «Honny soit qui mal y pense»? <См. перевод>* "Как ни тяжел последний час…"
Как ни тяжел последний час* — Та непонятная для нас Истома смертного страданья, — Но для души еще страшней Следить, как вымирают в ней Все лучшие воспоминанья… "Свершается заслуженная кара…"
Свершается заслуженная кара* За тяжкий грех, тысячелетний грех… Не отвратить, не избежать удара — И правда Божья видима для всех. То Божьей правды праведная кара, И ей в отпор чью помощь ни зови, Свершится суд… и папская тиара* В последний раз купается в крови. А ты — ее носитель неповинный, Спаси тебя Господь и отрезви — Молись Ему, чтобы твои седины Не осквернились в пролитой крови… По прочтении депеш императорского кабинета, напечатанных в "Journal de St.-Pétersbourg"*
Когда свершится искупленье И озарится вновь Восток — О, как поймут тогда значенье Великодушных этих строк. Как первый, яркий луч денницы, Коснувшись их — озолотит Все эти вещие страницы И для потомства освятит. И в излияньи чувств народных — Как Божья чистая роса — Племен признательно-свободных На них затеплится слеза… Они раскроют для потомства, Как, сильны верою живой, Всем видам лжи и вероломства Отпор мы дали роковой… На них записана вся повесть О том, что́ было и что́ есть — Изобличив Европы совесть, Они спасли России честь. "Печати русской доброхоты…"
Печати русской доброхоты*, Как всеми вами, господа, Тошнит ее — но вот беда, Что дело не дойдет до рвоты. Июнь 1868 г.*
Опять стою я над Невой, И снова, как в былые годы, Смотрю и я, как бы живой, На эти дремлющие воды. Нет искр в небесной синеве, Все стихло в бледном обаянье, Лишь по задумчивой Неве Струится лунное сиянье. Во сне ль все это снится мне, Или гляжу я в самом деле, На что при этой же луне С тобой живые мы глядели? Пожары*
Широко, необозримо, Грозной тучею сплошной, Дым за дымом, бездна дыма Тяготеет над землей. Мертвый стелется кустарник, Травы тлятся, не горят, И сквозит на крае неба Обожженных елей ряд. На пожарище печальном Нет ни искры, дым один, — Где ж огонь, злой истребитель, Полномочный властелин? Лишь украдкой, лишь местами, Словно красный зверь какой, Пробираясь меж кустами, Пробежит огонь живой! Но когда наступит сумрак, Дым сольется с темнотой, Он потешными огнями Весь осветит лагерь свой. Пред стихийной вражьей силой Молча, руки опустя, Человек стоит уныло, Беспомощное дитя. "В небе тают облака…"
В небе тают облака*, И, лучистая на зное, В искрах катится река, Словно зеркало стальное… Час от часу жар сильней, Тень ушла к немым дубровам, И с белеющих полей Веет запахом медовым. Чудный день! Пройдут века — Так же будут, в вечном строе, Течь и искриться река И поля дышать на зное. Михаилу Петровичу Погодину*
Стихов моих вот список безобразный — Не заглянув в него, дарю им вас, Не совладал с моею ленью праздной, Чтобы она хоть вскользь им занялась… В наш век стихи живут два-три мгновенья, Родились утром, к вечеру умрут… О чем же хлопотать? Рука забвенья* Как раз свершит свой корректурный труд. Памяти Е. П. Ковалевского*
И вот в рядах отечественной рати Опять не стало смелого бойца — Опять вздохнут о горестной утрате Все честные, все русские сердца. Душа живая, он необоримо Всегда себе был верен и везде — Живое пламя, часто не без дыма Горевшее в удушливой среде… Но в правду верил он, и не смущался, И с пошлостью боролся весь свой век, Боролся — и ни разу не поддался… Он на Руси был редкий человек. И не Руси одной по нем сгрустнется — Он дорог был и там, в земле чужой, — И там, где кровь так безотрадно льется, Почтут его признательной слезой. Мотив Гейне*
Если смерть есть ночь, если жизнь есть день — Ах, умаял он, пестрый день, меня!.. И сгущается надо мною тень, Ко сну клонится голова моя… Обессиленный, отдаюсь ему… Но все грезится сквозь немую тьму — Где-то там, над ней, ясный день блестит И незримый хор о любви гремит… "Вы не родились поляком…"
Вы не родились поляком*, Хоть шляхтич вы по направленью, А русский вы — сознайтесь в том — По Третьему лишь отделенью… Слуга влиятельных господ, С какой отвагой благородной Громите речью вы свободной Всех тех, кому зажали рот! Недаром вашим вы пером Аристократии служили — В какой лакейской изучили Вы этот рыцарский прием? "Нет не могу я видеть вас…"
«Нет, не могу я видеть вас*…» — Так говорил я в самом деле, И не один, а сотню раз, — А вы — и верить не хотели. В одном доносчик мой неправ — Уж если доносить решился, Зачем же, речь мою прервав, Он досказать не потрудился? И нынче нудит он меня — Шутник и пошлый и нахальный — Его затею устраня, Восстановить мой текст буквальный. Да, говорил я, и не раз — То не был случай одинокий — Мы все не можем видеть вас — Без той сочувственно-глубокой Любви сердечной и святой. С какой — как в этом не сознаться? — Своею лучшею звездой Вся Русь привыкла любоваться. 14-ое февраля 1869*
Великий день Кирилловой кончины — Каким приветствием сердечным и простым Тысячелетней годовщины Святую память мы почтим? Какими этот день запечатлеть словами, Как не словами, сказанными им, Когда, прощаяся и с братом и с друзьями, Он нехотя свой прах тебе оставил, Рим… Причастные его труду Чрез целый ряд веков, чрез столько поколений, И мы, и мы его тянули борозду Среди соблазнов и сомнений, И в свой черед, как он, не довершив труда, И мы с нее сойдем — и словеса святые Его воспомянув — воскликнем мы тогда: «Не изменяй себе, великая Россия! Не верь, не верь чужим, родимый край, Их ложной мудрости иль наглым их обманам, И как святой Кирилл, и ты не покидай Великого служения Славянам»… "Нам не дано предугадать…"
Нам не дано предугадать*, Как слово наше отзовется, — И нам сочувствие дается, Как нам дается благодать… "Две силы есть — две роковые силы…"
Две силы есть — две роковые силы*, Всю жизнь свою у них мы под рукой, От колыбельных дней и до могилы, — Одна есть Смерть, другая — Суд людской. И та и тот равно неотразимы, И безответственны и тот и та, Пощады нет, протесты нетерпимы, Их приговор смыкает всем уста… Но Смерть честней — чужда лицеприятью, Не тронута ничем, не смущена, Смиренную иль ропщущую братью — Своей косой равняет всех она. Свет не таков: борьбы, разноголосья — Ревнивый властелин — не терпит он, Не косит сплошь, но лучшие колосья Нередко с корнем вырывает вон. И горе ей — увы, двойное горе, — Той гордой силе, гордо-молодой, Вступающей с решимостью во взоре, С улыбкой на устах — в неравный бой, Когда она, при роковом сознанье Всех прав своих, с отвагой красоты, Бестрепетно, в каком-то обаянье Идет сама навстречу клеветы, Личиною чела не прикрывает, И не дает принизиться челу, И с кудрей молодых, как пыль, свевает Угрозы, брань и страстную хулу, — Да, горе ей — и чем простосердечней, Тем кажется виновнее она… Таков уж свет: он там бесчеловечней, Где человечно-искренней вина. 11-ое мая 1869*
Нас всех, собравшихся на общий праздник снова, Учило нынче нас Евангельское Слово В своей священной простоте: «Не утаится Град от зрения людского, Стоя на Горней высоте». Будь это и для нас возвещено не всуе — Заветом будь оно и нам — И мы, великий день здесь братски торжествуя, Поставим наш союз на высоту такую, Чтоб всем он виден был — всем братским племенам. "Как насаждения Петрова…"
Как насаждения Петрова*, В Екатерининской долине* Деревья пышно разрослись — Так насаждаемое ныне, Здесь русское живое слово Расти и глубже коренись. О. И. Орловой-Давыдовой*
Здесь, где дары судьбы освящены душой, Оправданы благотвореньем, Невольно человек мирится здесь с судьбой, Душа сознательно дружится с Провиденьем. Андрею Николаевичу Муравьеву*
Там, где на высоте обрыва Воздушно-светозарный храм Уходит выспрь — очам на диво — Как бы парящий к небесам, Где Первозванного Андрея Еще поднесь сияет крест — На небе киевском белея, Святой блюститель этих мест — К стопам его свою обитель Благоговейно прислоня, Живешь ты там — не праздный житель — На склоне трудового дня. И кто бы мог, без умиленья, И ныне не почтить в тебе Единство жизни и стремленья И твердость стойкую в борьбе? Да, много, много испытаний Ты перенес и одолел… Живи ж не в суетном сознанье Заслуг своих и добрых дел — Но для любви, но для примера, Да убеждаются тобой, Что может действенная вера И мысли неизменной строй. В деревне*
Что за отчаянные крики, И гам, и трепетанье крыл? Кто этот гвалт безумно-дикий Так неуместно возбудил? Ручных гусей и уток стая Вдруг одичала и летит, Летит — куда, сама не зная, И как шальная голосит. Какой внезапною тревогой Звучат все эти голоса! Не пес, а бес четвероногий, Бес, обернувшийся во пса, В порыве буйства, для забавы, Самоуверенный нахал, Смутил покой их величавый И их размыкал, разогнал! И словно сам он, вслед за ними, Для довершения обид, С своими нервами стальными, На воздух взвившись, полетит! Какой же смысл в движеньи этом? Зачем вся эта трата сил? Зачем испуг таким полетом Гусей и уток окрылил? Да, тут есть цель! В ленивом стаде Замечен страшный был застой, И нужен стал, прогресса ради, Внезапный натиск роковой, — И вот благое провиденье С цепи спустило сорванца, Чтоб крыл своих предназначенье Не позабыть им до конца. Так современных проявлений Смысл иногда и бестолков, — Но тот же современный гений Всегда их выяснить готов. Иной — ты скажешь — просто лает, А он свершает высший долг, — Он, осмысляя, развивает Утиный и гусиный толк! Чехам от московских славян*
На ваши, братья, празднества́*, Навстречу вашим ликованьям, Навстречу вам идет Москва С благоговейным упованьем. В среду восторженных тревог, В разгар великого волненья, Приносит вам она залог, Залог любви и единенья. Примите же из рук ея То, что́ и вашим прежде было, Что́ старочешская семья* Такой ценой себе купила, Такою страшною ценой, Что память эта и поныне — И вашей лучшею святыней, И вашей жизненной струей. Примите Чашу! Всем звездой В ночи судеб она светила И вашу немощь возносила Над человеческой средой. О, вспомните, каким она Была вам знаменьем любимым, И что в костре неугасимом Она для вас обретена. И этой-то великой мзды, Отцов великих достоянья, За все их тяжкие труды, За все их жертвы и страданья, Себя лишать даете вы Иноплеменной дерзкой ложью*, Даете ей срамить, увы, И честь отцов и правду Божью. И долго ль, долго ль этот плен, Из всех тягчайший, плен духовный, Еще сносить ты осужден, О чешский люд единокровный? Нет, нет, недаром благодать На вас призвали предки ваши, И будет вам дано понять, Что нет спасенья вам без Чаши. Она лишь разрешит вконец Загадку вашего народа: В ней и духовная свобода, И единения венец. Придите ж к дивной Чаше сей, Добытой лучшей вашей кровью*, Придите, приступите к ней С надеждой, верой и любовью. "Природа — сфинкс. И тем она верней…"
Природа — Сфинкс. И тем она верней* Своим искусом губит человека, Что, может статься, никакой от века Загадки нет и не было у ней. "Как нас ни угнетай разлука…"
Как нас ни угнетай разлука*, Но покоряемся мы ей — Для сердца есть другая мука, Невыносимей и больней. Пора разлуки миновала, И от нее в руках у нас Одно осталось покрывало, Полупрозрачное для глаз. И знаем мы: под этой дымкой Все то, по чем душа болит, Какой-то странной невидимкой От нас таится — и молчит. Где цель подобных искушений? Душа невольно смущена, И в колесе недоумений Вертится нехотя она. Пора разлуки миновала, И мы не смеем, в добрый час, Задеть и сдернуть покрывало, Столь ненавистное для нас! Современное*
